Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)
Выдержав паузу, Драматург продолжил:
– Вот такое краткое содержание сценария предлагаемой пьесы. Некоторые детали и диалоги я опустил. Готов ответить на ваши вопросы. Говорите откровенно, возможна такая пьеса в дурдоме или нет?
– Сценарий мне понравился, – отозвался Олигарх, – пьеса современная на сто процентов. В ней четко прослеживается, что мораль в наше время – категория второстепенная. Но, дорогой мой Драматург, бьюсь об заклад, что данный сценарий не пропустит к постановке наш главный врач Сергей Петрович.
– Почему не пропустит? – спросил Иван Степанович. – Хорошая пьеса, смешная.
– Больше сатирическая, – усмехнулся Олигарх, – в ней высмеиваются не только мэр и его подчиненные, но и главный врач городской больницы, у которого на работе нет надлежащего порядка. Хотя непосредственный виновник ошибки – молодой врач Афанасий Метелкин, но тем не менее ответственность за непорядок лежит на главном враче. Думаете, такой намек понравится нашему главному врачу Сергею Петровичу? Вероятнее всего – не понравится. Лучше не рисковать. Только время потеряем на репетиции.
– Похоже, ты прав, – согласился Драматург, – к тому же данный сценарий предполагает много действующих лиц. А это плохо. Кроме того, диалоги рассчитаны на нормальных людей, для психически больных они могут стать камнем преткновения. Нужен более простой сценарий. Есть у меня еще задумка. Пьеса совсем простая, но держит внимание зрителя от начала до конца. В ней всего два действующих…
Драматург не успел закончить фразу, когда в коридоре раздался душераздирающий крик человека, словно его резали по живому или поджаривали на костре.
Организаторы труппы актеров сорвались со своих мест и кинулись в коридор.
10
В коридоре их глазам предстала ужасная картина. У противоположной стены, на полу, в расплывающейся луже крови барахтались два пациента в больничных пижамах. Здоровый угловатый мужик навалился на щупленького мужичка, который беспомощно извивался под навалившимся на него здоровяком. Щупленький потрясал воздух больницы отчаянным предсмертным хриплым воплем, сравнимым с криком человека, которому в горло только что вцепился голодный волк. Дикое выражение окровавленного лица здоровяка в этот момент походило на оскал рассвирепевшего зверя. Он кусал несчастного за уши, за нос, за щеки и рычал при этом, словно дикое животное. Вот он сомкнул окровавленные зубы на горле жертвы и стал ворочать головой из стороны в сторону, подобно хищнику, приканчивающему спою жертву. В этот момент на его голову обрушились сокрушающие удары дубинки медбрата Семена – один, второй, третий. После третьего удара здоровяк обмяк и кулем свалился со своей жертвы, раскинув руки в стороны. Через несколько секунд его ноги дернулись в конвульсиях и затихли. На жертву озверевшего здоровяка жутко было смотреть. Вся голова и шея у него были в крови, из разорванного горла на пол бежала кровь, увеличивая на полу лужу бурого цвета. Невольные зрители буквально оцепенели от ужасного происшествия. Медбрат Семен наклонился над участниками трагедии и попытался нащупать пульс у неподвижных тел – пульса у обоих не было.
Внешне на лице Семена не проявилось ни малейшего сожаления по поводу случившейся трагедии. Он спокойно расстегнул белый халат, вынул из кармана камуфляжной куртки мобильный телефон и, не обращая внимания на боязливо вышедших в коридор обитателей палаты, набрал нужный номер и доложил главному врачу об очередном происшествии на третьем этаже. В коридоре зависла тягостная тишина. Семен, поджидая начальство, с безразличным видом крутил на пальце правой руки какой-то ключ на красной тесемке. Как впоследствии окажется, этот ключ сыграет важную роль в предстоящем через несколько дней чрезвычайном происшествии в данной психиатрической больнице. Но об этом в свое время. Наконец на третий этаж неторопливо поднялся главный врач Сергей Петрович, больше известный среди больных как Папа. Подойдя к месту трагедии, он скользнул безразличным взглядом по трупам, лежащим в луже крови, и спросил Семена:
– Как ты это допустил? Ты что, спал? Или ходить быстро не можешь? Сорок шестая палата в каких-то пятнадцати метрах от твоего служебного места. Теперь количество больных уменьшилось еще на две единицы. А это плохо для нашей экономики.
