Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)
Тогда в трактире, лениво ковыряя ложкой пересушенного жареного леща, лежавшего передним на оловянной тарелке, Камчатка пытался мысленно напомнить приятелю, чтобы спросил, на каком жилье[7] поместился доктор Евлих. Дворец на три жилья; в верхнем, дело ясное, покои государыни, в то время как каморки сторожей и коменданта, понятно, на первом, людском. А придворный лейб-лекарь, спрашивается, где? Гнус, угощая нового дружка пристально и сам понемножку набираясь, о сем важном моменте явно позабыл. Оставалось одно средство.
Камчатка задрал голову и дурным голосом пропел:
– Ох, жилье, жилье, милый мой домок!
И тут же уронил голову на стол, незаметно отодвинув тарелку. Нос его уткнулся в воняющую сивухой жирную столешницу, а справа в ноздри ударил смрад от леща, по словам трактирного служителя, пойманного им лично в Сетуни сегодня на рассвете. Однако страдания чистюли Камчатки оказались не напрасны. Приятель таки понял его, но не придумал ничего лучшего, чем спросить:
– Никогда не мог понять, как можно жить в таком высоком строении… У тебя голова-то на лестницах не кружится ли?
– А и нет, друг ты мой вновь обретенный Лахудра, да и с чего ей кружиться? Мы, нынешние дворцовые жители, теперь все в нижнем жилье пребываем, в подклете, если по-простому, а и там есть незанятые покои… Дай лучше тебе про хозяйку, про докторшу Марту Францевну еще расскажу – забавно, право… Вт подходит она ко мне и белою своей ручкой ряску на мне, что юбку на девке, берет и с великим смельством задирает…
На конце мочала начинай сначала… Камчатка решил, что услышал достаточно, и покинул трактир, озаботившись на всякий случай, чтобы докторский служитель его так и не увидел.
В ближайшую среду, как только сгустились сумерки, сперва сам Камчатка, потом его приятель Степка, державшийся сзади саженях в двадцати, медленно прошлись под окнами дворца. Парадная стена дворца новомодно выходила прямо на улицу, что для воров создавало дополнительное удобство. Свет мерцал в четырех окнах черной по ночи громадины, никто не окликнул и не шугнул злоумышленников от стены. Оба внимательно прислушались к голосам дворцовых жителей, а потом, сойдясь на перекрестке, сравнили и обсудили свои впечатления.
Сошлись на том, что голос чудилы-семинариста доносился из четвертого окошка справа, а про солдата-бедолагу хором пели за окном слева у парадного крыльца, то есть в бывшей кордегардии, занятой, надо полагать, сторожами. Дело застопорилось отсутствием главного исполнителя – достаточно тонкого в плечах и ловкого, чтобы проскользнуть в окно, а главное, смелого и настолько расторопного, чтобы правильно обделать все дела внутри. Ванька на эту ключевую должность подходил замечательно и по всем статьям. И Камчатка решил поспешить, потому как знал, что нельзя задуманное воровское дело откладывать до бесконечности: если ты в нем не один, обязательно кто-то проболтается, а если даже и один, что редко удастся, могут стать смертельно опасными изменившиеся со времени разведки обстоятельства. Доктор перестанет принимать на ночь сонные капли, у слуги, напротив, начнется бессонница, а у солдат-сторожей вконец израсходуются деньги на выпивку. Поэтому решил идти сегодняшней же ночью.
– Ну так как, русский мужичок, любимец их сиятельства графа Салтыкова, хочешь мне помочь?
Ванька с радостью согласился. Не теряя времени, Камчатка вывел его во двор, попробовал поставить парня себе на плечи, а потом отжать по стене повыше. Получилось. Есть еще порох в пороховнице! А если не хвастаться, то худющий Ванька, неполный день только вкушавший от обильных трактирных разносолов, просто не успел накопить себе жирку…
– Благодать-то какая! – донеслось сверху.
– Где благодать – на крыше, что ли? – опешил Камчатка.
– Да отсюда пол-Москвы видно! Вон там Новодевичий, а там Кремль краснеется и купола, а до Сухаревой башни – рукой подать!
