Текст книги "Искатель, 2018 №9"

Автор книги: Станислав Росовецний

Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Да сколько можно, наконец? Он вскакивает обратно в предбанник, выбирает из своего платья одни исподние портки, туго связывает остальное платье, запихивает его поглубже под полок. В голом, собственно, виде выбегает на улицу и несется, расталкивая улюлюкающих зевак, на гауптвахту.

У караульного унтер-офицера отвисает челюсть, но Ванька поясняет, что его в бане обокрали, унесли все платье, деньги и паспорт. Служивый приказывает накрыть голяка солдатским плащом и отправляет под конвоем в хорошо тому известную сыскную канцелярию полковника Редькина.

Такого оборота Ванька не ожидал, но присутствия духа не теряет. В кабинете Редкина темновато, а сам полковник близорук, да и видел он Ваньку бородатого и с длинными волосами. Повторяя для Редькина свое вранье, Каин к тому же пытается изменить голос. Полковнику Редькину, занятому важными государственными делами, обворованный в бане купчик не интересен, он зевает, вызывает подьячего и приказывает разобраться – и быстро, не разводя турусов на колесах.

В коридоре, вглядываясь на шагу в сутулую подьяческую спину, обтянутую казенным тускло-зеленым сукном, Ванька понимает, что настал решающий момент. Морда у старого чиновника хитрая, посматривал он на голого купца словно бы с поощрительным искательством… И черт его знает, один ли сидит в том присутствии, куда ведут Ваньку на допрос… Надо решаться сейчас. Ванька как можно ближе придвигается к волосатому уху подьячего и громко шепчет – нелепицу, на первый взгляд:

– За мною должок, ваше высокоблагородие: муки самолучшего англицкого сукна два фунта и с походом.

А теперь как повезет: подьячий, чернильная душа, знает теперь, что он не тот, за кого себя выдаст, а если знаком с воровским языком, понял, что получит дорогой кафтан с камзолом. В присутствии, точно, три стола и за одним строчит себе другая чернильная душа.

Старый подьячий усаживается за свой стол, кивает Ваньке на табурет, а сам раскрывает толстую тетрадь, внимательно присматривается, хорошо ли очинено перо, и наконец окупает его в чернильницу, сделанную из баночки для бабской помады.

– Сего 1735 году августа тринадцатого дня явился в Макарьевскую сыскную канцелярию города Москвы купец…

Ничего себе денек выдался! Ванька, не дожидаясь вопроса, скороговоркой добавляет «москательщик», собственные имя-отчество и выдуманную фамилию.

– Так… «Дело его…». Чем торгуешь?

– Серебряного дела товаром больше, – отвечает Ванька, не соврав. Ведь из дерева или там бумаги монеты вырезать покамест не придумали.

– «Дело его – серебряными изделиями торгует. О себе заявил…» Теперь мне записать требуется, Иван Осипович, как тебя ограбили.

Ванька вздыхает с облегчением, начинает вполголоса, будто стесняется собственного невезения, рассказывать. И замолкает на полуслове. Потому что в присутствие конвойные вталкивают острожного благодетеля его, драгуна Силантьева. Он без шляпы и тесака, кафтан расстегнут, руки связаны за спиной…

Ванька натянул плащ чуть ли не на голову, отвернулся и понизил голос. А незадачливый часовой, не обратив на него никакого внимания, наоборот, заорал. Пинаясь ногами во что ни попадя, Силантьев обещал сотворить с приказными крысами несусветные веши, утверждал, что уже проделывал это с их матушками, и предлагал им самим выводить в вонючий заход смердящих колодников натощак и не выпив для сохранения здоровья чарочку; наконец заявил, что он-де солдат, в боях побывавший, и что в гробу видал он всю их вонючую розыскную канцелярию и ее поганые тайны.

Тут подьячие переглянулись, и тот, что допрашивал Ваньку, велел протолкать драгуна взашей в холодную, пока не вызовут.

