Текст книги "Искатель, 2018 №9"

Автор книги: Станислав Росовецний

Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Ванька не уставал хвастаться, что именно благодаря ему удалось схватить неуловимого Андрюшку, и слух об этом быстро дошел до сановных покровителей обаятельного Лжехриста. Как только из Петербурга приехал новый генерал-полицмейстер Алексей Данилович Татищев, буквально на следующий день распорядился он вызвать Ваньку Каина на расправу.

Ванька спокойно выслушал от курьера приказ явиться немедленно в полицмейстерскую канцелярию. Вездесущая и всезнающая народная молва доносила, что новый полицейский начальник выслужился до должности генерал-аншефа в армии, сам истово чтит законы и, по слухам, мошенников не жалует. Следовательно, взятку предлагать нельзя – разве что уж очень большую, а всего надежнее спеть старую песенку о добром русском мужичке, который воровал-воровал, а потом раскаялся и принялся для матушки российской императрицы сам воров ловить. Стало быть, русский костюм без лишнего щегольства, на случай отсидки (чем черт не шутит?) – денег в правый карман, а в левый – два платка и колоду карт…

– Эй, Иван Осипович, ты давай поторопись, пожалуй!

– Ариша, что ты возишься, как сонная муха? Неси мне кафтан синего сукна, шаровары плисовые синие же, рубаху красную… Служивому – чарку кардамонной с закуской для препровождения времени!

Ванька мог бы послать за извозчиком, но предпочел пройти недальний путь до полицмейстерской канцелярии пешком. Так сподручнее было шарить глазами по родным московским улицам, не девок и молодок оглядывая (хоть дело тоже нужное, кто ж поспорит!), а высматривая какого-либо залетного ведомого вора, Каиновым налогом еще не обложенного: скрутить и доставить таковою новому генерал-полицмейстеру для первого знакомства было бы весьма и весьма кстати. Крут, творят, мужик, тяжек норовом, но мы и не таких вокруг пальца обводили… Как на грех, пустой номер. Ладно, сойдет и так.

В знакомом до каждой трещинки на штукатурке присутствии навстречу Ваньке Каину выскакивает из-за стола полицмейстерской канцелярии подьячий Николка Будаев, давний собутыльник. Кричит, багровея лицом:

– Иван Осипов! Приказом господина генерал-полицмейстера ты взят под стражу!

Ванька пожимает плечами:

– Позволь полюбопытствовать, друг ты мой Коля, за что?

Уже значительно потише Будаев поясняет:

– По жалобе моей, что увез-де ты мою жену.

Ванька ухмыльнулся во весь рот. Повод воистину смехотворный: увез женку Будаева, Ксюшку… Ну и увез, не первую умыкнул и, чай, не последнюю… Что стоит Каину отбояриться от этой чепухи, когда ему много раз удавалось выйти сухим из воды но обвинениям действительно опасным? А в холодную – впервой ему, что ли? Пожал плечами, спокойно позволил надеть на себя кандалы… Ванька ведь не знал тогда, что никогда уже не выйдет на свободу.

Подьячий Будаев, арестовавший Ваньку, помчался в верхние покои докладывать генерал-полицмейстеру. Алексей Данилович Татищев молча кивнул, встал с кресла и неторопливо подошел к окну. Знаменитый вор и сыщик, привычно придерживая правой рукою кандалы, пересекал заснеженный двор, что-то втолковывая караульному солдату.

Татищев уставился тяжелым взглядом в обтянутую дорогим заморским сукном спину Ваньки Каина. Вот он, русский самородок, талант и даже гений, вынырнувший из мутных глубин нашей народной жизни! Нет, с таким народом совестно проламывать дверь в Европу, куда так стремятся русские государи, начиная с Ивана Васильевича Грозного. Уж лучше бы затвориться в сибирских лесах, скрыв свой позор в какой-нибудь «внутренней империи», вроде устроенной мудрыми китайцами… Что ж, зато этому вот мошеннику он спуску не даст. Убедился, что за вором заперта железная дверь холодной, подошел к конторке, достал лист бумаги, выбрал себе перо по руке, проверил, хорошо ли очинено, макнул в чернильницу и принялся старательно, самой аккуратностью почерка подчеркивая свое непритворное уважение к адресату, выписывать:

«Всепресветлейшая и державнейшая Великая Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская, Ваше Величество Елизавета Петровна!