– Эфто ладно, ты давай по одной ноге опускай и снова становись мне на плечи. Есть? Теперь будешь прыгать. Стой ты! Колени согни, а как упадешь, руки вперед не выставляй, а перекатись с бедра на бок. Делай! Гм… Давай влезай на меня снова…
Во второй разу Ваньки получилось совсем неплохо. Камчатка вздохнул облегченно: можно будет обойтись без лестницы-стремянки. Самый тупой сторож, ночью увидев человека со стремянкой, сразу понимает, что перед ним вор. Он велел Ваньке поспать, асам пошел предупредить Гнуса.
Как только стемнело, Камчатка добыл из кармана филатьевскую луковицу, завел и поставил на первый час. Хоть на дворе и были слышны часы, отбиваемые в Кремле на Спасской башне, но внутри дома – уже нет. К тому же эти городские часы вот уж десять лет били по новым правилам, когда сутки начинались в полночь, и это путало Камчатку, приобвыкшего, как и все русские люди, к старинному счету часов дня и ночи раздельно. Спали на грязных матрацах, не раздеваясь.
Ванька проснулся оттого, что его тряс за плечо Камчатка.
– Пора, идем. Четвертый час.
Зевая и почесываясь, выскользнули они на улицу и пошли, прижимаясь к заборам. Были уже недалеко от цели, когда над Москвой пронесся вроде как тяжелый вздох, а потом два звонких удара.
– По нашим часам четыре ночи, Ваня.
– А ты не взял с собою часов?
– Конечно! Еще чего не хватало – надело веши с прошлой ходки брать… А вдруг заметут? Ты свою долю куда девал?
– Закопал. А ты свою?
– Нашу с тобой, не забывай… Отдал пока на сохранение Стошке.
– Не побоялся?
– Не выдаст. Она моя двоюродная тетка. Вот что, хватит попусту языком молоть. Ты полезешь внутрь, и скорее всего, придется тебе дать слуге по голове, чтобы успокоить, да и доктору тоже. Смотри, будь осторожен, не загуби души их ненароком. Я подрядился учить тебя на вора, а не на убийцу-разбойника. Мы делаем наши ходки без глупостей, убийства на душу свою не берем. Понял?
– А почему?
– Почему, почему? Обычай у нас такой, вот почему… Хочешь убивать, иди к разбойникам, а того лучше в солдаты. Там, если повезет, попадешь в пушкари, а пушкарь сказать может: «Одним махом семерых побивахом».
– Если на тебя напал – почему же не убить?
– Ну в лоб ему дай, оглуши, да только душу человеческую не губи. И то подумай: если мы воры, так что же – разве бедных грабим? Нет, мы у богатеньких лишнее отнимаем и себе, бедным, отдаем. Понятно тебе?
– Значится, как разбогатеем, больше не станем воровать?
– Ты разбогатей сначала, умник… И по «Уложению уголовному» за воровство и плетьми бьют, и на каторгу гонят – да все не та казнь, не те муки, что за смертоубийство. Теперь понял?
– Другое дело… Сразу бы и сказал. А это чего? – прижался Ванька к забору.
– Ах ты, деревня! Неужто раньше не слыхал? Ночной сторож в колотушку бьет и кричит, чтобы самому не страшно было. Сейчас опять заорет.
И правда: впереди раздался понятный, а потому не страшный теперь сухой стук и крик: «Посма-а-атривай!»
– А мы теперь как?
– А мы теперь за ним, покамест он за угол не повернет, свой околоток обходя. Тогда главное – на другого не нарваться, на молчуна.
Наконец Камчатка остановился, придержал налетевшего на него Ваньку и тихонько свистнул. В ответ прозвучали два тихих, но отчетливых свиста, и от забора отделилась черная тень.
– Ты, Гнус? – громко прошептал Камчатка.
– А кто ж еще? – прошелестело со стороны тени. – Валите сюда.
– Как у нас дела обстоят? Ты был там? – быстро спросил главарь.
– Все спят, света нет нигде. Солдаты колготились дольше всех, но уж полчаса, как затихли.
Увидев, что старшие крестятся и бормочут, Ванька перекрестился и сам – рука не отвалится. Молча пошли за Степкой, спустились к реке.
– Зачем нам на реку, Камчатка? – спросил Ванька.
– На Яузу-то? Забыл, что ли, что дальше улицы на ночь перегорожены рогатками? Если по земле нам не подступиться, по речке подплывем.
Плыли в малой лодчонке и недолго. Вот и дворец чернеется. Поднявшись к нему по берегу, Ванька чуть не отскочил: дворец в ночной тиши отнюдь не молчал – поскрипывал и даже вроде как стонал.
