Текст книги "Искатель, 2018 №9"

Автор книги: Станислав Росовецний

Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

– Веди… куда бы… сбросить…

– К Яузе?

– Не пойдет – найдут… Думай…

– Знаю место получше… Великая тина… Прямо за углом!

– Наддай жару, ребята! Немного осталось!

Повернули, воздух сипло заглатывая, за угол, а тут и Ванька узнал место – знаменитое на всю Москву озеро грязи у Чернышева моста через Яузу.

– Топи поклажу, ребята! Хоронись под мост!

Вековая грязь, хлюпнув, поглотила мешки. У Ваньки словно крылья за спиной выросли, и он одним прыжком укрылся в спасительную темень за береговым откосом. Из-под моста тяжко воняло, приглушенно ругнулся Плачинда, попав, небось, в дерьмо. Над головой протопали сапоги приказчиков. Ванька не шевелился, пока топот и крики не стихли. Тихонько свистнул.

Когда все собрались вокруг него, сказал:

– Сейчас искать не будем. Уходим отседова.

– И то, – поддержал Гнус. – Вернуться сможем, когда завгодно.

– Вернемся нынче же до света. Кто знает поблизости хорошую конюшню?

– У генерала Шубина, тут в двух шагах, неплохие жеребцы, – подал голос Тишка.

– Откуда прознал?

– Да служил я у него, перед доктором еще… Правда, ночью стережет конюшню караульный солдат.

– Веди.

Дорогой Ванька придумал, как выманить сторожа.

Сказали ему, что под окнами генеральского дома лежит пьяный. И как помчался солдате криком «Держи!», Ванька, в темноте за воротами спрятавшись, подставил ему ножку и на упавшего сел верхом. Тишка подобрал загремевшее по мостовой ружье. Держа оружие, как метлу, подскочил к главарю:

– И чего теперь? Приколем служивого?

– Ишь расхрабрился, Аника Воин, – от штыка увертываясь, разозлился Ванька. – Он что, знает тебя? Нет? Душегуб нашелся мне! Свяжем – и всего делов.

Солдатику в рот его же перчатки засунули, руки-ноги связали. Поставили у стены дома, а ружье прислонили рядом. Издалека – стоит караульный исправно, стережет.

– Теперь веди, – приказал Ванька Тишке, – показывай, где конюшня.

Как ворота отворили и в замощенный двор вошли, подумал Ванька, что и сам легко нашел бы конюшню – по запаху. Посреди двора чернела вроде как высокая будка. Подойдя поближе, он протянул руку: стекло, гладенькая лаковая поверхность. Карета. То, что надо. В конюшне зажгли фонарь, лошади проснулись и засуетились в стойлах, а мохнатый козел заявился Ваньку бодать. Ванька лягнул козла, с фонарем нашел среди упряжи уздечки, выбрал двух жеребцов, по своему вкусу – игреневого и буланого, вывел во двор и осветил карету, – как оказалось, новенький «берлин». Отдал фонарь Тишке, а коней оставил на Гнуса:

– Запрягайте, ребята, пока вдвоем, а то мне надо с нашим скоморохом словцом перемолвиться.

Отвел Плачинду к воротам, спросил шепотом:

– Слушай, ты ведь в представлениях, в играх всяких смекаешь. Правда, что у скоморохов в играх ихних мужики женок представляют?

– Так и заведено, атаман, только не мужики, а подростки. Я мальцом батьке помогал в сарафане, было дело… Вот где похабщины на всю жизнь свою наслушался, не все в те поры и разумел…

– А кто из наших сумел бы барыню – одетый, как барыня, понятно, честь но чести?.. Тишка, как смекаешь, сумел бы барыню изобразить?

– Да не… Одно дело – пискнуть разок, а сыграть у него не выйдет… Может, ты бы сумел, если б поучиться, и если бы добрый парик…

– Про меня забудь, – скрипнул зубами Ванька. – Тебе что, ребята рассказали, как меня Камчатка заставил роброны на себе выносить?

– Как знаешь, – удивился Плачинда. – Было бы чего топорщиться… Нужна тебе барыня? Так я тебе молодку сосватаю, что представит хотя барыню, хоть ведьму… Подарить ее только.

– Где живет, далеко?