Согласно приказа Вашего Величества доношу, что сегодня сыщик и доноситель Иван Осипов, он же Каин, взят мною пол стражу. Допрашивать начну сегодня же, и смею Ваше Величество заверить, что паскудника сего изобличу.

12 февраля сего 1749 году.

Вечный слуга Вашего Императорского Величества

Алексей Татищев».

Пересыпал письмо сухим песочком, аккуратно сложил, закапал в нужном месте сургучом и запечатал личной печатью. На гладкой стороне вывел титул Елизаветы Петровны и дописал: «Секретно. В собственные ея руки».

Перед тем как вызвать секретаря, посидел еще Алексей Данилович за бюро, помедлил. Горькое чувство он испытывал, бездельно озабочивая этой пустою цидулкой высшее лицо в огромной империи. И ведь не стоило его письмо стараний и одного из низших служак государства, того фельдъегеря, который через полчаса, выпучив от старательности честные сержантские глаза, помчится доставлять его в Петербург, загоняя лошадей и себя. Государыню императрицу Елизавету Петровну, дочь великого государя, которому столь верно и преданно служили Татищевы, не может заботить судьба такой мелкой сошки, как Ванька Каин. Следственно, уж очень влиятельные люди на него ополчились. Однако желание богатеев-скопцов и их на самом верху покровителей наказать шустрого сыщика вполне соответствовало убеждению Татищева, что вор и взяточник должен гнить в тюрьме. Поэтому совесть у Алексея Даниловича была спокойна, когда он побренчал в звонок, вызывая секретаря.

Ванька, приведенный на допрос, еще не понял, что происходит, балагурил. Дескать, пусть бы ты, Будаев, за своей женкой лучше смотрел, чем жалобы писать. Если хочешь ее теперь забрать, так живет твоя баба теперь под Каменным мостом, валяет валенки и, говорят, породнила тебя с половиной матросиков с канатной фабрики. Хоть подол у нес слегка залоснился, да нос немного провалился, однако твоя Ксюшка – баба еще хоть куда! Забирай, не жалко!

Генерал-полицмейстер кашлянул, помолчал, приказал тихо:

– Посадить шутника в погреб, на хлеб и воду через день, никого к нему не пускать.

Когда на третий день привели к нему Ваньку, Татищев, не задав еще ни одного вопроса, приказывает подать плетей-кошек.

Ванька испугался (у него на спине давно живою места не осталось) и в последний раз в жизни прибегнул к испытанному, но сомнительному средству – завопил:

– Слово и дело!

В Тайной канцелярии Каин вынужден объяснить непреклонному Ушакову, что никакого «слова и дела» за ним нет, он только побоялся погибнуть в холодном и сыром погребе, куда посадил его Татищев. Ушаков за ложное сказывание «слова и дела» приказывает бить Каина нещадно плетьми, а потом вернуть в полицмейстерскую канцелярию.

От тою что все это происходит по закону, Ваньке отнюдь не легче: снова он оказывается в погребе у Татищева, а ведь на дворе февраль. Вызванный на очередной допрос, Ванька, у которого после наказания плетьми в Тайной канцелярии еще и спина не зажила, осознает безвыходность своего положения и впервые в жизни не выдерживает пытки и сдается следователю. Пусть его переведут в общую камеру, и тогда он изъявит всю правду.