– Эфто ничего, ничего, про эфто вся Москва знает, – зашептал, успокаивая его, Камчатка. – Строили в спешке, лес загодя не заготовили, сколотили чудите из сырого. Домина сей день под солнцем постоял, нынче рассыхается. Все путем. Теперь за угол. Вот наше окно.
Ванька легко забрался на плечи Камчатки и сразу, без всяких подтягиваний, оказался прямо перед окном. Окно косячное, мелкие стекла вставлены в дробную раму, изнутри заперто – а ты чего ожидал? Он нашарил за пазухой «фомку» и принялся орудовать, отжимая створку. Раздался громкий треск, и окно со звоном распахнулось. Треск и того пуще звон показались Ваньке оглушительными, плечи Камчатки шатнулись под ним, однако он не растерялся, сунул ломик за пазуху и будто запрыгнул в комнату.
После вольного воздуха здесь густо пахло больным человеком и несвежим, нестираным бельем. Запах шел из угла горницы, где стояла кровать под балдахином. Оттуда же раздавался и мирный храп. Вдруг он стих и сменился хриплым возгласом:
– Тишка, подлец! Что опять разбил?
Ванька оторопел. Особенно его поразили твердо, на немецкий салтык вымолвленные русские слова. Вдруг он понял, что шепчет:
– Пустую бутылку, сударь. Я ведь нечаянно.
– Вычту из жалованья, подлец. Спать не даешь!
Снова наладился храп, и Ванька немного успокоился. Мысли в голове его вертелись с бешеной скоростью, и он вспомнил, как бывший хозяин его Петр Дмитриевич, насандалившись, по ночам во сне тоже вроде бы разумно разговаривал, а поутру ничего о том не помнил. Возможно, что и сонные капли так же на человека действуют. Ладно, надо осмотреться.
Луна была уже ущербная, но светила достаточно ярко, и Ванька усмотрел, что стоит на расстеленной под окном жалкой постели, принадлежавшей, по-видимому, слуге-семинаристу. Парень, на свое счастье, отлучился. И ладно. Скользнув к двери, Ванька убедился, что она заперта, и нащупал торчащий в ней ключ. Что-то здесь не вытанцовывалось, однако задумывать над странностью было некогда, и юный вор начал искать, чего бы своровать. Все, что находил, складывал на стол, а когда кубков, подсвечников, мисок, чарок и прочей рухляди, серебряно отсвечивающей под лунным лучом, оказалось там вроде бы и довольно, он поднял края скатерти, связал ее сверху крепким узлом и спустил из окна в руки Камчатки. Потом точно так же спустил и главную добычу – запертый, красивый и в темноте металлический ларец.
Сделав основную работу, расхрабрился Ванька, и решил он и себя побаловать, а для того прихватить себе и одежку какую с барского плеча. Неслышно проскользнул по комнате к огромному и темному одежному шкафу, занимавшему половину стены. Отворил скрипучую дверцу – и остолбенел. Перед ним, в платье втиснувшись, стояла долговязая белая тень, да к тому ж и говорила:
– Не тронь меня! Ноли мэ тангэрэ! Возьми лучше с собою!
Не сразу понял Ванька, что это не призрак какой, выпушенный из бутылки доктором-колдуном, а слуга Тишка, тот самый беглый семинарист, о котором Камчатка рассказывал. Выяснилось, что он проснулся, услышав чужих под окном, понял, что лезут разбойники, спросонья перепугался и как был, в одной рубашке, спрятался от них в шкаф. А теперь просит взять его с собой, потому что проклятый немец ему жизни не даст – по судам за свое добро затаскает.
– Ишь ты, – почесал Ванька голову. И придумал: – Давай бери в охапку платья, сколько унести сможешь, а там – как старшой скажет.
– Я лучше сначала у немца полезнейшую вещь заберу. Волшебную мазь для заживления ран.
– Где мазь чудодейственная? Здесь ли? – подозрительно спросил Ванька. А вдруг удерет слуга, чтобы поднять тревогу?
– В кладовке докторской. Тут рядом.
– Пошли вместе.