– Мы ж теперь, смекаю, на колесах? Живет на фабрике Милютина – мигом домчим. Зовут Фроськой. Ткачихой она там.

– Ладно, пошли ребятам подмогнем. А потом мы с тобой – на козлы, дорогу покажешь. Эй, фонарь прихватите!

Как выезжать стали со двора, застучали копыта и колеса, а в верхнем жилье, звякнув, распахнулось окно и заспанный сердитый голос осведомился:

– Семенов, скотина! Что за бардак у тебя?

– Ты, что ли, морда, – генерал Шубин?

– Чего?!

– А я Ванька-вор, поехал на твоих жеребцах и в твоем «берлине» прокатиться.

Воры грохнули хохотом. Добрые кони постарались, и компания с уханьем и гиканьем понеслась сонной улицей. Пропетляв по переулкам Замоскворечья, «берлин» подкатил к мрачной по ночи громаде милютинской фабрики.

– Бабья казарма у них во втором жилье, – пояснил Плачинда. Не слезая с козел, оглушительно свистнул и завопил: – Фроська, проснись, курва!

Вверху распахнулось окошко, и звонкий голос отозвался:

– Чего тебе?

– А то не ведаешь, чего?

– Плачинда, что ль? Ай припекло среди ночи? Рассказать тебе, в какой аптеке снотворное средство о сию пору продают?

– Спускайся, Фрося, дело есть, – вмешался в переговоры Ванька, которому неизвестно почему не понравилось бабы с Плачиндой балагурство. – Кабы не сука наша нужда, то мы бы истинно твою милость не потрудили.

– Так заперто же внизу, – протянула баба новым, зазывным медовым голосом. – А сторож пьяный спит.

– Замок выбьем – долго ли?

– Постой, Плачинда. Аты, Фрося, погодь спускаться лестницей.

Ребята из кареты подали Ваньке фонарь. Он осмотрелся, сделал на карете круг по площади и поставил ее заподлицо со стеной фабрики. С козел перелез на округлую крышу кареты, встал попрочнее и подхватил из окна Фроську, оказавшуюся в одной рубахе и поневе. Только успел подумать, что молодка знатно тяжела, как крыша «берлина» затрещала и проломилась, а Ванька в обнимку с Фроськой свалились на колени к Гнусу и Тишке. Молодка завизжала и принялась лупить Тишку по рукам, тот ойкнул отболи, обиделся и поторопился перейти к Плачинде на козлы.

Ванька с сожалением оторвал руку от мягкого Фроськиного бока, открыл переднее окошко и передал Тишке фонарь.

– Трогай и дуй назад, на Чистые пруды.

Обдирая лак о кирпичи стены, карета вывернула на площадь, а Ванька вернул руку на сладкое местоположение и попал ею повыше, за что мгновенно заработал ласковую оплеуху. Они возились в темноте, а Гнус сидел тихо, как мышка, а может статься, что и вправду задремал на мягком сиденье. В приятном сем противоборстве Ваньке не удалось совершить ничего достойного похвальбы, и он был даже обрадован, когда пахнуло тиной с Чистых прудов и пора было возвращаться к делу.

Встав на подножку, он внимательно всмотрелся в проплывающие на противоположной стороне улицы купеческие дома. Вот этот годится…

– Тпру! – И карета повторяет тот же маневр, что у милютинской фабрики, а Ванька забирается на чердак. Если в этом доме сегодня не мыли платья, ребята посмеются. Не страшно, пусть – он найдет другой. Чердачное окошко распахнуто, и оттуда несет слабым духом щелока и мыла. Ванька громким шепотом вызывает к себе в подкрепление Тишку с фонарем. Вдвоем они мечутся по чердаку, срывая с веревок женское платье. Нашелся и чепец. Сбрасывают добычу на крышу «берлина», а догадливая Фроська затаскивает ее внутрь через пролом в крыше.

В доме зажигают свет, однако все уж расселись. Не доезжая версты до Чернышева моста, Ванька останавливает карету, просит Гнуса выйти и начинает – в промежутке между звонкими поцелуями – объяснять Фроське ее задачу. Объяснив, отклеивается от нее, выпрыгивает на мостовую и поясняет свою задумку уже парням. Не успели рассесться по местам, как далекие куранты на Спасской ударили четыре раза, и почти сразу же со всех сторон загремели и запели колокола, приглашая на заутреню. Не опоздать бы на свою!