Через полчаса счастливый Ванька вываливает из присутственного места с двухгодовым купеческим билетом, выданным Макарьевским отделением Тайной канцелярии. Подьячий – за ним и предлагает зайти в цейхгауз, подобрать бесхозные обноски, чтобы хоть до своей лавки дойти, да и казенный плащ надо будет оставить. По дороге добряк-подьячий объясняет, что без подписи полковника Редькина выписанный им билет – филькина грамота, а за подписью он пойдет, когда получит двадцать пять рублей серебром.

Ванька отправляется в заветную рощу и при последних лучах солнца вырывает из земли армянскую кассу, отсчитывает на взятку подьячему и себе на одежду и расходы. На хитрюгу подьячего он не в обиде: кому, спрашивается, было бы лучше, если бы он снова сел в каменный мешок, а подьячий лишился бы взятки? Что положение, когда вор сидит в тюрьме, полезно для всего трехмиллионного населении Российской империи, ему и в голову не приходит. Упав без сил на траву, от усталости и голода не может подняться. Вспомнилось ему в полубреду, в полусне, что какой-то сказочный царь лежал, голодный, на куче серебра, но не есть же его. С тем и забылся.

Утром Ванька является в сыскную канцелярию, где знакомец-подьячий встречает его с радостным изумлением, берет деньги, идет подписывать купеческий билету Редькина, а возвращается с приказом взять новоявленного купца под караул. Оказывается, полковник велит найти на ярмарке московских купцов и опросить их, дознаваясь, не самозванец ли ограбленный в бане. Старый подьячий спасает Ваньку: у него среди московских коммерсантов обнаруживается приятель, и тот, в канцелярию приведенный с ярмарки, свидетельствует, что знает Ваньку как московского купца. Полковник подписывает билет.

Наконец-то вздохнув свободно, Ванька покидает опасное место. По-царски угостив на прощанье своих благодетелей, подьячего и его приятеля купца, он тут же, у трактира, нанимает извозчика и едет в Нижний. Шайка ждет его на Сокол-горе, однако на пути к месту встречи Ванька натыкается на драгун из Макарьева. На тех самых, что по приказу Кондратьева везут своего товарища Силантьева в губернскую тюрьму. Обрадовавшись нечаянной удаче, они хватают Ваньку, забирают его купеческий билет и слушать не желают никаких объяснений. Ванька для них – беглый арестант, из-за которого страдает драгун, их товарищ, и место ему в тюрьме. Про здешнюю тюрьму Ваньке рассказывали: это каменное подземелие в Ивановской башне Нижегородского кремля, где и дверей-то нет: узников сталкивают в люк. Силантьев злорадствует и подзуживает сослуживцев. Ванька молчит: ему некогда отругиваться, не до того.

Схватили Ваньку на Дмитриевской улице Нижнего. Если бежать, то, пока не завели в кремль. Дмитровскими воротами, а до кремля уже рукой подать. Ванька так и водит глазами из стороны в сторону, отчаянно ищет малейшую возможность спастись. Вот она! У забора стоит кадка с водой. Ванька внезапно вырывается из рук драгун, отталкивает Силантьева, впрыгивает на кадку, с кадки взлетает на забор, с забора во двор, цепные псы рвут ему плисовые шаровары, но он уже пересек двор, бежит по саду, а из сада кружным путем добирается до Сокол-горы, где назначил встречу товарищам.

Товарищи на месте. Ванька рассказывает им о своем приключении и велит собираться в путь. Камчатка и Гнус возвращаются в Макарьев, чтобы отрыть добычу и купить две кибитки с лошадьми. Хватит ноги бить, заработано достаточно, чтобы доехать до Москвы, выдавая себя за мелких торговцев, разбогатевших на Макарьевской ярмарке. Атаман смеется и уверяет Камчатку:

– Вернусь я сюда теперь разве что с двумя пушками на передках!

Поджидая же. пока отделаются Камчатка и Гнус, Ванька отдыхает и лечит водкой свои страхи и потрясения, в коих никогда не при знался бы удалым приятелям. Валяясь под липой, а потом и на сене в кибитке, неспешно катящейся по Московской дороге, он в полусне-полуяви возвращается к пережитому на берегах Волги. Ему совершенно не жаль больших денег, потраченных на пропавший купеческий билет. Знакомство и дружба с нужным чиновником стоили куда дороже. Все его злоключения проистекали из того, что в Макарьево и Нижнем он был чужаком, его не знали, не боялись, у него не было влиятельных приятелей и благодетелей. Вот драгуны за ним и гонялись, словно за бешеным псом. Теперь он поумнеет.