Скрипел ключ в замке, пела дверь на все жилье, в чулане пришлось высекать огонь и зажигать огарок – и показалось Ваньке, что прошло несколько часов, прежде чем они с большим красивым флаконом вернулись в докторскую спальню. Тут он бросился первым делом к окну и предупредил Камчатку, что слуга Тишка попросился с ними и сейчас выпрыгнет в окно. Потом буквально выпихнул с подоконника Тишку, державшего флакон в руках, вернулся к шкафу и взял в охапку, сколько влезло, докторского платья. Крался уже к окну, когда храп снова прервался, и давешний хриплый голос произнес:
– Ты, Тишка, шуршишь, яко мышь. Опять по пожиткам моим шаришь?
– Меня госпожа докторша за шлафроком послала. Боится, как бы не простудилась, – ляпнул Ванька первое, что пришло в голову, и, прижимая к себе охапку одежды, сиганул с подоконника.
Камчатка подхватил его с земли, спрашивая, не повредил ли он ногу. Ванька прислушался: за распахнутым окном теперь тихо. Воры похватали добычу и побежали. У Яузы их встретил Гнус и похвастался, что, пока они возились с Евлихом, он продырявил днища у всех лодок, на берег вытащенных, кроме ихней. Теперь погони можно было не опасаться.
Высадились на загодя выбранном Камчаткой пустыре, невдалеке от Стехиной малины, спрятали, как могли, лодчонку. Главарь распорядился прежде всего надеть на себя каждому, сколько налезет платья. Хуже всех пришлось низкорослому Ваньке: что ни накинет, полы по земле волочатся. Тогда Камчатка присвистнул и велел ему поднять кверху и вытянуть руки. Так на парня надели три, не то четыре одежки – рясы монашеские, что ли? Нет, внизу широко… Размышлять было некогда, разобрали по рукам добычу, узел взвалили на плечи долговязому Тишке и побежали, подгоняемые пением первых, ночных еще петухов.
Стешка не спала, ждала их с огнем и на условный стук сразу отворила дверь. В горнице старуха поставила подсвечник с огарком на стол и всплеснула руками:
– Узнаю Петьку-молодца! Царский дворец ограбил и из дворца девку к себе сманил!
Камчатка, в смешном кургузом кафтане, разинул рот, уронил ларец и потешно изогнувшись, отпрыгнул от него в сторону. Ванька захохотал, показывая на Камчатку пальцем. Довольный, что сегодняшние приключения уже позади, он смеялся до колик в животе. Разогнувшись, обнаружил, что товарищи за компанию с бабкой тоже хохочут, но пальцами тычут в него самого. Смутно уже догадываясь, он отставил руку в сторону и увидел рукав лилового бархата с пузырем сверху и крахмальными кружевами вокруг запястья. Значит, тогда на пустыре он позволил Камчатке напялить на себя платья докторши… Ванька ощутил, как вытягивается у него лицо, а рука тянется за пазуху за «фомкой».
– Хи-хи-хи, – промолвил он, переводя взгляд с Камчатки на Тишку.
Камчатка помрачнел липом и как ни в чем не бывало шагнул к пареньку.
– Руки-то подними! – И, стягивая с него душистые тряпки, добавил серьезно: – Спасибо, что донес. Иначе мы бы фижмы поломали – и грош цена тогда эфтим робронам.
– Вы чего не поделили, ребята? – спросил Гнус, задержавшийся во дворе, чтобы отлить. Простецкая, оспой изрытая его рожа осталась невозмутимой, когда, так и не застегнув пуговицу на штанах, он поднял локти, позволив рухляди упасть на пол, а на ладони его, непонятно откуда взявшись, блеснул нож.
Ванька перевел глаза на Тишку: тот смотрел на них, дрожа от страха. За его спиной бабка Стсшка выпучила глаза и зажала рот обеими руками.
– Положь узел на стол, – гаркнул Ванька на беглого слугу. И молвил примирительно: – Да ладно, дядя Петр. Давай лучше добычу дуванить.
Следующий день они провели в приятном отдохновении, отъедаясь и утоляя жажду, а от семинарских баек Тишки Ванька так даже отупел. Переслушал, наверное, про приключения в малопонятном жизненном устройстве семинарии и объелся новыми словами. Под вечер Гнус, протрезвленный ведром холодной воды, был отправлен Камчаткой к Анненгофскому дворцу. Вернулся он еще засветло и рассказал, что вокруг дворца бродят с ружьями, в дула которых вставлены багинеты, солдаты-сторожа, а штыки эти у них наточены.