В карете, приобняв новую, шелковую и бархатную, прелестницу, Ванька чувствует себя героем повести о российском кавалере Александре: итого повесу, заключить успевшего любовный союз с красавицей Элеонорой, втрескалась любвеобильная и тоже прекрасная красавица Гедвиг-Доротея, генеральская дочь. Однако вот уже возникает и в ноздрях поселяется вонь из-под Чернышева моста, а Плачинда ювелирно, преодолевая сопротивление фыркающих жеребцов, заводит карету в грязь – так, чтобы убедительно смотрелось и чтобы выехать, черт забирай, потом суметь. Степка Гнус вместе с Плачиндой отсоединяют и бросают в грязь колесо, карета, опасно заскрипев, оседает. Тишка рыщет по городскому болоту, выискивая мешки. Теперь свою игру начинает Фроська. В чепце, в шелковой телогрее и бархатной широкой юбке, она изображает барыню. Вот уже выбирается из кареты, становится на приступочку, набирает в грудь воздуху… Ванька, стоя внизу в грязи, замечает в предрассветной полутьме, что из-под роскошной юбки у новой подруги высовываются босые ступни. Проверяет на ощупь – так и есть: теплая живая кожа, твердый ноготок… Едва успевает увернуться от Фроськипой ноги, шипит:

– Охренела? Ты ж босая, прыгай вниз…

Молодка спускается, поойкивая, в грязь и с неподдельным чувством принимается орать:

– Псы негодные! Барыню в тину вывалили, скоты! Ужо я вам! Не удосужились дома посмотреть, всели цело! Кошками выдрать велю! Всех продам в рекруты!

Плачинда, стараясь, по плечо засовывает руки в грязищу, мотает перемазанной головой. Ничего, еще не вечер! Светает, и Ваньке прямо с козел удалось высмотреть свой мешок: он развязался, и подсвечники нелепо, будто серебряные цветы, торчат из тины. Ванька показывает находку Гнусу, и тот прячет ее в карету.

Откуда ни возьмись, у тины собираются зеваки. Купцы, собравшиеся к заутрене, дворники, оборванные босяки. Пора возиться с колесом. Ванька с сожалением покидает козлы и, завидев, что приближается Тишка со вторым мешком (молодец!), подзуживает Фроську вполголоса: «Кинь ему плюху!» Та с удовольствием исполняет распоряжение, а с левой руки внезапно засвечивает и Ваньке:

– Что возитесь, как сонные мухи? А ну, искать колесо! Всех велю на конюшне выдрать!

Ванька, ухмыляясь (отольются кошке мышкины слезы!), послушно вытаскивает из тины колесо. Тем временем Гнус находит третий мешок. Пора бы и смываться. Все награбленное уже» карете, с подножки капает жидкая грязна. Фроська, от души разыгравшись, орет вовсю и щедро раздает пощечины. Воры, шепотком отругиваясь, поднимают карету и насаживают колесо, а Гнусу удается его закрепить. Остается погрузка «барыни».

Гнус и Ванька вытирают руки об полы кафтанов, берут Фроську под локотки и подсаживают в карету. «Барыня» поневоле сверкает белыми выше лодыжек ногами. Один из босяков, поглазастее других, вопит в изумлении:

– Ты гляди! Барынька-то обувку в тине потеряла! Аида искать!

Ванька не выдержал, высунулся из кареты и показал босяку, чего они там найдут. Компания в приступе буйного веселья отъезжает.

В карете вчетверо тесней – от черных мешков и от вонючей грязи: все, и без того перемазанные как черти, сторонятся друг друга.

– Что, девка, небось впервой на карете прохлаждаешься? – снисходительно обратился к Фроське Гнус.

– Где там, дяденька! Пришлось уж с купчиками в наемной карете по Марьиной роще прокатиться, – похвасталась она.

«С купчиками, фу-ты ну-ты!» – возмутился мысленно Ванька. А сели такая она шалава, то получит только те измазанные тряпки, что на ней – а решил было наградить не скупясь… Впрочем, довольно будет с тебя, милая, и чепца. Как напялишь бархатную юбку, сразу ведь дворник в полицию за волосья оттащит. Ванька вздохнул: эта молодка портила ему удовольствие от отлично исполненной ходки. Пора и честь знать! А то прямо до Стешкиной хибары доедут…

– Тпрру, родимые! Покатались, и хватит. Плачинда, разворачивай!

Да и у места стали славного – Московский монетный двор. Вот бы где как-нибудь погулять! Сбросили мешки прямо в пыль, и они из черных обратились в серые. Ванька взял у Плачинды поводья, заправил за козлы. И поднял уже руку, чтобы огреть по крупу игреневого жеребца, как остановил его Гнус. Снова забрался в скрипнувшую рессорами карету, стукнул кулаком пару раз, загоняя на место дощечки проломанной крыши. С подножки кинул Фроське ее поневу, а Ваньке протянул погнутый серебряный подсвечник:

– Выпрямить ведь можно. Теперь чисто.

Жеребцы с места взяли ходко, потом перешли на рысь, а за поворотом скрылись, идя уже неспешным шагом.

– Если добрые они кони, – промолвил Степка задумчиво, – сами возвернутся на конюшню. А не возвернутся сами, выйдет, что мы лопухнулись, братцы: можно бы карету разобрать и каретникам частями спустить, а коней порознь продать цыганам.

– Не мелочись, Гнус, – хлопнул ею по плечу Ванька. – Спасибо тебе за помощь, но мы же взяли только покататься. Как я генералу и изъяснил.

Гнус хмыкнул и взял на плечо мешок. «Каин, сущий Каин, – помыслил, – за собой всегда последнее слово хочет оставить. За пожитками не гонится, цены деньгам не знает. Зато честолюбец похуже Камчатки, это его и погубит. «Ванька Каин'’ – звучит в самый раз: и угроза тут, и почтение. Подсказать Камчатке, чтобы Каином назвал. Однако фарт у паренька зверский – до поры до времени. Камчатка разумно поступает, что линяет, а я, мелкая сошка, подольше подле покручусь».

Любовь обретенная и потерянная

Весьма скоро пришлось Ваньке убедиться, что слава для вора вещь почетная, да только не пожиточная. Даже в Москве, в человеческом этом муравейнике, где людей всего живет, страшно подумать сколько – не менее двухсот тысяч! Смелая проделка, вторая, третья – и вот в тебя уже каждый уличный мальчишка пальцем тычет: «Гляньте, вон вор Ванька Каин пошел мостовую полировать!» Беспокоило Ваньку, что не задумался он, воровскую жизнь начиная, как от полиции себя предохранить. Уж одно то, что сыщиков московских, окромя одного-двух, в лицо не знает, может сыграть здесь с ним штуку пренеприятную.

Взятое у Филатьева добро Ванька ополовинил. Часть припрятал, а половину спустил барыге, найденному Камчаткой, – и хорошо, если за пятую часть настоящей цены. Пришлось отдельно отвалить и самому Камчатке – за то, что с барыгой свел. Потом Камчатка, как и грозился, исчез. Воровская компания, оставшаяся возле Ваньки – Гнус, Плачинда и Тишка – столь лихо принялась пропивать свои паи, что Ванька вынужден был задуматься о будущем шайки. Было совершен но очевидно, что кто-то должен взять на себя командование не только во время грабежей, когда Ванька верховодил по праву выдумщика, но и во всей остальной жизни. А жизнь, которой пришлось пробавляться, как вынуждены они были залечь на дно, Ваньке со дня на день нравилась все меньше.

Шайка зацепилась на малине у бабы Стешки, только Фроська, унося с собою, кроме барского платья, два рубля денег, вернулась к товаркам на фабрику. Рекой лилось зелено вино, тороватой хозяйкой поставляемое втридорога, две развеселые женки-прачки, коих Стешка приспособила штофы таскать, до того с ребятами сроднились, что хоть в шайку их бери как старых товарищей. Захаживали незнакомые воры (никому не затворено), присаживались к столу, рассказывали новости и байки, потом исчезали так же неожиданно, как и появлялись. Ванька, стряхивая временами пьяный дурман, задумывался о том, что вечно так продолжаться не может. Кончатся деньги – бабка даром кормить-поить не будет. Да и любой свежий человек, которому постояльцы ее так радовались, может оказаться сыщиком, а то и просто догадается подработать на знакомстве с ними, сдав их в Сыскной приказ. Радовались же каждому вновь пришедшему краснобаю они неспроста. Сложилось так, что, просидев в смрадной горнице вчетвером без малого не всю зиму, ребята надоели друг другу зверски. По-настоящему Ваньке потешно было в компании с опытным вором Гнусом, ведь от него многому можно было научиться, и с Тишкой, парнем грамотным, кладезем странноватых и тем забавных семинарских словечек и историй. Однако Гнус часто исчезал, проворачивая свои собственные делишки, а Тишка поразительно быстро спивался. Теперь он багровел лицом после первой чарки, после шорой еле ворочал языком, а после третьей ронял голову в блюдо с кислой капустой.

Бабка Стешка, давно заметив, что Ванька мается, косилась-косилась на него, а потом принялась утешать:

– Сколько той зимы, красавчик! Вон и святки прогуляли, месяц-другой – и бугры позеленеют, вот тогда и разгуляешься вовсю!

– Боюсь, хозяйка, если прогостим у тебя еще чуток, придется нам на зеленые бугры сквозь решетку поглядывать.

– Сколько раз тебе говорить? Наш-то благодетель Пров Никитич из моих рук твоими щедротами кормится, ни в жисть вас не сдаст.

– Есть в полиции господа и побольше твоего Прова Никитича. Живешь открыто, пускаешь к себе всякого, не в укор будь сказано…

– Не всякого, Ванечка, а с перебором, людей мне известных. А на пожарный случай, ты же знаешь, ход из подвала у меня прокопан.

На сие мог бы Ванька ответить, что ход загажен и захламлен донельзя, так что расчищать его пришлось бы начинать за два дня до бегства, однако промолчал. Все едино Стешку не переговорить…

Кончился Великий пост. Хотя молодцы не очень-то и постились, зато разговелись вместе с добрыми людьми – да так, что три дня и три ночи в какую-то пеструю беспамятную дыру ухнули, а там Ванька опомнился, потянул носом, понял, что лежит не на Стешкипой перине… Глаза его видели мутно, поэтому Ванька вторично принюхался и пошевелил руками-ногами. Слава Богу, не на вонючей соломе развалился и вокруг не лохмотья и не костлявые бока арестантов, а на нем самом нету железа. Ф-фу…

– Очухался маленько, Ванюша? Выпей-ка кваску…

Ванька протер глаза, прищурился – и из мутного облака выплыла перед ним раскрасавица возлюбленная, Дуняша.

– Радость моя неизреченная, королева моя бесценная, где ж ото мы с тобою? – пролепетал он.

– У меня дома. Допился, что и не вспомнишь ничего? Так я расскажу, – пообещала Дуняша и села на постель в ногах у Ваньки, а когда он робко накрыл ладонью ее колено, руку его сбросила не сразу, помешкав – хороший знак! Неужто было все-таки у них?

– Что смотришь, Ванюша? Подурнела? – усмехнулась Дуняша. – Я ведь теперь замужем. Мой Петр меня выкупил, как обещал, и обвенчался со мной. Вместе тут и живем. Петр на службу пошел.

Ванька поднял голову, застонал отболи в затылке и огляделся. Честная бедность глядела на него из всех углов, а писаную Дуняшину красоту освещало тусклое окошко, бычьим пузырем затянутое.

– Как я здесь оказался?

– Сам пришел. Видать, узнал, где живу теперь, спросивши у Филатьева на дворе. Пришел ты уже добре пьяный, с этой вот шкатулкой, и была она, как я приметила, в свежей земле. Ты познакомился с моим мужем, отдал ему шкатулку, постой… – Дуняша легко поднялась, сняла с полки шкатулку с остатком филатьевских драгоценностей, Ванькой собственноручно зарытую под приметной березкой на берегу Яузы, и он увидел, что грязь на ней уже высохла и отпадает серыми комками. – Вот эту. Сказал, что подарок к свадьбе. Петр спросил, не вор ли ты, а ты ответил: «Не вор, не тать, только в ту же стать». И начал пояснять, что вещи не ворованные, а взятые у бывшего нашего с тобой господина, потому что он сам о том попросил…

– А ведь так и было – просил, подлец, – подтвердил Ванька задумчиво.

– Петр мой угостил тебя водкой, и вы подружились. Потом ты захотел угостить нас, пошарил по карманам и ушел, обещавши вернуться вскоре. Пришел со штофом и кулем дорогих закусок и объяснил, что денег добыл, пошевелившись в доме у шорника.

– Про шорника припоминаю, – кивнул Ванька. Никакого шорника он не помнил.

– Петр на тебя обиделся (он-де государевой конной гвардии вахмистр, а не босота какая) и не захотел с тобой пить, но я вас, пьяненьких, помирила. А потом Петр попросил меня постелить тебе здесь, в светлице, на скамье. Принес тебя сюда, стащил с тебя сапоги и уложил спать. А сам на службу пошел.

– На службу?

– Он у меня богатырь, – зарделась Дуняша. – Как Илья Муромец, чару в полтора ведра мог бы испить. А ты забери шкатулку, Ванюша, ведь ты ее по пьянке подарил.

– Не обижай меня, пьяный я тот же, что и трезвый – без разницы. Это твое, ты эти цацки в неволе заработала. А я, что ж… Обещал озолотить, так хоть так – подарком на свадьбу… Скажи мне, когда твой Петр со службы своей вернется, в смысле – не пора ли мне исчезать?

– Он был уже, обедал. Теперь под вечер совсем придет.

– И скажи-ка, Дуняша, – опустил Ванька глаза, – я к тебе давеча не приставал?

– Ты, мой сладенький? Да ты у нас настоящий кавалер – ни словечком не дал понять, что у нас с тобой была любовь! Рассказал Петру, как я тебя заместо медведя прикармливала и как тебе удалось нашего господина наказать. И все. А пришел со свадьбой поздравить и поблагодарить за то, что от голодной смерти тебя спасла.

– А ежели теперь начал бы тебя снова, как тогда на сеннике, обхаживать, что бы теперь?.. – И не договорил, потому что над ним уже склонялось сияющее добротой и любовью прекрасное лицо Дуняши, и он побоялся спугнуть ее, дыхнув перегаром.

– А что ж теперь? – вздохнула она. – Теперь я бочка с затычкой, баба глупая, беременная (не разглядел, Ванюша?), толстая – что ж теперь ко мне приставать…

Теперь и ей мало оказалось поцелуев и детских ласк, теперь Дуняша сама прошептала об этом ему, вместе они сняли постель со скамьи и переложили на чисто выметенный пол. С лубочной картинки на стене птица Феникс желто-фиолетовым глазом наблюдала за ними, птица Феникс, инакословие грешной человеческой страсти, в огне своем сгорающей дотла и вновь восстающей из пепла. Птица ли сия своим гортанным криком остерегла их, день ли, что мгновенно померк за окошком, или далекие голландские куранты на Спасской башне, пробившие шесть раз?

Ванька с Дуняшей, не глядя друг на друга, разомкнули объятья и, пошатываясь, поднялись на ноги. Дуняша, собрав свои одежки в охапку, скрылась за занавеской у печи, поплескалась там и вышла к Ваньке уже одетая. Любовник ждал ее у стола, он успел не только надеть верхнее платье и сапоги натянуть, но и постель скатал и положил на скамью. Следы грешного и счастливого деяния были уничтожены, будто ничего не бывало, и оттого Ваньке хотелось волком выть. Перед глазами его все еще сияли божественной, незнакомой красоты бедра и спина Дуняши, уходящей за занавеску.

А тут к тому ж зазноба повисла у него на шее, зашептала:

– Эго все, Ванечка, ничего, эта блажь многого не стоит. А вот что ты знать должен: есть теперь у тебя баба – твой настоящий друг, которая тебя теперь будет из любой беды вытаскивать и в каждой твой напасти, мой бедненький, бросится тебя выручать…

Ванька, не стесняясь уже, заревел белугой. Поистине у бабы ум короток! О том ли речь? Он только что познал настоящее телесное счастье и смог бы попробовать объяснить, отчего ему с нею так хорошо, что хоть умри на месте, – слаже уже ничего в жизни не будет. Однако не хотел он, даже себе самому, такое объяснять, чтобы не пачкать своего горького счастья грязными русскими словами, да к тому же не только телесное оно, это счастье, поэтому его и лучшими словами все равно бы не объяснить…

И еще подумалось всхлипывающему Ваньке, что она просто не понимает, какую смертельно опасную игру по доброте своей затеяла. Ему и сейчас больно оставлять Дуняшку рейтару, ее ребенку, а если еще и сам приобвыкнет к сей сладости, тогда беда… Теперь единственное спасение для них, да и не только для них двоих – расстаться, разорвать колдовские узы. Вот как сейчас, когда снимает он ее горячие руки со своих плеч. Вот как сейчас: на вершок от нес отклеился, надо бы хоть на сажень, а на версты – и того лучше. Уехать подальше, уехать надолго. Хотел ты, Ванька Каин, на Волге погулять, так катись на спою Волгу. Скатертью дорожка.

– Прощай, Дуняша, единственная моя любовь. Нескоро теперь мы с тобою свидимся.

Ванькина шайка собралась в дорогу легко и просто. Когда совсем уж собрались идти, уж и заплечные котомки завязали, вдруг объявился Камчатка. Черты лица его, по-прежнему чисто промытые, заострились, глаза утратили веселый блеск, кафтан обтрепался, на рукаве появилась тщательно заштопанная длинная прореха, вроде от ножевого лезвия; денег, с которыми хотел жениться на купеческой дочке, и следа нет. Гнус не стал его расспрашивать, что стряслось, а Ванька тем более. Захочет – расскажет.

Камчатка сам попросился с ними, потому что был уверен, что на Москве за ним, знаменитым вором, ограбившим Анненгофский дворец, сразу примутся гоняться сыщики. И никто ему не сказал, что москвичи приписывают сие ограбление молодому вору Ваньке Каину – русаку, не побоявшемуся пощипать заносчивых немцев.

ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ

НИЖЕГОРОДСКИЕ МЫТАРСТВА

Знаменитое ограбление армянской кассы

Ванькина команда добралась на место вовремя. Как раз к открытию Макарьсвской под Нижним Новгородом ярмарки, в ночь под 25 июля, день памяти преподобного Макария Желтоводского, основателя славного Макарьева монастыря. Пришли молодцы с обгоревшими на солнце лицами, с голосами, хриплыми от дорожной пыли и ночлегов под открытым небом, – и безумно соскучившиеся по воровским проделкам.

Атаман их тоже соскучился, но ему надо было вначале осмотреться. Ваньку поразила здесь в первую голову Волга, действительно широченная, словно морс (видел его только на картинке), полюбился ему и красиво раскинувшейся на ее высоком правом берегу узорочный Нижний, хоть и далеко было Новгороду до огромной Москвы. Но дела свои молодцы собирались варить на левом, противоположном берегу Волги, в ста верстах ниже но течению, на ежегодной Макарьевской ярмарке, где гудели, как пчелиные рои, толпы народа, и если только одних лавок было там построено больше двух тысяч, то трудно и посчитать, сколько народу толпилось вокруг них. Это было место, куда привозили свои товары, кроме русских и немецких купцов, гости из таинственных азиатских городов Бухары и Самарканда, из вовсе уж сказочных Индии и Персии. Здесь мгновенно богатели торговцы и воры, таможенники и полицейские, а те, кому не удавалось набить на ярмарке мошну, на всю жизнь обогащались незабываемыми впечатлениями. Ворам здесь показалось еще привольнее, чем на московских базарах, и первую наводку Ванька получил прямо вдень приезда, в трактире, где обмывали конец долгого пути.

Впрочем, водка не шла в горло никому, кроме свинариста Тишки: воровской азарт всех пьянил. И вот Гнус, уже промышлявший здесь, как оказалось, в прошлом году, рассказал, что армянские купцы держат общую кассу у своего старейшины на ярмарке, самого богатого купчика, и что многие воры на ту кассу разевали рты, но взять ее нельзя, потому что ее постоянно охраняют двое – сам купец и его компаньон. Они сменяют друг друга, чтобы лавка не пустовала ни днем, ни ночью.

– Поели, попили, теперь пошли работать, – решительно заявил Ванька. – Давай веди, пройдемся мимо лавки, посмотрим.

После если не прохлады (какая прохлада в такой духоте?), то хоть тени трактира ярмарка ударила по их глазам и ушам. Про пестрый ситец в народе говорят, что на нем и зима, и лето. Эта ярмарка была пестрее любого ситца, и медь сияла здесь под полуденным солнцем, что твое золото, стекляшки смотрелись не хуже драгоценных каменьев. Кроме товаров для продажи, на прилавки выкладывались товары для посмотрения: сибирская, безумно дорогая пушнина, какие-то кальяны и кумганы, ковры и шелка…

– Вот, – толкнул Гнус локтем Ваньку.

Пока толпа проносила молодцев мимо этой армянской лавки, Ванька хорошо присмотрелся к ней, огляделся вокруг – и едва удержался, чтобы не присвистнуть от огорчения. Был это, собственно, амбар с кирпичными надежными стенами и железной дверью – настоящая крепость, недаром он служил, как говорили, не только кассой, но и складом для других армянских купцов. Правда, рядом с амбаром осталось порожнее место, то ли посыпанное песком, то ли самородной песчаной почвы. Подкопаться ночью? Остатки хмеля вымело из головы, и Ванька, ребят оставив возле прилавка со сластями, решил еще раз самолично, чтобы не светиться всем кодлом, сделать круг и пройти тем рядом, где пряталась поразившая его воображение армянская касса.

Во вторую проходку он убедился, что пустое место, малый этот засцаный пустырь справа от армянского амбара, сулит единственную возможность удачи, и в голове его начала складываться задумка грабежа – дерзкого, дневного налета, о котором долго еще будут говорить. Уже вечером Ванька закончил подготовку. Здесь главным было правильно распределить роли между молодцами.

Конечно же, до обеда, пока происходит на ярмарке основная торговля, когда возле армянской лавки совершается настоящее столпотворение, а оба купца стоят за прилавком, о нападении нечего и мечтать. Но вот после обеда… Когда толпа схлынет, заполняя трактиры, харчевни и обжорки, а потом и все окрестные гостиницы, балаганы, сеновалы, а на худой конец – загаженные рощицы, луга и отмели, любые клочки земли, где можно после праведных ярмарочных трудов со спокойной совестью соснуть, тогда и блюстители армянской кассы расслабятся и займутся личными делами.

Расчет оказался верным. После обеда Гнус, изображая пьяного, вышел на разведку. В армянской лавке за прилавком стоял уже один купец, еще через час Плачинда доложил о такой же картине, только теперь в лавке оставался другой купец, тот, что повыше, в синем халате.

Ночью Ванька почти не спал от волнения, а с утра время полетело в объяснениях и разжевывании каждому из членов шайки его участия в проделке. Обсуждали также, как поступить, если что-либо не заладится. В полдень наскоро перекусили, и Ванька, Плачинда и Гнус заняли свои позиции.

Наконец они дождались. В два часа пополудни чернобородый купец с пустым заплечным мешком вышел из амбара. Ванька, делавший вид, что дремлет в тени под четвертым от амбара навесом, ткнул под ребро и в самом деле похрапывающего Тишку. Тот зевнул во все горло, потянулся и не спеша направился вслед за армянином. За углом к ним должен присоединиться Гнус. Теперь оставалось только ждать, и Ванька прикрыл глаза.

Ему казалось, он видит, как важный купец сворачивает за угол, а за ним Плачинда. Теперь куда бы купец ни направил стопы свои в красных сафьянных сапогах – в мясной ли ряд, в обжорный ли, в трактир ли, – ему обязательно придется пройти мимо бревенчатого домика караульни с гаупвахтой, поставленною посреди ярмарки.

Вот тут-то Плачинда и вступит в игру… Вот сейчас! Почему ничего не слышно? Неужто сорвалось? Ну, Плачинда, погоди уж мне…

– Караул! Держи вора! – донеслось издали.

Сейчас заспанные, очумелые с обморочного дневного сна солдаты выскакивают из караульни, хватают обоих – и Плачинду, который крепко держит купца, и оторопевшего иноземца, волокут на гаупвахту. У Плачинды на плечах лучший в шайке кафтан, на ногах – специально для того купленные вчера узорчатые сапоги. Сейчас он плачет (батька-де побьет!) и выворачивает пустые карманы…

За углом топот. По-прежнему не открывая глаз, Ванька дожидается, пока Гнус подбежит к армянской лавке и заорет. Тогда и проснуться можно: как же случайному зеваке нечаянным приключением не заинтересоваться?

– Ара! Ара! Твоего друга армянина солдаты схватили и посадили в караульню! Он мне вот пятак дал, чтобы я тебя позвал выручать!