В Москве, где кое-что для его возвышения и славы уже подготовлено, ему ведомы многие воры, а узнать должен будет всех! Как он раньше не понимал, что знания бывают важнее денег? Теперь-то он не пожалеет времени и сил, он раскинет над всей воровской Москвой свою сеть, а чиновников начнет подкупать, не дожидаясь ареста. Тут открывались такие возможности, что у Ваньки захватывало дух… На этом пути его ожидало не только богатство и безопасность. В прекрасной дали печатным сладким пряником манила его, сироту и бывшего крепостного, власть над людьми, пусть воровская, непризнанная законом, однако власть.

То засыпая, то просыпаясь, Ванька смаковал эту сокровенную мечту, не зная, что к попытке ее осуществления подведет его дорога весьма извилистая. Ему предстояло напоследок и в Москве хорошо погулять, изумляя горожан своими воровскими выдумками, и на Волге. Правда, до пальбы из пушек тут не дойдет; однако, пристав со своей шайкой к настоящему волжскому атаману Михайле Заре, славный Ванька Каин получит под начало казачий круг в сто молодцов с ружьями и так здорово пограбит на волжских берегах и на самой Волге-матушке, что матери будут пугать его именем малых детей, пономари, заслышав о Каиновом приближении, полезут на колокольни бить в набат, а метане и сельчане станут запирать ворота, вооружаться хотя бы и вилами и в ужасе молиться.

Однако настанет-таки звездный час Ваньки Каина, и он сумеет совершить свое преображение, как бабочка-капустница, явившаяся из кокона личинки.

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ

УДИВИТЕЛЬНЫЕ ПРЕВРАЩЕНИЯ

ВОРА И РАЗБОЙНИКА ВАНЬКИ КАИНА

Метаморфоза первая,

из вора в сыщики

Москва бурлила вторую неделю, с того самого дня, как из Петербурга пришла весть, что дочь Петра Великого, красавица-царевна Елизавета Петровна свергла и заточила захватившую власть царицу-немку Анну Леопольдовну и все ее Брауншвейгское (язык сломаешь!) правящее семейство, отогнала от российского трона других немцев и пообещала своему народу наконец-то привольную, русскую жизнь. Грамотные устраивали паломничества к манифестам новой государыни, прибитым на Лобном месте и на стенах присутственных мест, неграмотные слушали их чтение и разглагольствования, все вместе праздновали в кабаках, где зелено вино лилось рекою. Покидая на время праздничные столы, москвичи, разгоряченные любовью к русскому народу и к его русской государыне, ловили и колотили немцев на улицах.

В эти-то радостные декабрьские дни 1741 года Ванька Каин и решил осуществить свою сногсшибательную задумку. В последний раз прошелся он по московским малинам и притонам. Перекликаясь и перешучиваясь с удалым воровским народом, предвидел он, что вскоре его здесь будут встречать по-иному, однако ни стыда перед ворами, ни страха не чувствовал, а только казалось ему, что стоит перед бездонной пропастью, а ее должен перепрыгнуть. Возвращался он в город, на малине в Черемушках переночевав, через Даниловскую заставу и дорогой для смеху спросил у прохожего приказного:

– Дядя, а кто на Москве набольший командир?

– Ищи такового господина в Сенате, парень, – не удивившись, ответствовал приказной. И шмыгнул сизо-красным носом.

Ванька и отправился в Сенат. Туда как раз приехал генерал-губернатор князь Кропоткин, и, пока тщедушный сановник на крыльцо поднимался, Ванька сумел подать ему записку, в которой извещал, что к Сенату некое особливое дело имеет. Князь записку взял, просителю милостиво кивнул – и всего делов. Никакой резолюции на свою записку Ванька не дождался, а когда через час, на морозе за малым не окоченев, попробовал самолично зайти в здание, был выбит с крыльца сторожами.