– Все правильно, – неизвестно чему обрадовался Камчатка. И тут же взялся обучить молодежь настоящей воровской игре в карты. У Гнуса на раскрытой ладони явилась колода. Ванька не постеснялся, попросил ее посмотреть: карты были самодельные, растрепанные, а хуже всего, что трещины, задиры и пятна на рубашках слишком походили на письмена, заученные хозяином на память. Сыграй он сейчас с Гнусом хоть и в любимого деревенского дурачка, только и знал бы, что получать колодой но носу. Голова у Ваньки приятно кружилась от дорогого вина, а пуще того от вчерашнего успеха, и он прикинул, что не грех в видах политичных проиграть Камчатке малую толику.
– Для первого научения отрокам сгодятся, – успокоил его Камчатка. – Воровская игра проста, козыри в ней не положены. Выигрывает тот, кто первый наберет двадцать одно очко, но перебирать нельзя. Запоминайте цену карт: туз любой масти – одиннадцать очков, король – четыре…
Поскольку, если не на интерес, воровская игра оказалась гораздо скучнее дурачка, договорились все-таки обойти круг «по маленькой», и в конце концов Тишка, игравший в «очко» второй раз в жизни, лишился всей своей четверти пая во вчерашней добыче, Ванька, полный новичок, – половины пая, а наставник его, Камчатка, остался при своих.
– Завтра зернью развлечемся, – пообещал невозмутимый Камчатка, наблюдая, как Гнус прячет колоду за пазухой. – Только для зерни живые деньги сподручнее.
Ванька ухмыльнулся, а Тишка, явно приунывший, вдруг звонко хлопнул себя ладонью полбу.
– Будут нам живые деньги! Только идти придется опять во дворец, а мне – полный пай.
– Через ночь одну снова ограбить дворец – лихо! – важно промолвил Ванька.
– Лихо, да не глупо, – поддержал его Камчатка. – Сегодня во дворце переполох, сторожа вон маршируют с воткнутыми в дула штыками. А завтра пятница. День сей они почитают, усердствовать столь не будут и непременно дернут по чарке. Если рвануть перед самым светом и быстро, у нас обязательно получится. Давай, Алеша Попович ты наш, колись.
Как оказалось, Тишка вспомнил, что царский портной Иван Карлович Рекс позавчера на несколько дней поехал в свою деревню, и слуги с ним. Комнаты его запертые стоят, а где их окна, Тишка покажет. Рекса его слуги называют сказочно богатым, и навряд ли он повез в деревню все деньги с собою.
– Вынем их завтра ночью, – постановил Камчатка. – Гнус мог примелькаться на той улице, поэтому на разведку смотаюсь я. Тишка показывает окно, ему полная доля. Все согласны? В окно лезет Ванька, вот только ему не обойтись без потайного фонаря. Ты, Степан, сегодня в выигрыше, иди-ка, брат, доставай. А ты, Ванька, ползи ко мне поближе: расскажу, как укладку в доме искать, а го глотку рвать нежелательно.
Все удалось как нельзя лучше. Ванька легко обнаружил тайник, а в нем три тысячи рублей. Добыча едва карманы не продрала. Наутро Камчатка, пока молодежь отсыпалась, прошвырнулся по городу и, вернувшись, гордо сообщил, что вся Москва стоит на ушах.
Вот тут-то Ванька и выдал свое предложение. Выдал за завтраком, хорошо уже за поддень. Шайка постояльцев бабки Стешки дружно и весело жевала, чавкала и прихлебывала, поэтому его не сразу расслышали, а Камчатка отставил кружку с пивом и распорядился:
– Повтори, Ванюша.
– Я говорю: пойдем нынче ночью грабить гостя Филатьева, у которого я жил. Денег готовых и дорогих вещей у него много, я с собою, когда когти рвал, прихватил меньшую часть, да и после того, как он от Стукалова монастыря откупился, наверняка еще много осталось. Я от него в прошлый раз сбежал и взял себе, по совету Камчатки, пожилое и на дорожку, а теперь я, вольный вор Иван Осипов, хочу его вконец разорить и уничтожить. Мы не только деньги и ценности филатьевские унесем, мы заберем его бумаги и все дорогие товары, какие найдем. И вот что: мы заберем все открыто, как Стенька Разин разбивал и брал. Вы, товарищи, как хотите; коли желательно, так и лица платками завесьте, а я и прятаться не буду: пусть вся Москва знает: пришел славный вор Ванька Осипов и наказал своего обидчика! Пришел к нему во двор, связал его, ограбил и оставил у пустого корыта!