Каин начинает давать показания – и потрясает ими Татищева. Генерал-полицмейстер решается тут же написать императрице Елизавете Петровне, что чиновничество в Москве прогнило с ног и до головы. Все взяточники – от графа Шереметьева до советников и подьячих Сыскного приказа, все подкуплены Каином, у всех рыльце в пушку. С другой же стороны, Каин оказывается и в самом деле покровителем и верховодом московских воров и разбойников: только по уже данным им показаниям следует арестовать четыре десятка его сообщников, и если начать настоящее расследование всех деяний этого воровского хозяина Москвы, то придется оставить в покое остальной преступный мир города на несколько лет. Однако самое ужасное в том, что и дело-то Ваньки расследовать некому: Сыскной приказ у этого вора в кармане. Необходимо весь сей приказ разогнать, как и нынешний состав полицмейстерской канцелярии и на первый случай передать дело Каина специальной комиссии из петербургских судейских.

Как только по Москве пронесся слух, что Ванька сел крепко и даже начал «петь», порушился наведенный им в московском преступном мире относительный порядок: воровская голытьба бросается грабить беззащитный город, рабочие-суконщики сперва пытаются освободить своего покровителя силой, затем не менее тысячи их бежите фабрики и рассеивается по воровским притонам Москвы.

А Ванька еще целых шесть лет борется за свою жизнь, и если не за свободу, то хоть за право сидеть в родной своей Москве. Ему удается подкупить одну за другой пять комиссий, назначенных императрицей для расследования его дела. Все это время между допросами под пыткой он траст в карты и в кости, распевает песни и бражничает в компании с товарищами-подельниками, на коих сам же доносил, и приставленным к нему караулом. Наконец, в 1755 году, суд приговаривает Ваньку Каина за великие его злодейства к смертной казни через колесование. Сенат, по просьбе милостивой государыни императрицы, оставляет преступнику жизнь. Каин наказан кнутом, у него вырывают ноздри, а на щеках и лбу выжигают «В.О.Р.». Однако, приговоренный к каторжным работам в Сибири, Ванька зацепился на целых два года в Москве – деньги еще не кончились, и связи с нужными людьми по-прежнему живы.

Метаморфоза четвертая,

из острожника в бесплотную книжную душу

Партия каторжан пришла в Горный Зерентуй уже затемно: задержала раскисшая после трехдневной непогоды дорога. Из-за непонятных для арестантов и сперва их возмущающих, однако оказавшихся обязательными проволочек ворота Зерентуйской каторжной тюрьмы раскрылись не сразу. При свете костров, разведенных караульными в тюремном дворе, они несколько раз пересчитывали, потом расковывали соединенные цепями пары промокших и дрожащих от холода острожников. Об ужине никто и не заикнулся, пополнение для окрестных рудников загнали на ночь в камеры и заперли.

В камере, где оказался Ванька Каин, было так же душно, тесно и темно, как и в казармах на тех этапах, через которые ему довелось пройти. Поддерживая цепь рукой, он нашел свободное место на нарах и лег, подстелив под себя полусырую, недосушенную у костра свитку. Ванька так устал, что даже не радовался концу долгого пути, его едва не прикончившего: в хитром устройстве российской каторги и непременно пеший путь к месту каторжных работ оказывался тяжким наказанием. К тому же вес цепей рассчитан был на человека среднего роста, и Ванька впервые после детских лет пожалел о том, что уродился невысоким. Когда шесть лет тому назад пришлось-таки ему из Москвы маршировать в балтийский порт Рогервик, или, как он тогда балагурил, «на холодные воды, от Москвы за семь версте походом», был он еще полон сил, и тяжесть цепей не угнетала. Да и казна его тогда вконец не поистратилась, можно было купить послабление в дороге, а в острожной тюрьме на этапе так даже и повеселиться с бабами. Собственно, и в Рогервике на верфях, где ему первые два года удавалось откупаться от тяжкого труда, жить еще можно было – и даже свершение совершить, немалое ему удовольствие доставившее: Ванька исполнил запомнившийся ему совет плюгавого крепостного Эйхлеров, записал историю собственных приключений, а рукопись переправил в Петербург…

Ванька тряхнул тяжелеющей от наваливающегося на него сна головой и нашел-таки приятный момент в предстоящем ему в Зерентуе каторжном житье-бытье: он избавился от занудного татарина, с которым сковывали его на этапах, забыть об его Аллахе и Махмете – и то хлеб. А как осмотрится здесь, можно будет собрать москвичей (ведь не забыли ж его на Москве!), сколотить шайку, а там, глядишь, и всплывут неведомые пока возможности…