Где князя Кропоткина имение, Ванька помнил: возникала как-то мыслишка обчистить, да трудновато выходило. Теперь он пришел под крыльцо того высокого каменного дома и принялся поджидать князя уже здесь. Выскочил на крыльцо адъютант, и Ванька попросил его доложить о себе князю, на что адъютант позвал дворника и велел просителя протолкать.

Ванька, однако, сдаваться не собирался. Зашел он в «Руку», ближайший кабак, выпить зелена вина для сугреву и для храбрости, а там за столом разговор:

– Теперь немцам везде окорот^[10] будет. Я чай, государыня-матушка Елизавета погонит вместе с поганцами взашей и бесовскую немецкую науку, – убеждал толстого купчину дьячок в обтрепанной однорядке. – И тогда у нас русская, наша православная наука заморскую превзойдет.

– Наука есть штука весьма различная. Во-первых, – загнул купец пухлый палец, – есть и невредная немецкая наука, как лекарская, к примеру, а во-вторых, «дважды два» и по-русски, и по-немецки – «четыре». И прости меня, отче, да только мне ведома токмо одна православная наука – богословские мудрования. Так что немцев бей (эфто немчуре всегда полезно), а науку не трожь, попенок!

Мгновенно на собеседников скосившись, приметил Ванька, что из-за пазухи у купца высовывается кошель – ну так и просится в руки! Однако купец весьма здраво рассуждал, да и не следует Ваньке совершать такие подвиги сегодня. А может, и никогда больше теперь он их не совершит? Главное, надеялся он на такое же руссколюбивое настроение и в высших кругах, а посему появлялась надежда, что ему простят ограбление царского Анненгофского дворца: подумаешь, придворных немчишек русак пощипал!

Хлопнув чарку зелена вина, подождал Ванька, не скажет ли купец, сосед его по столу, еще чего-нибудь умного, однако тот молчал, усердно очищая тарань. Горячая волна вынесла вора из-за стола, согревала сердце и на морозе, теперь он смело вбежал на княжеское крыльцо, а встретив в огромных сенях адъютанта, столь убедительно доказал ему важность своего дела, что тот, хоть и скорчил недовольную мину, но отвел все-таки ко князю Кропоткину.

– К господину князю обращаясь, следует говорить: «Ваша светлость». Понял, мужик? – не оборачиваясь, процедил косоплечий адъютант.

– Как не понять, ваше благородие, – ответствовал Ванька, марая смазными сапогами пушистый ковер коридора.

В домашней обстановке, в кресле у камина, князь Кропоткин показался вору еще более плюгавеньким, чем на ступеньках лестницы Сената.

– Чего хотел важного изъявить, а?

– Я, ваша светлость, известный московский вор, по прозванию Ванька Каин…

– Что? Эй, люди!

– …решил покинуть свое грешное и богопротивное ремесло. Со вступлением на престол нашего солнышка ясного, ее величества императрицы Елизаветы Петровны, дочери Петра Великого, обидному немецкому засилью конец пришел. Тогда я и решил, что теперь нельзя мне, честному русскому человеку, воровать по-прежнему, и раскаялся в своих преступных деяниях, в кражах и в мошенничествах. А тянул я из карманов деньги, платки, кошельки, часы и все, что плохо лежало. Много дурного и непорядочного я совершил, ваша светлость, но людей никогда не убивал, и в разбое не бывал. А где на Москве воры и мошенники, разбойники и беглые солдаты прячутся, сие мне весьма известно, и я хотел бы их поймать. И для того нужен мне конвой, сколько прилично с капралом и писарем, тогда я сегодня же ночью не менее ста воров поймал бы и в Сыскной приказ предоставил. Прошу резолюции милостивой, ваша светлость господин князь!

– А за что тебя, вор, Каином прозвали? – прищурился князь.

– Хитер уж больно и мыслями быстр, ваша светлость!

– То-то! Меня, хоть ты и трижды будь Каином, не перехитришь! Вижу, что и в самом деле государыне императрице хочешь послужить.

– Вестимо, хочу. А то стал бы и медведю в пасть голову добровольно класть…

– Знатная речь народная – так и бьет в самую точку! Эй, адъютант! Чарку водки мужичку! Напьешь – мигом за стол и носом в чернильницу.