Камчатка задумался. Потом пояснил, что так, с бухты-барахты, порядочные воры дела не делают. Славное, чего уж скромничать, ограбление царского дворца, он, Камчатка, обдумывал и готовил не меньше месяца. Вчера им повезло, что Тишка дал такую славную наводку, однако и тогда, не будь у них все на мази, едва ли бы дело выгорело. Он, Камчатка, против того, чтобы идти разбивать двор гостя этого, Филатьева, на арапа…
– Что такое – на арапа? – спросил Ванька, внимательно все выслушавший.
– Вот так, как ты предлагаешь, не разведав и не подготовив. Ты посмотри только, Гнус, он и слов воровских не знает, а в атаманы метит!
– Ты про фарт забыл, Камчатка, про фарт! А словам-то научим. И кажется мне, что малый наш знает двор своего хозяина и тамошние порядки не хуже, чем Тишка вчерашние докторские покои. Ведь так? К чему ж тут упираться рогом? Идти и брать! Есть хозяин-поганец – вязать его! Не случится – и бес, его батька, с ним!
– Гнус прав во всем, – подтвердил Ванька, ободренный поддержкой опытного вора. – Я тоже… так же думаю, но не сумел бы сказать. Чего ж там разведывать? Кости для собак прихватить, а лепше пять кусков мяса – и вперед! Да мешками сразу запастись, чтобы там по каморам не искать.
– Теперь послушайте меня! – Камчатка снова схватил глиняную кружку и стукнул ею об стол. – Не диво мне, что сосунки пищат, но ты. Гнус, старый товарищ, ты же стреляный волк! Мы же вчера-позавчера исполнили заветную мечту каждого вора в Московском государстве – царицын дворец обнесли! Да я за одно за эфто от всей своей доли отказался бы, вот вам святой истинный крест! А только вчера каждому охламону досталось столько, что хоть настоящий паспорт покупай, езжай в какой-нибудь Устьвесьегонск, покупай табачную лавочку, женись на купеческой дочке – и живи себе спокойно до конца своих дней. И я, пожалуй, так и сделаю, а вы – как хотите. А почему я уеду, Степан, ты, верно, хоть сейчас-то уже догадался? То-то.
Ванька сосредоточенно рассматривал Гнуса, представляя его в наряде жениха и под ручку с купеческой дочкой. Невеста фазу как раз приподняла, чтобы с суженым поцеловаться, да только лицо ее прикрывало смутное пятно. Ванька сосредоточился: заместо пятна розовенькая мордашка мелькнула, а потом ясно вырисовался кукиш. Еще бы – с такою рожей и старик почти, лет за тридцать, не меньше, никакую хорошенькую Гнус не подцепит – разве сплавят какую такую же осповатую, старую или дурную… Э, куда это Камчатку занесло?
– …и воры – два сапога пара. Обычно мы живем с полицией по пословице, чтобы и овны целы, и волки сыты. Мы, правильные воры, их знаем, они – нас. Сыщик меня ловит – я откупаюсь, он меня отпускает, если сможет. Коль невозможно, я не в обиде – придется и большему начальнику вмазкой угодить, следственно. Вот и все. В той полицейской паутине шмель проскочит, а муха увязнет. Голодный мужик калач украдет – и на каторге окажется непременно, я купца ограблю – и пойду рядом с ним, мужиком, одной цепью скованный – вот только не в том случае, если попадусь, а если попадусь и в эфтом случае дураком буду.
– Ух ты!
– Вишь, Ванька, тебе бы учиться еще и учиться… Но вчера и позавчера потешил я свою воровскую гордость, а полицейских унизил. Вот они теперь землю роют, ищут, кто царский дворец обокрал, чтобы, пока до Петербурга, до государыни и до ее господ-сенаторов злая весть дойдет, нас поймать и молодцами отчитаться. Сыщики о нас не знают и сейчас шерстят воров, которые у них доносителями тайными служат…
– А что – и такие подлые воры есть? – ахнул Ванька.