Каторжная жизнь приучила Ваньку спать, что твоя дворовая собака: вроде и дрыхнет такой Полкан, а ушами пошевеливает – стало быть, опасные движения рядом не упустит… А на сей раз сплоховал Ванька: только встрепенулся и потянулся за корабельным гвоздем, еще на верфях заточенным, как руки его прижаты оказались к нарам, а на ногах утвердился чей-то костлявый зад.

– Чего вам, ребята? – осведомился тихо Ванька, прикидывая и сам, чего им от него может быть нужно.

– Ты, что ли, Ванька Каин? – раздался шепот справа.

– Спозаранку был Иваном, а вам желательно меня в Марью обратить? – привычно забалагурил Ванька, уже и сам понимая, что говорит не то.

– Как есть он, Каин, а с виду я его не признал, – проговорил державший его левую руку голосом Гнуса. – Поплохел и сгорбился. Теперь верю, что он. Молись, Иуда.

– Брось, Степка. Давай лучше снова шайку соберем. Махнем к китайцам, погуляем, а?

– Сыщики на Нерчинской каторге долго не живут, а Иуды и Каины – тем паче. Ты знаешь ли, сколько здесь дерут за шкалик водки? И что Камчатку раздавило породой на руднике?

Ванька почувствовал, что давление на его левую руку ослабло, вырвал ее и метнулся за заточкой. Тут же острая боль рассекла ему грудь. А когда боль исчезла, а чернота вокруг сделалась еще и немою, из пробитого ножом сердца выскользнула, точно воздух из легких утонувшего, прозрачная и незримая, тончайшей эфирной субстанции, Ванькина душа. Мгновенно воспарила она над смрадной каторжной тюрьмой, над ранами, нанесенными вокруг нее матери-сырой-земле, пронеслась над черным зеркалом Байкала, и хотя направиться ей надлежало к бриллиантами сверкающему престолу Бога-Судии, огненные моря и темные бездны космоса не прельщали ее. Ведь душа эта сохранила норов своего хозяина, остывающего теперь на острожных нарах, и потому она повернула к Москве. Белой птицей пролетела над сумеречными калмыцкими степями, скользнула над красавцем Нижним Новгородом, залитым тихим августовским закатом. А родная душе Москва маялась еще в послеобеденной сонной одури, и через прозрачные для нее крыши домов увидела Ванькина душа, как полная барынька, бывшая когда-то крепостной девкой Дуняшей, сурьмит брови у зеркала, собираясь на прогулку по Петровке: лети выросли, пьяница-муж опять в походе – почему бы бабе и не потешить себя… Непутевая Ксюшка Будаева обнаружилась в кровати рядом с окончательно теперь облысевшим Колькой Будаевым, видать, ее простившим. Ариша оказалась в Крестовоздвиженской церкви, той самой, где некогда столь скандально венчалась, и то, что она, в черном платье, молится за мужа, не зная, жив он или мертв, оставило его душу совершенно равнодушной.

Ведь не только норов своего хозяина сохранила его душа, но и отношение к жизни и к людям. Это еще большой вопрос, выросли бы малый Ванька добрым и честным человеком, если бы не разглагольствования атеистов подслушивал, а богословские споры искренне верующих и добродетельных христиан. И стал ли бы он лучшим, если бы, как на грех, не пьяные и беспутные попы встречались на его пути, а настоящие священники, как святой Димитрий Ростовский, например. Мышление Ваньки-урода определено было заранее и беспутными родителями, а еще больше его собственным, неведомо как воспитанным, опасным, как заточенный гвоздь, неверием в добро, в человечность. Вот и оказался его от природы острый разум на зло всегда направленным. Бессильной стала теперь его злобная душа, но ум и сметку своего хозяина сберегла.

Именно поэтому принялась она незримой белой птицей кружить над чуланом в каменных палатах господ Эйхлеров, где постаревший и нарастивший себе круглый животик Матюшка Комаров раз за разом пересчитывал деньги, которыми назавтра должен был выкупить себя из крепостной неволи. Не деньги эти интересовали бескорыстную теперь поневоле душу, а заголовок книжки, верхней в стопке на полу. Вот, поди ж ты! «Обстоятельное и верное описание добрых и злых дел российского мошенника, вора и разбойника и бывшего московского сыщика Ваньки Каина, всей его жизни и странных похождений». Душа намеренье имела податься теперь на север и, над Ледовитым океаном и мерзлыми берегами его пролетев, повернуть к Камчатке и там нырнуть в раскаленное жерло Ключевской сопки, чтобы либо сгореть в адском жару, либо очиститься пламенным крещением от последних своих грехов. Вместо этого она вздохнула, махнула белым крылом, воровато оглянулась, сложила крылья, пронизала стопку книг – и навсегда поселилась в волшебном пространстве промежду черных букв и белых страниц. И тех, что сейчас пред тобою, читатель.

Анатолий КОРОЛЕВ

ПОБЕГ ИЗ «ЛЮБАВЫ»

1

Трехэтажное здание красного кирпича с высокими полукруглыми башнями с четырех сторон. У центрального входа на мраморной доске гравировка золотыми буквами: «Психиатрическая клиника «Любава». По своей архитектуре здание напоминает старинный замок. Вокруг него высокий наружный забор из такого же красного кирпича, с массивными металлическими воротами. Вверху забор заканчивается острыми железными пиками. Внутри второй забор, из колючей проволоки. По всему периметру видеокамеры и бдительная вооруженная охрана с автоматами. И мышь не проскочит. На то и особый режим. Со всех сторон этот примечательный объект обступают вековые сосны и пихты, источающие целебный хвойный аромат, полезный для здоровья пациентов клиники. От ворот между соснами и пихтами неширокая просека. По ней приезжают в «Любаву» крытые грузовые машины с красными крестами, иногда и без крестов. Реже посещают клинику легковые автомобили. Особое, нервное событие, можно сказать переполох среди медперсонала, когда сюда пожалует на частном вертолете сам Хозяин «Любавы». Вертолет садится на плоскую крышу клиники между башнями, и Хозяин по узкой, скрытой от посторонних глаз винтовой лестнице спускается в отдельное крыло медперсонала. В этом случае администрация клиники буквально встает на уши, и несчастным пациентам за малую провинность достается по полной программе.

В кабинете главного врача двое. За столом сам главврач: брюнет лет пятидесяти, в белом халате, в очках с толстыми линзами. Перед его столом на стуле сшит, с поникшей головой, мужчина средних лет, только что прибывший на лечение. Одет пациент в синюю больничную пижаму, на ногах – больничные поношенные тапочки.

– Так, – будничным тоном произносит главврач, листая дело больного. – Тяжелый случай, голубчик, весьма тяжелый. Из материалов дела видно, что вы, Иван Степанович, хронический алкоголик и наркоман. Поведение ваше агрессивное, оно представляет опасность для общества. Неоднократно избивали свою супругу, угрожали задушить участкового полицейского. Находясь в белой горячке, пытались выброситься из окна восьмого этажа, но супруга спасла вас от столь необдуманного поступка, опасного для вашей жизни. Во время медицинского обследования выражались нецензурно в адрес членов комиссии, называли их взяточниками и медицинскими проститутками. Весьма печально, Иван Степанович. Похоже, нервная система у вас совершенно истощена. Согласен с мнением уважаемых членов медицинской комиссии, что такое неадекватное поведение – результат систематического употребления алкоголя и наркотических средств. Что ж, будем лечить, Иван Степанович. Постараемся вам помочь. Опыту нас накоплен достаточный.

Пациент слушал главного врача не перебивая: губы его были крепко сжаты, на скулах ходили желваки. Когда главврач закончил яркую речь, закрыл дело и хлопнул по нему ладонью, Иван Степанович зло процедил:

– Что вы сейчас прочитали – это бред сивой кобылы. Ни слова правды. Неужели и вас подкупили? Извините, как вас по имени-отчеству?

– Меня зовут Сергей Петрович, – приветливо ответил главврач и снисходительно улыбнулся.

Сергей Петрович за свои тридцать лег практики в психбольнице многое повидал и немало наслушался оскорбительных слов в свой адрес от психически больных людей. Он до того привык к общению с психами, что, казалось, ничто не могло вывести его из нормального рабочего состояния – может быть, только взрыв атомной бомбы. Главврач отлично понимал, что основное в его работе – спокойствие. Стоит один раз слететь с катушек, и нервная система начнет давать сбои. Не хотелось бы самому стать пациентом психбольницы. Сергею Петровичу хотелось на пенсию уйти здоровым человеком. А до желанной пенсии – еще почти десять лет. Следует заметить, что по природе главврач был незлым человеком, однако порядок в лечебнице требовал от персонала и пациентов соблюдать строго. Не случайно он был в числе лучших главврачей частных психиатрических лечебниц.

– Похоже, Иван Степанович, у вас есть своя, противоположная версия событий, которые привели вас в наше специфическое учреждение, – мягко обронил Сергей Петрович. – Что ж, я готов выслушать вас, нам некуда спешить.

Иван Степанович откинулся на спинку стула и, глядя поверх головы главврача, отчужденно бросил:

– Что толку оттого, что я озвучу в этом кабинете свою, правдивую, версию, которая ничего общего не имеете тем вымыслом, который изложен в бумагах дела? Ведь вы, Сергей Петрович, все равно мне не поверите. Я в этом уверен на сто процентов. И догадываюсь почему.

Главврач снял очки, протер линзы носовым платком, водрузил их на прежнее место и внимательно посмотрел в бледное лицо пациента.

– Почему вы уверены, что я вам не поверю?

– Почему? Потому что я не сомневаюсь в том, что вы заодно с членами так называемой медицинской комиссии. Медик всегда на стороне другого медика. Моя бывшая супруга со своим хахалем хорошо заплатили членам медкомиссии. В этом я нисколько не сомневаюсь. Иначе бы я не оказался в вашей психушке.

– Версия достойная внимания, – кивнул главврач, – продолжайте.

– Повторяю, что все, что написано в бумагах этого дела, бред сивой кобылы.

– У вас, Иван Степанович, есть доказательства, подтверждающие вашу версию?

– Доказательства?! – горько усмехнулся Иван Степанович. – Доказательства – это вся моя жизнь, мое безупречное поведение. Алкоголь я вообще не употребляю и тем более наркотики. До сегодняшнего дня я вел здоровый образ жизни. Если бы не эта курва, извините за ненормативную лексику, я бы не сидел сейчас перед вами, как последний придурок.

– Курва – это кто?

– Бывшая моя жена. Звали ее Люся, но теперь она предпочитает, чтобы ее называли Люсьен. Сейчас она жена олигарха Роберта Львовича. Вот такой грустный сюжет, уважаемый Сергей Петрович. Люсьен и упрятала меня сюда. Против больших денег я ничего не мог сделать. Все лживые обвинения меня в психической неполноценности и продажный суд вспоминаю, как кошмарный сон. Я дорого заплатил за свою наивность, доброту и отзывчивость к людям. В итоге – утратил веру в человечество. Жестокое время наступило, Сергей Петрович. Понятие совесть забыто, погоня за деньгами вынуждает людей лгать и даже совершать преступления.

Главврач пошевелил густыми бровями, сосредоточился. Он поймал себя на мысли, что перед ним сидит, вероятно, не психически больной человек, а просто нервный, у которого произошла семейная драма. Стоит упомянуть, что интуиция еще не подводила Сергея Петровича. И он решил несколько углубиться в обсуждаемую тему.

– Значит, Иван Степанович, в наше учреждение вас упрятала, как вы выразились, курва, то есть ваша супруга Люся? Осмелюсь предположить, что, возможно, в основе вашей драмы лежит любовь? Расскажите подробнее о ваших трениях с супругой. О том, чего ист в данном деле. С профессиональной точки зрения мне это небезразлично. Ведь наша дальнейшая судьба зависит в некоторой степени и от меня, как главного врача данной психиатрической лечебницы. Ну а насчет вашего намека в мой адрес на взятку, вы погорячились. Взяток я не беру. К слову, никто их мне не предлагает и не может предложить. Здесь особая система контроля со стороны Хозяина этой клиники. Он хорошо мне платит, и, буду откровенным, я держусь за это место. Вот так, голубчик.

– Извините, – вздохнул Иван Степанович, – тут я, наверное, погорячился. Нервы. Извините.

– Извинение принимается, – кивнул главврач. – Ну а как насчет любви? Полагаю, что вокруг этой вечной темы у вас все и закрутилось? Или я ошибаюсь?

– Вы не ошибаетесь. Виной всему действительно была любовь. Страстная любовь. Не буду вдаваться влетали, но в общих чертах дело было так. Влюбился я в Люсю с первого взгляда. Втрескался, как говорится, по уши. Трудно было не влюбиться в блондинку необыкновенной красоты: фигурка, как у балерины, большие призывные глаза притягивали к себе чистой голубизной. Я просто был очарован этим, как мне казалось, небесным созданием. Но что было спрятано в глубине души этой красавицы, я не знал и не задумывался об этом. Словом, влюбился – и понеслось. Я готов был все ей отдать. И отдал. Мне досталась от родителей пятикомнатная квартира на Кутузовском. Долго не раздумывая, я переоформил квартиру на Люсю, а затем передал ей и контрольный пакет акций на магазин автозапчастей, которым я владел. Этот магазин приносил довольно ощутимый доход. Я желал одного – чтобы моя любимая Люся никогда ни в чем не нуждалась. Сейчас-то я понимаю, каким придурком был в то время. Теперь ничего не изменишь. Как говорят, близок локоть, да не укусишь.

– Ваше поведение кажется мне довольно странным, – хмыкнул главврач. – Скажите, ваша жена настаивала на передаче все собственность квартиры и магазина автозапчастей?

Иван Степанович вздохнул и отрицательно качнул головой.

– Официально Люся не была моей женой. Мы жили в гражданском браке. А квартиру и магазин я оформил на нее по собственной инициативе. Люся же об этом не просила. Правда, однажды, вроде шутя, она обронила: «Ванюша, вот разлюбишь ты меня, и окажусь я на улице. И некуда мне будет податься. Ведь я сирота, детдомовская». Я тогда успокоил ее и поклялся, что буду любить до гробовой доски. Документы на недвижимость Люся приняла без возражений, с большой благодарностью и в свою очередь поклялась мне в вечной любви.

– Вы удивительный человек, – раздумчиво заметил главврач. – У меня складывается впечатление, что вы человек прошлого времени. Века так девятнадцатого.

Иван Степанович вновь вздохнул и согласился:

– Похоже, вы правы. Но и меня поймите. Мне недавно стукнуло сорок, а Люся моложе на шестнадцать лет. Как я уже сказал, я хотел лишь одного – чтобы она никогда ни в чем не нуждалась. Я искренне верил в нашу большую светлую любовь. Никаких поводов для сомнений Люся мне не подавала. О своем будущем я не задумывался ни на секунду. Прожили мы с ней счастливо целый год.

– Скажите, пожалуйста, доверчивый вы мой, ваша Люся где-нибудь работала?

– Нет. В этом не было необходимости.

– Чем же она занималась, когда вы были на работе?

– Я ее не спрашивал, боялся унизить допросами. Но у нее было много подруг, она с ними общалась, всегда была в хорошем настроении. Может, так продолжалось бы еще некоторое время, если бы не тот роковой случай, который и положил начало моей драматической истории. Не хочу об этом вспоминать.

Иван Степанович глубоко вздохнул, нервно махнул рукой и замолчал.

Сергей Петрович выдержал паузу, через некоторое время тихо спросил:

– Что за роковой случай? Давайте уж откровенно до конца, коль начали свой невеселый рассказ. Ведь я не простой слушатель, а ваш теперь начальник, от которого в немалой степени зависит ваша дальнейшая судьба. Успокойтесь, Иван Степанович. Так что это за роковой случай, круто изменивший вашу судьбу? Спрашиваю это не из праздного любопытства.

Иван Степанович горько усмехнулся, перевел тоскливый взгляд на зарешеченное окно и скорбно обронил:

– Однажды, совершенно случайно, я оказался недалеко от того места, где моя Люся после очередного свидания прощалась со своим молодым любовником – олигархом Робертом Львовичем, владельцем сети ресторанов и ночных клубов. Люся долго не запиралась и призналась в измене. Я был в шоке. Подробности я опускаю. Противно об этом вспоминать. Захватив предметы первой необходимости, я навсегда покинул свою прежнюю квартиру. Вскоре меня арестовали по ложному обвинению в избиении жены. Тут и начали свою коварную работу деньги олигарха Роберта Львовича. Извините, но мне больше не хочется об этом говорить. Порочный мир, ужасные нравы. Кажется, я больше никому в жизни не поверю. На душе неизбывная тоска, говорить ни с кем не хочется. Думаю, что в вашей психиатрической лечебнице я действительно сойду с ума. Туда мне и дорога, придурку. Я очень устал. Мне бы до места.

Главврач побарабанил пальцами по столешнице, потом задумчиво промолвил:

– Ваша история не такая уж редкая. Крепитесь, Иван Степанович. Через полгода, как у нас принято, состоится медицинская комиссия. Она решит вашу дальнейшую судьбу.

– Через пол года!?

– Да, через полгода. Таковы правила. Постарайтесь за это время не сойти с ума.

– Так вы мне поверили и считаете меня нормальным человеком?

– Извините, Иван Степанович, но я не медицинская комиссия, а всего лишь один из ее членов. Один я не решаю, здоров пациент или болен. Так что через полгода. А чтобы вам не было скучно, я подселю вас к очень интересному человеку. Это пока все, что я могу для вас сделать.

После этих слов главврач нажал кнопку на торце стола. Тут же в кабинет вошел молодой плечистый мужчина в белом халате. Главврач распорядился:

– Егор, отведи Ивана Степановича в палату номер тридцать три.

– К Драматургу?

– Ты что, плохо слышишь?

– Но вы, Сергей Петрович, обещали Драматургу…

– Это как раз тот случай, – оборвал главврач.

2

Второй этаж. Длинный коридор. Справа и слева —.палаты с номерными табличками на дверях. Тридцать третья палата в конце коридора. Медбрат Егор подвел Ивана Степановича к двери палаты и тихо, словно по секрету, сказал:

– Тебе, Иван Степанович, здорово повезло. В этой палате всего две койки. В других палатах – от четырех до десяти, некоторые койки еще не заняты. Благодари Папу за то, что он определил тебя в тридцать третью.

– Какого Папу? – не понял Иван Степанович.

– Так в нашем санатории ласково зовут между собой главного врача Сергея Петровича. Ну, будет лирики. Входи.

Медбрат открыл дверь, пропустил новичка в палату и вошел следом.

В тесноватой палате, размером около десяти квадратов, на одной из коек сидел с открытой книгой в руках худощавый лобастый мужчина лет сорока пяти. Он оторвал взгляд глубоко посаженных глаз от страниц книги и испытующе посмотрел на вошедшего в палату новичка. Затем перевел вопросительный, с прищуром взгляд на медбрата и не без иронии спросил:

– Что, брат Егор, очередного придурка привел?

– На этот раз, Драматург, ты не должен разочароваться. Папа уверен, что новичок тебе понравится. Звать его Иван Степанович. Знакомьтесь.

После этих слов медбрат Егор развернулся и быстро покинул палату.

Некоторое время Иван Степанович и Драматург внимательно рассматривали друг друга. Первым нарушил зависшую паузу старожил палаты.