Ванька тяпнул почетную чарку, крякнул, деликатно огляделся, закуски не обнаружил и занюхал кулаком.

– Премного благодарен, ваша светлость.

– Пиши, адъютант: «Предъявителю сего бывшему вору Ваньке Канну дать отряд для поимки мошенников сегодня же ночью. Буде вылазка удач на, назначить в Сыскной приказ доносителем». Число поставь, «Генерал-губернатор» и прочее… Дай подпишу.

Ванька наблюдал, как со сказочной легкостью исполняется его задумка, и мыслил, что разумному простолюдину подловить большого барина очень легко, если наживка – любовь к русскому народу. Чем выше стоит такой господин, тем легче, елки-моталки, ловится, потому как настоящий, во всей его низкой и хитрованской сущности, российский народ ему неизвестен. Да сейчас и время тому сподручное…

– Вот, держи свою резолюцию, бывший вор, – подозвал его к себе князь Кропоткин. – Служи теперь государыне императрице честно, жизни и здоровья своего не жалея, как мы, старики, служили ее великому отцу.

С изумлением увидел Ванька, что глаза генерал-губернатора наполнились слезами, и понял, что их светлость изрядно насандалились. Бормоча благодарности и кланяясь, он задом выбрался из кабинета. Теперь, пока пьяный вельможа не передумал, в Сыскной приказ… Что там еще?

– Эй, мужик! Постой! Его светлость приказали дать тебе солдатский плат и шляпу.

В Сыскном приказе Ваньке Каину не то чтобы обрадовались, но приходу его так уж точно удивились. Если он помнил в лица карауливших сегодня солдат-преображенцев, то и они его, знаменитость воровской Москвы, тоже не могли забыть. А дежуривший сегодня гвардии капитан Родионов как раз и вел розыск памятного ограбления кельи греческого монаха Зефира, ведь это именно он чуть ли не каждый день во время двухмесячного следствия приказывал драть Ваньку кошками, выбивая признание. Ванька, однако, держался. А там и единственная свидетельница, подкупленная хитроумным Камчаткой, со слезами отпросилась сходить в баню, откуда, переодевшись в оставленное для нее загодя платье, благополучно исчезла…

Пофыркал-пофыркал усатый гвардии капитан, повертел и так и эдак поданный Ванькой клочок бумаги, однако письменному приказу генерал-губернатора пришлось ему подчиниться. Теперь уже самого вора сажают за стол и заставляют писать челобитную на имя государыни императрицы. Пишет он, вслух повторяя написанное, и, когда не может подобрать слово, приличное для челобитной на высочайшее императорское имя, помогает ему дежурный подьячий Петр Донской, молодой еще человек. В конце челобитной Ванька составляет список («реестр», – подсказывает ему подьячий) ста тридцати двух известных ему московских воров и мошенников, а среди них не забывает назвать и Петра Камчатку. Старая дружба похерена, назад дороги нет. Ну и пропади он, Петька, пропадом со своими нравоучениями!

Приняв челобитную, дежурный офицер дает Ваньке Каину под начало четырнадцать солдат и, с дежурства снявши, того самого подьячего Петра Донского, что помогал составлять челобитную. Перед ночной вылазкой солдатам положено поужинать, и подьячий ведет Ваньку в ближайшую ресторацию «Кузнецкий мост». Угощает, понятно, Ванька. Не налегая на крепкие напитки, они солидно закусывают, и каждый пытается прощупать, что за человек назначенный ему компаньон. Ванька пугает страхами ночной вылазки, да тут же идет на попятный:

– Ночью наше сегодняшнее дело не столь опасно, – утешает. – Днем могли бы мы в каждом, почитай, притоне наткнуться на нож, а ночью полегче.

– Отчего ж полегче? – перестает жевать подьячий. – Неужто ночью воры ножей с собою не берут?

– Оттого, что ночью воры, как и весь народ, либо пьяны, либо спят. А спросонья, пока поймет браток, что почем и отчего у Машки подол на голове, тут его и вяжи. Да и не так вор смел при ночном арестовании, нежели днем: ночью улицы перекрыты рогатками, бежать труднее. А ткнешь солдата ножом да поймаешься, тебя же до приказа не доведут – за товарища приколют.

– Тебя, Иван, послушать, так стоит у кузнеца кольчугу заказывать, – невесело ухмыляется подьячий.

– Обойдешься и без кольчужки! Только, слышь-ка, Петро…

– …Яковлевич, – подсказывает подьячий. – Петр Яковлевич.

– …ты, Петро Яковлев сын, за мной лучше держись и поглядывай, чтобы с тылу и с боков у тебя были солдаты со штыками и чтоб отнюдь не дремали служивые… Эй, красавчик половой, склонись-ка к нам кудрявой головой, выпиши-ка мне счетец, чтобы мне его дубьем оплатил отец!

Они забирают из казармы ворчащих в усы солдат, из цейхгауза – чуть ли не весь запас веревок, и Ванька ведет свою команду для почину в Зарядье, смертельно опасное втемную пору для одинокого прохожего. Здесь, у самых Москворецких ворог, в доме у местного протопопа прячутся двадцать волжских разбойников с атаманом их Яковом Зуевым: приехали на Москву закупиться порохом и повеселиться на московских малинах.

Оставив команду за углом и нахально сбросив солдатские плащ и шляпу на руки опешившему подьячему, Ванька, простоволосый под медленно падающим, мохнатым снегом, стучит в высокие ворота.

– Кого эфто там нечистый принес, на ночь глядя? – отзывается за воротами грубым голосом дворник.

– Это я, Ванька Каин, – радостно отвечает бывший вор. – Дельце у меня, дядя, к вашим квартирантам, а завтра в Сыскном приказе арестантам. Пусти, гривенничком подарю.

– Эх, грех на душу берет батька протопоп, что якшается со всякой сволочью, – ворчит невидимый дворник, однако гремит засовом. – Еще выйдут ему боком ваши воровские денежки…

– Да ты словно в воду глядел, дядя! – восхищается Ванька, распахивает калитку и придавливает ее холодное дерево спиною. Внезапно свистит и с наслаждением прислушивается к послушному топоту солдатских сапог…

Пять часов уже прошло, а может статься, что и все шесть, а мешкотная ночь все тянется. Ванька и молодой подьячий за малым не валятся с ног, в головах у них туманится от оглушительной, ветвистой ругани и от замысловатых проклятий, коими, несмотря на увещевания ружейными прикладами, неутомимо осыпают их, и в первую голову, понятно, подлого изменщика Ваньку Каина, захваченные командой воры и мошенники. Пленники эти связаны по рукам, попарно, а пары еще и между собою, орда сия огромна, и хвост ее теряется в ночной тьме. Оба командира пересчитывали, и оба сбивались; остатный раз у подьячего вышло сто сорок семь узников, у Ваньки – сто сорок восемь.

У самых Москворецких ворот Ванька хлопает себя по гуляшей голове и говорит подьячему:

– Айда к печуре, там для нас последняя сегодня добыча.

На берегу Москвы-реки чернеет в снегу вход в большую пещеру, ее-то ворье и величает «печурой». Прихватив двух солдат. Ванька вместе с подьячим входят в пещеру, выбивают гнилую дверь и окунаются в смрадную теплоту. Слабый свет, сочащийся им навстречу из-за плавного поворота пещеры, происходит от лучины, при которой бледный, худой мужик в нагольном тулупе, сидя на земле, что-то пишет на клочке бумаги.

– Про сие воровское гнездо не ведал небось, Петро, Яковлев сын? Берите его, вяжите – Алешку Соколова, беглого солдата, ведомого банного вора!

– Это, Каин, в грех зачтется тебе, – грозит странный писец.

Солдаты вяжут Соколова, а подьячий поднимет с полу клочок бумаги, нагибается к лучине, читает:

– «В Всесвятской бане ввечеру взял 7 гривен, штаны васильковые, в Кузнецкой бане взял в четверг рубаху тафтяную, штаны, камзол китайчатый, крест серебряный…» Это что за диковина?

– Да Алешка летопись собственную давно уж пишет, каждое свое воровское деяние записывает – писатель! Вон там, в углу, целая уже тетрадь…

Ванька сам метнулся за тетрадью, пролистав, прочитал но слогам:

– «А воры московские ведомые: Яков Зуев, да Николай Пива, да Степка Гнус, да Петр Камчатка, да Ванька Каин…» Ты что ж, Алешка, донос на нас подготовил?

Солдаты еле оттянули Каина от Алешки, а подьячий тем временем по-тихому подобрал тетрадку. Успокоившись видом в кровь разбитой Алешкиной рожи, Ванька припомнил, зачем в «печуру» завернул:

– Сто пятидесятый! Али сто сорок девятый? – И махнул рукой на полати в темном углу: – Берите заодно уж и Гнуса, для круглого счета! Где наша не пропадала!

На свою кличку откликаясь, высунул из полатей взлохмаченную голову донельзя пьяный Гнус в одной рубахе – повязали и его.

– Наш человечек, – проворчал один из солдат. – Был уже не раз под кнутом, да в последнюю отсидку сбежал из холодной. С возвращеньицем, Степа!

– Заткни хайло, служивый, – на глазах трезвея, откликается Гнус и вдруг, словно кот, сверкает глазами. – А ты, Иуда, наткнешься у меня на перо!

– Собака лает, ветер носит, – передернув плечами, будто от внезапного холода, Ванька отмахивается. Говорит раздумчиво: – С тобою, Гнус, сто пятьдесят голов уж точно. Пожалуй, сойдет на первый случай.

Улов первой ночной экспедиции поразил генерал-губернатора. По его предложению Сенат простил вору Ваньке Каину все его прошлые преступления, официально принял на службу в сыскной приказ доносителем и сыщиком. Каин получил свою особую команду, его снабдили персональным указом для поимки преступников. Властям города Москвы, полиции и воинским командам особыми указами приказано всемерно помогать Ивану Каину и даже не принимать доносов и жалоб на него, буде такие явятся.

А он трудится, ночами не спит, пачками ловит своих бывших товарищей – воров, разбойников, фальшивомонетчиков, беспаспортных бродяг, беглых солдат; сотни и тысячи их проходят через Каиновы цепкие руки. Все пытаны, все биты кнутом, пять человек повешены, остальные отправились в кандалах в Сибирь. Было очень на то похоже, что Ваньке Каину суждено теперь очистить первопрестольную от преступного люда, да только судьба его снова сделала крутой поворот, на сей раз для постороннего глаза не сразу заметный.

Метаморфоза вторая,

из сыщика в сыщики и воры

Два года Ванька Каин честно тянул лямку и опасной, и трудной службы московского сыщика, а потом понял, что сглупил. Платили в Розыскном приказе жалкие гроши, а однажды, когда Сенат выдал ему как отличившемуся наградные, получил Ванька-сыщик аж пять рублей денег, тогда как ранее, будучи вольным вором, сам брал себе тысячи.

А Ваньке исполнилось двадцать пять, пора было жениться и жить своим домком. Жить богато и весело, соответственно своей на Москве громкой славе и власти немалой, как на его года. Где денег-то взять? А где берут их чиновники – тоже ведь должны были бы на своем скудном жалованье давно от голода копыта откинуть, а поди ж ты, живут в теремах, что твои старые московские бояре, ездят в каретах, а дочерей своих замуж выдают с таким приданым, что зашибись! И Ванька решил идти по их, московских приказных, стопам и делать деньги из грозной власти своей над московским преступным людом.

Вскоре по всем малинам и по всем притонам Москвы и Подмосковья пронесся слух: жестокий и неумолимый сыщик и доноситель Ванька Каин «берет»! Многие тогда, и не только воры, но и простой люд, вздохнули свободней: теперь поведение знаменитости стало понятным, а сам Ванька ближе – ведь все на Москве потихоньку воруют, кто где может, и нет, наверное, здесь ни одного человека, который бы не нарушил какой-нибудь из законов грозного, еще царем Алексеем Михайловичем принятого и отпечатанного «Уложения».

На этот раз хитроумный Каин предусмотрел, казалось бы, все. Он продолжал ловить воров, убийц и мошенников, однако накладывал на них собственный штраф соразмерно преступлению и значимости пойманного в воровском мире. Тех, кто мог откупиться, отпускал на все четыре стороны, а тех, кто заплатить не мог, отсылай в Сыскной приказ. С именитыми, заслуженными ворами он обходился почтительно и в снятой для себя квартире в Зарядье устроил для деловых встреч с ними особливую комнатку с бильярдом, столами для игры в карты и в зернь. Смекнул Ванька задним числом, что столь малое вознаграждение получал в сыскном приказе и потому, в частности, что не позаботился о подмазке тамошних чиновников. Теперь же принялся щедро делиться с сослуживцами и начальниками деньгами и ворованным товаром, полученными от пожелавших откупиться от ареста мошенников, и вскоре уже сам удивлялся, как много чиновного люда удалось ему подкупить и тем самым приобрести у власть предержащих к себе благоволение.

Устроив на первый случай свои дела и прикопив деньгу, решил добрый молодец наконец жениться. Уже давно присмотрел он себе невесту, точнее, назначил себе в невесты девицу, которую года три как обхаживал. Была это Арина, дочь отставного сержанта Ивана, с которым Ванька некогда жил в одном доме. Ванька дружил с ее отцом и частенько к соседу захаживал – выпить чашку чаю и поглазеть на хорошенькую Арину: очень она ему незабвенную Дуняшу напоминала. Сама сладкая Дуняша для Ваньки давным-давно потеряна: когда видел он ее в последний раз, была это беременная четвертым ребенком толстая добрая баба. Тогда Ванька попался после очередной громкой кражи, а когда Камчатка сумел его выручить, хитростью выведя из игры единственную свидетельницу, оставленного в подозрении Каина согласился взять на поруки подпоручик Нелидов, муж Дуняшин. Нелидов, помня Ванькину к нему щедрость в годы своей бедности, привел бывшего благодетеля к себе домой, чтобы выпарить в бане и угостить после тюремной пустой похлебки. Увидев свою ненаглядную Дуняшу, постаревшую и раздобревшую, с темными пятнами на обезображенном беременностью лице, Ванька испытал такой взрыв любовных чувствований, что с трудом сумел скрыть свою пылкость от хозяев.

Теперь в Арине видел он свою новую Дуняшу, только юную, никому не обещанную, чистую. Вначале он засыпал ее подарками, надеясь, что девица, подобно безоглядной в любви Дуняше, пойдет навстречу его ухаживаниям. Где там! Принужден был обходиться одними разговорами. И горька была ему Аришкина рассудительность, настоящей любовной страсти вовсе не свойственная. Ведь даже когда решился он жениться на ней, Аришка первым делом спросила:

– А что ты за человек, чтобы жениться?

– Я – купец: где что увижу, то куплю, а ежели увижу дешевое, то и ночь не сплю, – отшутился Каин.

Отшутиться не удалось. А за вора Арина выходить замуж решительно отказывалась.

Прошло время, Ванька стал сыщиком. Хотя он съехал со старой квартиры и, конечно же, не совсем скучно проводил свои кавалерские досуги, Аришку не забывал и время от времени навещал ее отца на Милютинской фабрике, где тот подрабатывал сторожем. Отставному сержанту Ванька нравился, особенно, когда взялся за ум. Во время одной из встреч он сказал Ваньке, прежде попросив его перед Аришкой не выдавать, что дочка признавалась ему: боится-де заматереть в девицах, ей уже семнадцать, все сверстницы давно замужем, одна она перебирает женихами.

На следующий же день Ванька посватался. И получил от Ариши яблоко – обидный знак отказа. Вне себя от злобы, незадачливый жених приказал гордой красавице, чтобы не смела выходить замуж ни за кого, кроме него.

Отступать Ванька Каин не привык. Успокоившись, он тотчас же придумал, как добиться своего. И помчался в Сыскной приказ, где в ожидании суда томился, от скуки разрисовывая игральные карты, главарь шайки фальшивомонетчиков Андрюха Скоробогатый, которого сам же Ванька поймал и посадил.