– Мы полицейским платим, а они нам, – отмахнулся Камчатка. – Только они не деньгами и не награбленным, а свободой. Поймают кого на горячем и держат на крючке: доноси, мол, а не то – в кнуты и на каторгу… Бывает. Есть и такие воры, что вертятся юлой: и нашим, и вашим… Про нас в Сыскном приказе не знают пока, но узнают обязательно. Либо из вас кто проболтается, либо будут трясти все малины подряд, и если вас тут не застанут, то выбьют ведомость из Стешки. Еще барыгами займутся…
– Барыгами? – удивился Тишка.
– А ты думал? Барыги сыщикам и полиции тоже дань платят. Но я вас, мальцы-огольцы, и тебя, друг мой старый Гнус, выручу, пожалуй. Мы московским барыгам ничего из взятого не сдадим, а увезу я все с собою в место безопасное и там припрячу, пока пыль не осядет, а вам отдам деньгами – не в полную цену, конечно, а сколько бы барыга дал. А как уеду с купленным паспортом, денька этак через три-четыре, пустит Гнус слушок, что моя-де работа. Я человек известный, кинутся меня на Москве ловить, а вширь сеть на вас, мелкоту, забрасывать не станут. Так и отсидитесь. И еще, чтобы не забыть. Многие добрые воры на том ловились, что ворованное на себя натягивали. Я вас от соблазна уберегу – все тряпки заберу, а в другом городе они безопасны.
– Ну, Златоустты наш воровской, лихо ты все нам разукрасил: и себя, вишь, не забыл, и нас, дураков, облагодетельствовал, – не глядя на Камчатку, процедил Гнус. – Но не понял я, вор темный, неграмотный, почему ты против Ванькиной задумки.
По-прежнему, несмотря на тесное, вповалку, спанье на Стехиных матрацах, щеголеватый и чистенький Камчатка ответил не сразу. Встал, сцепил руки за спиною, прошелся до двери, вернулся к столу. Заговорил, посматривая почему-то на Тишку:
– Я сказал же: не люблю, когда лезут на арапа. А главное, как я понимаю, иное: я вор правильный, выученный много лет тому назад, и я вор московский. Здесь народу тьма-тьмущая и можно спрятаться, и мы здесь так и живем: хапнем – и в берлогу. А Ванька, что в ремесле без году неделя, хочет разбивать двор своего бывшего хозяина, как Стенька Разин с донскими казаками персидские струги разбивал. Ванька хочет о себе напрямую и ухарски заявить, а я привык прятаться и следы за собой заметать. Не согласен я с вами, но и мешать не буду. А вы подите хоть и к черту!
Ванька вскочил и полез к наставнику обниматься:
– И не иди, дядя Петр! Собирайся в дорогу, пакуй рухлядь. Мы же и сами справимся. Я сейчас расскажу, чего скумекал, а ты, глядишь, и поправишь в чем.
Счастливая ночь Ваньки Осипова,
или Рождение вора Каина
Камчатка разбивать Филатьева таки отказался. Поскольку Ваньке мнилось, что нельзя нарушать счастливое для него число четыре, четвертым Гнус привел знакомого вора, известного и всезнающему Камчатке. Был это Плачинда, скомороший сын, из тех москвичей, кои говорят быстро, плюют далече и от коих еще подальше лучше держаться доброму человеку.
Поскольку, проникнув в дом Филатьева, Ванька соблюдать тишину и прятаться отнюдь не собирался, подумывал он, не позволить ли ребятам перед делом тяпнуть водочки для храбрости и куража. Однако не решился: дворовые собаки, и первый черный Полкан, вожак стаи, пьяных не жаловали, исключение делая только для хозяина, а вот подвыпивших приказчиков вечно хватали за икры.
Луна то выглядывала из-за легких облаков, то вновь светилась всей своей ущербной серебряной монетой. Собачий лай из-за заборов, далекие стуки колотушек и протяжные крики сторожей Ваньку уже не пугали. Перед началом Зачатьевской улицы он вывел шайку в переулок и повел ее дальше берегом Яузы. Вот и памятный пустырь. Мысль о том, что где-то здесь под ногами гнил убитый Филатьевым солдат, неглубоко закопанный и бабами не оплаканный, прибавила Ваньке злости.
– Мешок с костями мне, – шумнул. – Разбирайте.