– Я не спал, Сергей Петрович, – стал нехотя оправдываться Семен, продолжая крутить на пальце ключ с красной тесемкой, – и хожу нормально, но все произошло так быстро. Пока я сориентировался, Сеня Упырь успел расправиться с Музыкантом. Ну, я подскочил и несколько раз врезал Упырю дубинкой по тыкве, а он копыта откинул. Похоже, я немного не рассчитал.
– Ничего себе, немного, – недовольно заметил главврач, – ты не только человека, но и быка можешь убить дубинкой.
– Да какой Упырь человек, он людоед, как сказано в его деле, – вяло обронил Семен, – шизофреник тяжелой формы.
– Для тебя – шизофреник, а для меня – экономическая единица, – строго продолжил главврач. – Вот лишу премии за этот месяц – будет тебе наука, как за порядком следить. Да перестань ты крутить ключ! Забыл, что этот ключ от крыла медперсонала?! Если потеряешь, будешь в этом коридоре спать. Дубликат я тебе не выдам. Не играй ключом, не суй его в карманы, повторяю – потеряешь. Что, у тебя нет тумбочки? Какой же ты несобранный, Семен!
– Хорошо, пусть лежит в тумбочке, – недовольно буркнул Семен и. подойдя к тумбочке, положил ключ рядом с газовым баллончиком и скотчем.
Главврач сурово оглядел притихших больных, сгрудившихся возле сорок шестой палаты, и холодно спросил:
– Может, кто из вас знает, за что Упырь загрыз Музыканта? Мне, как главному врачу, хотелось бы знать мотив этого безобразного поступка.
Шаг вперед сделал длинный и нескладный, как собачья песня, блондин преклонного возраста с тонким длинным носом. Откашлявшись, он доложил:
– Папа, я – номер сорок шесть дробь восемь, я знаю, за что Сеня Упырь напал на Музыканта. Могу сказать.
– Ну, говори, – поторопил главврач, – тебе что, особое разрешение для этого требуется?
– Простите, Папа. Так вот, дело было так. Упырь постоянно приставал к Музыканту с просьбой поиграть для него на скрипке. Музыкант на его просьбы отвечал, что он бы рал поиграть, но у него нет инструмента. После такого ответа Упырь отходил от него и бродил по палате в задумчивости. Сегодня, после обычной просьбы Упыря, Музыкант не выдержал и резко ответил ему, что скрипку он выбросил в окно и что если бы она у него и была, то он для Сени Упыря не стал бы играть, так как тот своими приставаниями здорово его достал. Тут Упырь зарычал и принялся избивать Музыканта, тот побежал от него в коридор, а Упырь кинулся за ним. Пана, я думаю, что Сеня Упырь поступил несправедливо. Ведь у Музыканта вовсе не было скрипки, как же он мог сыграть без инструмента?!
– Пана, Буратино правду говорит, – подал голос рыжеволосый сутулый мужичок средних лет, – все так и было.
– Я вам верю, – со скучающим выражением липа ответил главврач и, повернувшись к Семену, распорядился: – Вызови санитаров с носилками и отправь трупы в морг, а в коридоре обеспечь тщательную приборку. Привлеки для этого оставшихся пациентов сорок шестой палаты. Господи, что с них возьмешь, с сумасшедших?!
– Будет исполнено, Сергей Петрович, – кивнул Семен и, повелительно посмотрев на притихших придурков, рявкнул: – Быстро в подсобное помещение за инвентарем для приборки! Пошевеливайтесь!
Главврач приблизился к организаторам группы актеров, молча стоявшим возле дверей актового зала, снял очки, с прищуром оглядел всю троицу, протер литы носовым платком и, водрузив очки на прежнее место, многозначительно изрек:
– Вам, артисты, мой совет: не отвлекайтесь от своего задания на посторонние вещи. Время идет. Чтобы пьеса была к сроку. Понадобится какой-нибудь реквизит – обращайтесь прямо ко мне. Если сорвете премьеру, ваша дальнейшая жизнь станет сплошной черной полосой. У вас осталось до премьеры семь дней. На премьеру прилетит сам Хозяин. Вы уж постарайтесь. К вашему сведению, я отлично осведомлен о том, что вы не принимаете таблетки, а, как вы уверены, незаметно топите их в туалете. Это очень серьезный проступок. Но я приказал медперсоналу пока вас не трогать. Почему? Потому что иногда мне хочется поговорить с нормальными людьми, чтобы самому не тронуться рассудком. Но если вы расстроите меня, то станете такими же овощами, как и все остальные пациенты. Не забывайте, что я вам сейчас сказал.
Закончив свою назидательную речь, главный врач круто развернулся и торопливо покинул третий этаж.
11
Через минуту под сильным негативным впечатлением создатели будущей пьесы вновь расположились за столом на сцене актового зала. Настроение у них было просто отвратительное. Некоторое время они молчали, потупив головы. У каждого перед глазами стояла картина ужасного происшествия. Но вот тишину нарушил Иван Степанович.
– Надо же было до такого додуматься – вместе с обычными умалишенными поселить людоеда, – тяжело вздохнув, промолвил он, – зверюга, а не человек.
– Этот Упырь еще до психиатрической больницы был людоедом, – отозвался Олигарх, – настоящим людоедом. На его счету более десяти загубленных душ.
– Откуда ты знаешь? – поинтересовался Драматург.
– Я, други мои, в этой дурке уже целый год, – грустно покачал головой Олигарх. – Много чего наслышался и много чего повидал. Еще кое-чего могу дополнить к портрету названного мерзавца. Например, то, что он бывший уголовник, рецидивист, убийца и грабитель. В последний раз признан судом невменяемым, медицинская экспертиза обнаружила у него тяжелую форму шизофрении, которая практически неизлечима. Однако он был направлен в данную психиатрическую больницу на леча те по настойчивой просьбе его брата, криминального авторитета, так называемого вора в законе по кличке Соломон. Этот самый Соломон платит за лечение брата хорошие деньги. Все же родная кровь, криминальному авторитету по-своему жаль братца, хотя тот был полным ничтожеством. Наш Папа, Сергей Петрович, как мы с вами видели, не случайно расстроился по поводу гибели Сени Упыря. Теперь больница лишится приличной суммы, которую перечислял Соломон на лечение непутевого братца.
– Да-а, чистая экономика, – вздохнул Драматург, – деньги правят бал, к больным же людям никакой жалости здесь нет, полное равнодушие. А вы помните, коллеги, что нам только что сказал главный врач? Если мы сорвем премьеру, то наша дальнейшая жизнь станет сплошной черной полосой. Оказывается, он знал, что мы топим таблетки в туалете. Непростой этот главный врач, хитрый. И перспектива у нас невеселая.
– Простака на такую должность не поставят, – откликнулся Драматург. – От Сергея Петровича в любой момент можно ждать сюрприза.
– Ничего страшного, – с напускным безразличием вставил Иван Степанович, – сделают нам специальные уколы, и превратимся мы в безвольные овощи. Ничто нас не будет волновать, и о побеге думать не будем.
– Не время для черного юмора, – хмуро оборвал Олигарх, – я, например, только о побеге и думаю, всякие варианты перебираю, меня не прельщает перспектива превратиться в безвольный овощ. И совершить побег нам нужно до премьеры пьесы. Полагаю, пьесы, которая бы устроила главного врача, у нас все равно не получится. Как ты думаешь, Драматург? На тебя вся надежда.
– Не надо заранее отчаиваться, друзья, – раздумчиво ответил Драматург, – давайте не будем тратить наше драгоценное время на посторонние разговоры, а полностью сосредоточимся на сюжете пьесы. У меня сложился в голове очень простой, психологический сценарий, он должен держать зрителя в напряжении от начала до конца. Надеюсь, эта пьеса понравится всем. Вот послушайте, а потом наведете критику. Только не перебивайте, а то я собьюсь. Выслушайте до конца.
– Я – само внимание, – отозвался Иван Степанович.
– Да рассказывай сценарий, без предисловий, – поторопил Олигарх, – сам же говорил, что надо беречь время.
– Замечание принимаю, – кивнул Драматург. – Итак, название пьесы «Поединок». Сцена в одном действии. Действующих лиц всего трое. Некто Бочкин Гордей Лукич, бывший судья, в данный момент на пенсии. Страдает от сильного радикулита, артрита и астмы. Ходит при помощи трости. Живет один. Незнакомец, он же браг Соломатина, убийца, мститель за незаконно осужденного брата, плечистый мужчина, с заросшим щетиной лицом. Демьян, сосед по этажу, одинокий пенсионер, подрабатывающий ночным сторожем в магазине, щуплый мужичок, любитель выбить. Вот и все действующие лица. Их трое – и настрое. Каждому из нас по роли.
– Ближе к сюжету, дорогой мой, – недовольно буркнул Олигарх.
Драматург согласно кивнул и продолжил:
– Так вот, действие происходит в третьем часу ночи в квартире бывшего судьи. Гордей Лукич в халате и комнатных тапочках сидит в высоком кожаном кресле перед телевизором, по которому только что началась очередная серия его любимого фильма «Место встречи изменить нельзя». Он надеется, что кино отвлечет его от постоянной нудной боли в пояснице. Он страдает в одиночестве, в трехкомнатной квартире: жена погибла в авиакатастрофе, а дети, сын и дочь, давно живут своими семьями и посещают отца редкими набегами. Для поддержания тепла в организме в эту холодную осеннюю ночь (отопление еще не подключили) старый судья время от времени отпивает из бокала глоточек шотландского виски и бросает в рот дольку мандарина. Бутылка с остатком виски и разломанный мандарин на блюдечке находятся сбоку, на журнальном столике, к которому прислонена резная трость. Хотя у Бочкина не такой уж преклонный возраст, но, по сути, он полнейшая физическая развалина, инвалид. Хотя по твердости характера он может дать фору многим молодым. Судейская хватка засела в его организме очень надежно, как гвоздь, забитый в бревно по самую шляпку. И вот что происходит дальше. Прошло всего несколько минут, как бывший судья начал смотреть очередную серию означенного фильма. Вдруг из-за его спины выхолит высокий плечистый мужчина с заросшим щетиной лицом. Вид у него угрожающий. Бочкин равнодушно смотрит на незнакомца и спрашивает его: «Кто вы такой и каким образом оказались в моей квартире среди ночи? Вы что, вор?» Незнакомец зло цедит сквозь зубы: «Вряд ли мое имя и профессия что-нибудь скажут тебе, судья. А проникнуть в твою квартиру при помощи отмычек не составило особого труда. Ты спросил – не вор ли я? Должен разочаровать тебя. Я не юр, а убийца. Яснее говоря, твой палач». Бочкин отпивает из бокала виски и, сохраняя спокойствие, говорит: «Убийца? Как вы мне надоели за мою долгую практику. Я уже отошел отдел, так что вам лучше уйти, любезный. И не забудьте закрыть за собой дверь, а то мне, с моими больными ногами, вы доставите лишние хлопоты». Незнакомец нервно сплевывает на пол и отвечает: «Ты не понял, судья. Я пришел к тебе не с просьбой, а навести над тобой справедливый суд. Я останусь здесь, пока не сделаю то, ради чего пришел». Незнакомец берет трость судьи и швыряет ее в дальний угол. Бочкин недоволен, он сухо говорит незнакомцу: «Если вы немедленно не покинете мою квартиру, то…» Незнакомец, усмехнувшись, перебивает: «И что же ты предпримешь в таком случае?» Он вынимает из кармана потертого пиджака финский нож и с силой втыкает его в журнальный столик. Бочкин потирает ладонью подбородок и мысленно ищет выход из щекотливой ситуации. Он понимает, что ему нечего противопоставить физически более сильному противнику. Позвонить куда следует – незнакомец ему не позволит, соседей глухой ночью не дозовешься. Однако бывший судья уверен, что из любого, даже самого, казалось бы, безвыходного положения существует выход, только не надо терять самообладание. И бывший судья неспешно наливает вбежал немного виски, а затем с прежней невозмутимостью произносит: «Я настаиваю, чтобы вы покинули мою квартиру. К сожалению, я не могу заставить вас силой, и если вы и на этот раз откажетесь выполнить мое требование, то мне останется только ждать, когда у вас проснется совесть». Незнакомец саркастически смеется, потом отвечает: «Совесть?! Нуты и фрукт, судья! Лады, давай побазарим о совести». Бочкин роняет отчужденно: «Какой может быть разговор о совести с человеком, который ночью тайно проникает в чужую квартиру и угрожает старому беспомощному хозяину убийством?» Незнакомец возражает: «Нет уж, судья, давай побазарим о совести. Ты задел меня сейчас за живое. Мне очень хочется поговорить о твоей совести перед твоей смертью. – Он пододвигает ближе к судье стоящее в стороне кресло, садится на его край, хмурится и, тяжело вздохнув, продолжает: – Год назад ты, судья, приговорил моего родного брата к высшей мере, пожизненному заключению. Целый год он, бедняга, чалился в тюрьме с особым режимом на острове «Огненный». И вот недавно брат скончался от инфаркта. Сердце не выдержало беззакония. Я и мои родственники не сомневаемся, что ты осудил его на косвенных доказательствах, так как прямых улик против него не было. И не могло быть. Я с самого начала об этом знал. Припоминаешь то дело? Ну, дело Соломатина?» Бочкин делает вид, что пытается вспомнить, но на самом деле он сразу же вспомнил то дело, скудное по доказательствам. Подумав, он пожимает плечами: «Нет, не припоминаю. У меня голова не компьютер. Кстати, откуда вам-то было знать, что но тому делу не могло быть прямых улик виновности Соломатина?» Незнакомец отвечает с язвительной усмешкой: «Уж кому как не мне было знать. Ведь убийство, за которое пострадал мой брат, совершил я. Тогда я побоялся в этом признаться, потому что был уверен, что моего брата без прямых доказательств не осудят. Когда ты его посадил, я все надеялся на справедливость, что дело пересмотрят и его выпустят. Уже хотел идти сдаваться, но не успел – не стало брата. Так что на тебе, судья, смерть моего невинного брательника. А ты – про совесть…» Бочкин с легким удивлением пошевелил бровями: «Убийца – вы?! Что ж, может быть. Значит, тогда произошла судебная ошибка. Ведь законы создают люди. Случается, что иногда невиновного могут признать виновным. Полагаю, что в случае с вашим братом, если действительно произошла ошибка, виноват не судья, а судебная система. Возможно, она у нас еще несовершенна». Брат Соломатина возмущенно взмахивает руками: «Ну, ты даешь, судья! Выходит, ты лично никакой ответственности за несправедливое осуждение невинного человека не несешь?!» Бочкин делает глоточек виски и отвечает хладнокровно: «Совершенно никакой. Более того, раз объявился настоящий убийца, то есть вы. то вас полагается привлечь к суду. Эго будет справедливо. Ведь зло должно быть наказано». Брат Соломатина в высшей степени удивлен: «Как, и меня?! Двоих?» Бочкин утвердительно кивает и, отделив дольку мандарина, кладет ее в рот. «Разумеется. А вы находите, что убийца имеет право разгуливать среди честных людей?» Брат Соломатина выкрикивает по: «Ну, это уж западло! Меня-то уж ты не осудишь. Не успеешь. Жить тебе осталось совсем чуть-чуть. Я тебя повешу. И все обставлю таким образом, чтобы менты пришли к выводу, что ты совершил самоубийство. Можешь быть уверен – своих следов я не оставлю». Он вытаскивает финку из столешницы журнального столика, прячет ее в карман и уходит в ванную комнату за веревкой. Пока он ходит, изворотливый ум бывшего судьи подсказывает ему план дальнейших действий. Вернувшись с бельевой веревкой и куском мыла, брат Соломатина, теперь его можно называть палачом, начал намыливать веревку.
– Драматург, ты слишком подробно рассказываешь, – оборвал нить повествования Иван Степанович, – скажи короче – чем все закончится?
– Я же просил не перебивать, – сердито упрекнул товарища Драматург. – А рассказываю в деталях затем, чтобы вы запомнили все подробности. Ведь текст на бумаге у меня не написан и во время репетиции пьесы я могу что-то упустить, а вы мне подскажете, Ведь память троих лучше, чем память одного.
– Извини, – смутился Иван Степанович. – Я буду нем как рыба.
– По-моему, сюжет пьесы весьма оригинальный, – вступил в разговор Олигарх, – ты. Драматург, талантливый человек. Однако у меня растет очень важный вопрос. Вырастет этот вопрос в проблему или, напротив, исчезнет, мне будет ясно после того, как я услышу развязку задуманной пьесы. А пока замолкаю, чтобы не мешать твоему повествованию.
– Прошу набраться терпения, друзья мои, – промолвил Драматург, сосредотачиваясь на сюжете пьесы. – Значит, я остановился на том моменте, когда палач судьи, вернувшись из ванной комнаты с веревкой и куском мыла стал намыливать эту веревку с понятной зрителю целью. Итак, Палач, готовя петлю, нервно говорит своей жертве: «Все должно выглядеть натурально. Хотя я впервые вешаю судью, но, будь уверен, сделаю это как следует. Не сомневаюсь, что у ментов сложится твердое мнение о твоей, господин судья, психической болезни. Здоровьишко-то у тебя, как я вижу, совсем никудышное. После того как я тебя повешу, смою свои следы на полу и носовым платком протру дверные ручки. Как ты находишь мою предусмотрительность? Может, я чего-то не учитываю?» Бочкин одобрительно кивает, делает очередной глоточек виски и отвечает: «Пока вы, любезный, рассуждаете вполне логично. Но хотелось бы знать, на чем вы собираетесь крепить веревку?» Палач криво усмехается: «Какая тебе разница? Мне вдруг подумалось, что, может быть, у тебя крыша поехала от страха, коли задаешь такой никчемный вопрос?» Бочкин отрицательно качает головой и говорит: «С крышей у меня все в порядке. А вопрос этот был задан мною потому, что данная веревка касается меня непосредственно и мне бы не хотелось, чтобы она оборвалась прежде, чем я отойду в лучший мир. Из этого следует, что вы будете вешать меня второй раз. Согласитесь, что приятного для вас в этом мало, и тем более для меня. Что же касается страха, то я его не испытываю, а напротив, даже благодарен вам за услугу, которой вы избавите меня от физических страданий. Поверьте, жить с таким букетом болезней, как у меня, мало радости». Выслушав ответ судьи и решив, что в словах «приговоренного» есть здравый смысл, Палач внимательно осматривает потолок просторной комнаты. Затем, озадаченно хмыкнув, говорит: «Я не вижу подходящего места, где можно укрепить веревку». Бочкин подхватывает деловито: «А я что говорил? Непростое это дело. По-моему, для этой цели подойдет крюк в потолке коридора, на который мой сын когда-то подвешивал боксерский мешок». Палач идет в коридор, вскоре возвращается довольный и говорит: «Да, тот крюк вполне выдержит тебя. Так что не будем тянуть время. Мне надо слинять от тебя пока еще темно. Ты сможешь добраться до коридора самостоятельно или тебе помочь?» Бочкин с печальным вздохом отвечает: «Как-нибудь сам доковыляю. – Он делает попытку встать, морщится от боли в пояснице и вновь, тяжело дыша, с выражением страдания на лице опускается в кресло. – Погодите немного, – говорит он, – сейчас соберусь с силами. Да, кстати, мы забыли о традиции. Перед смертью приговоренный имеет право на последнее желание». Палач недовольно отбрасывает в сторону кусок мыла и говорит: «Какое у тебя может быть желание? Хотя валяй, только побыстрее. Все равно не разжалобишь меня. Ну, какое желание?» Бочкин с благодарностью в голосе говорит: «Вы очень любезны. Я бы желал перед смертью выпить с вами по стакану русской водки. Виски-то у меня осталось на донышке. Не хочется уносить с собой на тот свет обиду на вас, потому что, полагаю, вы сейчас действуете по порыву благородной мести за незаконно осужденного брата. Что ж, может быть, вы и правы в своем намерении. Но и вы не вспоминайте меня дурным слоном. Простите, если сможете. Поверьте, умысла у меня, как у судьи, не было приговорить вашего брата к высшей мере на одних косвенных доказательствах. Понимаете, если бы я вынес оправдательный приговор, то это был бы брак в моей работе и в работе предварительного следствия. А я с браком не привык работать. Похоже, косвенные улики были приняты за прямые доказательства. Людям свойственно ошибаться. А судьи тоже люди. Простим же друг друга и выпьем на прощание мировую. Водку вы найдете на кухне в холодильнике. Прихватите стаканы». Палач, поколебавшись, все же сходил на кухню, принес нераспечатанную бутылку «Столичной», два стакана и говорит Бочкину с презрительной усмешкой: «Звонишь ты, судья, складно, но не надейся, не разжалобишь. Помиловать не могу. Я не Президент. Ну а выпить, можно, я не возражаю». Бочкин берет из рук своего палача стаканы, бутылку и, откупорив ее, разливает водку по стаканам. Потом говорит: «О помиловании я не прошу. Не стоит беспокоиться». Палач, с подозрением посмотрев на стаканы с водкой, говорит: «Пей первым». Бочкин отвечает доброжелательным тоном: «Ваше здоровье». Одним махом он опустошает стакан и закусывает долькой мандарина. Палач победоносно усмехается, выжидает, наблюдая за жертвой. Убедившись, что с судьей ничего плохою не произошло, он залпом опорожняет свой стакан и… через несколько секунд, выронив стакан, судорожно хватается за горло, широко распахивает рот и валится на пол. Бочкин, улыбнувшись, произносит: «Сработало зернышко». Тяжело поднявшись, он медленно двинулся за своей тростью. В этот момент нужен громкий поясняющий голос невидимою человека со сцены. Зритель должен узнать, что за зернышко бросил бывший судья в стакан своему палачу и как это ему удалось. И голос произносит следующее: «Почти четверть века пролежало ядовитое зернышко в перстне под поворачивающимся изумрудом. Раствориться оно могло лишь в спирте или в водке. А носить этот перстень судья стал после выхода на пенсию. Первоначально в перстне было два зернышка. Одно осталось после того, как предприимчивый хозяин перстня, подпольный криминальный ювелир Миллер, занимающийся скупкой ворованного золота и необработанных алмазов, отправил в мир иной продавца крупной партии золотого песка. Следы своею преступления ювелир не смог скрыть и получил высшую меру наказания. Конфискованный перстень дол го хранился в камере вещественных доказательств, затем в результате нехитрых комбинаций перешел в собственность судьи Бочкина. «Пусть лежит ценный перстенек в заначке, – размышлял Гордей Лукич. – И ядовитое зернышко может пригодиться. Всякое в жизни случается. Может, и самому пригодится. Вдруг тяжелым недуг прикует к нос гели надолго. Стоит ли в таком случае быть бременем для родственников? А зернышко выпил – и нет проблем…
В последнее время Гордей Лукич нет-нет да и вспоминал о спасительном зернышке. И вот оно пригодилось… Опустить зажатое между пальцами ядовитое зернышко в стакан с водкой для бывшего судьи было делом несложным. Более простым, чем некоторые фокусы, которыми он увлекался в студенческие годы. Голос замолкает. и зритель видит, как старый судья, с трудом подняв с пола трость и тяжело опираясь на нее, принялся уничтожать следы пребывания несостоявшегося убийцы в квартире. Затем он обвязывает труп под мышками и тащит его к двери. Сначала он хотел выбросить труп из окна своей квартиры, но, поразмыслив, отказывается от этого простого и ненадежного плана. Ведь эксперты могут определить откуда был выброшен труп. Бочкин выходит на лестничную площадку и, убедившись, что кругом ни души, тащит труп со своего, седьмого, этажа, на первый, а оттуда в подвал. В подвале он отвязывает веревку и прикрывает труп тряпьем и обломками досок. Эта работа дается старому больному судье с невероятным напряжением. Он чувствует, что задыхается. Собрав остатки сил, он с большим трудом поднимается но лестнице на свой этаж. Лифтом он предусмотрительно решил не пользоваться, чтобы не шуметь и не оставить в нем каких-нибудь частиц с трупа. Наконец он в своей квартире. Принимает ватт идол и садится на скамейку. Почувствовав себя легче, идет в ванную комнату, моет веревку и привязывает ее на прежнее место. Затем влажной тряпкой тщательно протирает пол, где стоял и ходил его палач, дверные ручки и ручку холодильника. Он ловит себя на мысли, что это он уже делал до тою, как утащить труп в подвал. Потом он осматривается, убеждается, что в квартире все приведено в порядок, и облегченно вздыхает. Осталось уничтожить следы волочения трупа с седьмого этажа до самого подвала. Он берет густую волосяную швабру и идет уничтожать следы волочения. Эта работа для больного старика очень трудная. Он тяжело дышит. Покончив наконец с этим важным делом, он отдыхает на площадке первого этажа, затем потихоньку, держась за перила, поднимается на свой этаж.
– На этом и пьесе конец! – восторженно перебивает Иван Степанович. – Ну и судья! Такие судьи не редкость в нашем современном обществе. Очень даже жизненная пьеса. Мне очень Понравился сюжет пьесы.
– Это еще не конец, – Драматург жестом остановил товарища, – портрет судьи описан мною пока не до конца. Дальше бывший член нашей судебной системы проявит свою гнилую сущность так талантливо, что простые уголовники, не подкованные юридически, позавидовали бы его находчивости.
– Судить о пьесе в целом, не зная концовки, преждевременно, – заметил Олигарх, – следует дослушать до конца. Ты, Иван Степанович, эмоциональный человек. Наберись терпения.
– Я ничего, – смутился Иван Степанович, – извините, что перебил. Я подумал, что к этому сюжету и добавить больше нечего. Судья все следы своего преступления уничтожил.
– Первого преступления – да, – кивнул Драматург, – но у этой истории есть продолжение. Послушайте, как развивались события дальше. Когда судья поднялся на свой этаж и уже подумал, что все для него благополучно закончилось, неожидан но для него происходит то, от чего Бочкин хватается за сердце. Как гром среди ясного неба возле него раздается знакомый голос. Этот голос принадлежит соседу по этажу пенсионеру Демьяну, живущему в однокомнатной холостяцкой квартире. Демьян, посмотрев на бывшего судью с недоумением и испугом, говорит ему: «Гордей Лукич, кого это вы тащили вниз? Вроде как в стельку пьяного?» Бочкин с разыгранным удивлением отвечает: «Демьян, тебе, нетрезвому, показалось. Иди, проспись». Демьян обижается и отвечает: «Да не пил я сегодня. Ушел с ночного дежурства перекусить. С собой жратвы забыл взять. Если не секрет, что произошло? Слышу – что-то шуршит на площадке. Глянул в глазок, а там вы пьяного тащите вниз». Решение у бывшего судьи созрело мгновенно. Бочкин, озираясь по сторонам, шепчет соседу заговорщическим тоном: «А ты что, Демьян, не в курсе?» Демьян, тоже понизив голос, спрашивает: «Не в курсе чего?» Бочкин говорит ему тревожным голосом: «Возле нашего дома собралась целая компания обкуренных наркоманов. Драку между собой устроили. А этот избитый наркоман, которого я убрал с нашего этажа, расположился на ночлег возле двери моей квартиры». Демьян предполагает: «Наверное, дозу не поделили, вот и разодрались. Такие разборки среди наркоманов – обычное дело». Бочкин осуждающе вздыхает: «Ты нрав, сосед, – обычное дело. Я вот что подумал, а вдруг этот избитый наркоман, который разлегся панашей площадке у моей двери, скончается? Наедут полицейские, начнутся допросы. Всех соседей, живущих на нашем этаже, начнут трясти, в полицию вызывать. Нам нужны эти проблемы?» Демьян, как огня боявшийся полиции, испуганно отвечает: «Нет, не нужны. Как хорошо, Гордей Лукич, что вы убрали его с нашего этажа. Мне не хотелось бы общаться с полицейскими, я их боюсь». Бочкин с наигранным испугом спрашивает: «А наркоманов не боишься?» Демьян придвигается к двери своей квартиры и шепчет: «А наркоманов еще больше боюсь. Это непредсказуемые субъекты. Они на все способны». Бочкин подталкивает Демьяна в его квартиру со словами: «Это верно. От наркоманов можно любой пакости ожидать. Могут ограбить и даже убить. Как же ты будешь сейчас возвращаться на свое дежурство? Их целая дюжина собралась возле нашего дома. Совсем недавно, наверное, после того, как ты пришел домой». Демьян вздыхает огорченно и просит совета: «Как же быть, Гордей Лукич? Мне обязательно надо вернуться на работу, а то уволят. А подработка мне нужна. На мою пенсию трудно выжить». Бочкин отвечает дружески: «Подожди, не переживай. Может, они уже разошлись? Пойдем посмотрим. Из твоего окна подъезд хорошо просматривается». В следующую минуту они на цыпочках проходят на кухню квартиры Демьяна и подходят к окну. Демьян предварительно выключает свет. Бочкин шепчет: «Открывай окно и смотри на тротуар у подъезда». Демьян открывает окно, смотрит во двор и шепчет Бочкину: «Ничего не вижу. Темнотища». Бочкин обнимает соседа за плечи и тихо говорит: «Я. кажется, вижу. Целая компания сидит на корточках. Ты присмотрись – увидишь». Демьян высовывается из окна больше, и в этот момент бывший судья подхватывает его за щиколотки и, резко дернув вверх, выбрасывает соседа-свидетеля из окна. Следует короткий вскрик. Удар об асфальт. Тишина. После этого Бочкин вытирает свои следы на полу, оставляет окно открытым и покидает квартиру наивного соседа. Он прикрывает за собой дверь, обхватив дверную ручку носовым платком, забирает на площадке швабру и возвращается в свою квартиру. С минуту он стоит в коридоре, размышляя о содеянном. Через некоторое время достает из холодильника целую бутылку водки, протирает ее полотенцем, стирая свои отпечатки пальцев, надевает матерчатые перчатки и, крадучись, спускается на первый этаж, потом выходит на улицу и осматривается, как квартирный вор. Убедившись, что никого вокруг нет, выливает бутылку водки мертвому Демьяну в рот и закидывает пустую бутылку в кусты. Озираясь по сторонам, он окончательно возвращается в свою квартиру, направляется к креслу и произносит вслух: «Все, прямых улик нет. Пусть теперь кто-нибудь попытается доказать мою вину на косвенных. Собственно, и косвенных-то нет, и мотивов нет. Кто подумает на бывшего заслуженного, теперь больного судью, астматика, еле переставляющего ноги?! В такой ситуации, я вам скажу, важно не физическое состояние организма, а дух, сила воли». Фильм еще не закончился. Гордей Лукич располагается в кресле поудобнее и продолжает вслух, с легким вздохом: «Жаль, что помешали. Много интересных моментов пропущено. Но, ничего, как раз начинается мой самый любимый эпизод – Шарапов внедряется в банду Горбатого». На лице бывшего судьи появляется довольная улыбка. Этим и заканчивается пьеса. Что скажете господа-коллеги?