Кости с мясом на них пахли весело, а можно и так сказать, что пованивали. Если псы шум не зачуют, то на дух говяжий прибегут. Ванька перемахнул через забор, принял от товарищей в правую руку кистень, в левую – скользкую от жира кость. Не успел и двух шагов отойти, как его сбила с ног черная махина, а шершавый язык принялся вылизывать лицо.
– Полканко, друг, – с облегчением отозвался Ванька, выбираясь из-под него и вытирая жирную руку об его шерсть. – Бери косточку, зови свою мохнатую шайку… Эй, перелазьте.
Под довольное собачье урчание прошли они садом, и Ванька уже привычно вскрыл окно в опочивальне, то, что ближе к хозяйской кровати. Хотелось выпрыгнуть, как чертик из табакерки, прямо перед важным Петром Дмитриевичем, чтобы подштанники обмочил со страху. Однако кровать глухо чернела: следовательно, завесы балдахина опущены, чтобы постель не пылилась.
Ванька вздохнул и вернулся к окну.
– Валите, ребята: хозяин в отъезде, да я за него. Будьте как дома.
Ребята и не чинились. Сразу же высекли огонь, зажгли свечи во всех подсвечниках, что нашлись в опочивальне, и принялись за работу.
– Худые люди молотить, а хорошие замки колотить, – выкрикнул Плачинда и ахнул обухом по замку самого большого сундука.
Два стрельца с мушкетами, намалеванные по обе стороны замка, пальцем не шевельнули, чтобы добро хозяйское защитить, и после третьего удара крышка отскочила. Плачинда принялся с немалой сноровкой наполнять свой мешок. Гнус подхватил освободившийся топор, подступил к следующему сундуку и рявкнул:
– Стукни по головке молотом, не отзовется ль золотом?
Опочивальня наполнилась грохотом, и под эту музыку Ванька засунул в мешок однажды уже им ограбленный ларец для драгоценностей, фомкой вскрыл ящики замысловатого письменного стола с гнутыми ножками и высыпал туда же из них все бумаги. Оглянулся. Товарищи уже наполнили мешки и завязывали. Ванька прошелся по опочивальне, топчась по нижнему белью и определяя, какие из подсвечников серебряные. Гасил в них свечи прямо об степу, цветастым шелком обитую, и сбрасывал в мешок.
Наконец завязал его и вскинул на плечо. Взглядом показал квадратному Плачинде на запертую дверь, и тот, играючи, вышиб ее.
– Айда, ребята! – в сумасшедшем веселье завопил Ванька и первым вывалился в сени. Повеяло теплой жилой вонью, и стояла там кухарка Настка в одной рубахе и с сальным огарком на расколотом блюдце.
– Ванька, оголец! – ахнула, узнав его. – А и вырос, возмужал… Ой!
«Наша добрая кума проживет и без ума, – подумал Ванька, пробегая. – Разве возможно затри, много за четыре дня повзрослеть?»
Дверь в молодцовскую распахнулась, и мелькнула в ней перекошенная рожа старшего приказчика Сереги. Пролетая мимо, заметил Ванька, что в руке тот держит кочергу, за ним топчутся и окликают друг друга остальные обитатели молодцовской.
– Пошла, ребята, мелкая раструска! – вскричал Ванька. – Не боись!
Бежавший следом Гнус с лету приложился к двери ногой – и Серега с воплем исчез. «Лопатой бы припереть, да руки заняты, – порассудил Ванька. – А зазеваешься там один, эти бугаи мигом повяжут!»
Шайка промчала садом, через забор полетели мешки, главарь последним перемахнул и уже на той стороне забора оглянулся: светлое пятно двери черного хода мигало, пропуская через себя тени преследователей.
– Заядлы, черти толстопятые! – гаркнул Ванька. – Неча, ребята, убежим.
И они помчались – сперва берегом Яузы, потом Зачатьевской улицей, потом уже черт их знает какими, в темноте и впопыхах неразличимыми улицами, вправо-влево перед рогатками поворачивая, а сзади все бухали сапоги приказчиков и раздавалось: «Держи вора!» Сперва за приказчиками держались и собаки, солидно, без злобы потявкивая, потом, слава Богу, отстали: если свои за своими бегают, стоит ли стараться? А как перебежишь границу своих владений, тут чужие псы могут и таску дать… Мешок на спине у Ваньки налился свинцом, в груди свистело и хрипело, из последних сил он наддал, поравнялся с Гнусом:
