Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)
Неожиданно для них главврач пододвинул в их сторону коробку с сигарами и зажигалку и дружелюбно предложил:
– Курите, у нас предстоит серьезный творческий разговор.
– Спасибо, я не курю, – отказался Драматург.
– Минздрав предупреждает, что курение вредно для здоровья, – с оттенком юмора обронил Иван Степанович. – Я табаком тоже не балуюсь.
Главврач приятельски улыбнулся и пошутил:
– Я думаю, что в этом спорном вопросе больше прав философ, сказавший, что табак и алкоголь вредны для здоровья не всегда, а только при жизни.
– Мудрая мысль, – согласился Драматург. – Тем не менее мы рисковать не будем. Здоровье нам еще пригодится на свободе.
Полину главного врача скользнула ироничная усмешка.
– А ты оптимист. Драматург. – Главврач положил сигару на стеклянную пепельницу, некоторое время смотрел на ее кончик, испускающий тонкую струйку дыма к потолку, потом вдруг, глубоко выдохнув, перевел взгляд на пациентов и озадаченно заговорил:
– Я на серьезный разговор пригласил вас, друзья.
Обращение «друзья» было для Драматурга и Ивана Степановича некоторой неожиданностью.
– За вчерашний день в нашей клинике с катушек съехали два человека, а затем скончались от инфаркта, – продолжил главврач, – это очень плохо.
– Вы имеете в виду психа, который разбил окно и хотел улететь птицей на слободу, а также Святого, пытавшегося перелезть через колючую проволоку? – осторожно осведомился Драматург.
– Да, их, – кивнул главврач. – Царство им небесное. – Я не сомневался, что вы в курсе данных происшествий. В нашей клинике любое событие становится всеобщим достоянием. Так вот, друзья, скажу вам откровенно, уменьшение в клинике количества пациентов Хозяином не приветствуется. Почему? Потому что за лечение каждого пациента кто-то платит. За тех, кто чокнулся на свободе, – платят родственники. За эту категорию больных оплата установлена умеренная, а вот за особую категорию наших клиентов платят в разы больше, и платят не родственники.
– Сергей Петрович, а кто относится к особой категории? – осмелился задать вопрос Иван Степанович. – И кто платит за их лечение в разы больше?
Главврач раскурил потухшую сигару, выпустил кольцо дыма вверх и с натянутой улыбкой ответил:
– Этого нам не положено знать. Как сейчас говорят, меньше знаешь, крепче спишь и здоровее будешь. Я и так вам лишнее сболтнул. А проговорился потому, что наскучило общаться с придурками и захотелось поговорить с нормальными людьми. Ну, будет лирики. Теперь о деле, которое я намерен вам поручить. Как я уже говорил, наша клиника не заинтересована в уменьшении числа клиентов. Тут все понятно – обычный бизнес. А чтобы не было уменьшения числа пациентов, желательно пробудить у них интерес к жизни. Как это сделать? Я тут подумал, что неплохо бы привлечь всех к активному творчеству.
– К какому творчеству? – не понял Драматург.
– К активному, – скупо повторил главврач. – Ты. Драматург, придумай сценарий пьесы, подбери из более-менее адекватных придурков кандидатов на роль артистов, которые будут изображать героев пьесы, а остальная масса пациентов клиники будет зрителями. На подготовку спектакля даю тебе восемь дней. Спроси: «Почему восемь?»
– Почему восемь? – озадаченно повторил Драматург.
– Потому что до очередной медицинской комиссии осталось девять дней, на которой будет решаться и твоя дальнейшая судьба – выйдешь на свободу или будешь еще полгода гостить у нас. Я считаю тебя, Драматург, вполне нормальным человеком, но окончательное слово будет за комиссией. Так что не подведи меня, постарайся. Премьеру твоей пьесы посмотрим перед приездом комиссии. Если премьера пройдет успешно, то покажем пьесу членам комиссии. Очень постарайся, Драматург. Это тебе зачтется. Надеюсь, ты меня хорошо понял. Пробуди своей пьесой у больных желание жить. Этот мой проект одобрен самим Хозяином. Так что не подведи меня. К слову, возьмите себе в помощники Олигарха из сорок донятой палаты. Это сообразительный человек, он поможет вам в подборе артистов. И еще, я дал указание всему медицинскому персоналу допускать вас к придуркам в любую палату. Ходите, присматривайтесь, выбирайте, кто вам подходит. Но не тяните, времени в обрез. Ваши пропуска – ваши надписи на карманах пижам – «Палата № 33».
– Но где репетировать. Сергей Петрович? – расстроился Драматург, не на шутку огорченный возложенной на него почти невыполнимой задачи.
– Это не проблема, – будничным тоном обронил главврач, попыхивая сигарой. – На третьем этаже, имеется просторный актовый зал. Там можете проводить репетиции хоть целыми сутками, там и премьера пьесы должна состояться.
– А какую взять тему для пьесы? – обреченно вздохнул Драматург.
Главврач пожал плечами.
– Это на твое усмотрение. Что-нибудь из реальной жизни. Главное – чтобы всем весело было.
– Ладно, из жизни так из жизни, – кивнул Драматург. – Будет весело.
Иван Степанович вдруг предложил:
– Сергей Петрович, а что, если больным каждое утро выдавать хотя бы по пятьдесят граммов чистого спирта? Всем было бы весело, у психов появится стимул к жизни, каждый бы ждал очередного дня, точнее – очередной рюмки спирта. Недорого и эффективно. Спирт ведь не дорогой.
– Ценю твою сообразительность, Иван Степанович, – главврач задумчиво потер подбородок, – в твоем предложении присутствует рациональное зерно, но с таким предложением выйти на Хозяина я не рискну. На сто процентов уверен, что оно будет отвергнуто. Ведь земля слухом полнится. Общественности станет известно, что наша клиника спаивает душевнобольных людей, и последствия для нас будут весьма неприятными – клинику могут лишить лицензии.
– Но как посторонние узнают о новом методе лечения? – с самым серьезным видом продолжил Иван Степанович. Он, конечно, шутил, но делал вил, что озабочен данной проблемой.
Однако главврач глубоко спрятанной шутки не понял. Он некоторое время дымил сигарой, уставившись в дальний угол кабинета, затем отрицательно покачал головой.
– Нет, этот метод в секрете не удержать. Наши охранники в нерабочее время находятся среди членов своих семей, за пределами клиники, у некоторых из них – болтливые жены. Словом, сарафанное радио по всей округе разнесет. Не годится. Закрыли тему. Вопросы по существу задания есть? Вопросов нет. Значит, задача вам ясна. – Главврач поднялся с кресла. – В таком случае больше не задерживаю. Сейчас же и приступайте к подготовке пьесы. Свободны.
Драматург и Иван Степанович быстро покинули кабинет главного врача. За дверью кабинета Драматург тяжело перевел дух и рукавом пижамы вытер выступивший на высоком лбу зернистый пот.
8
Вернувшись в палату, Иван Степанович и Драматург буквально рухнули паевой кровати.
Первым заговорил Драматург:
– Знаешь, Ванюша, после данного визита к Сергею Петровичу у меня переменилось мнение о нем в худшую сторону. Полагаю, что он скользкий человек, старается угодить Хозяину. Интересно, кто этот таинственный Хозяин? Нет сомнения, что этого мы никогда не узнаем. А ты здорово ввернул – насчет того, чтобы для веселья психам выдавать по рюмке чистого спирта. Представляю картину. Ведь спирт – коварный алкоголь: попил водички – и опять пьяный.
– Да я пошутил, – усмехнулся Иван Степанович. – Почему было не сделать такое новаторское предложение главному врачу, коли он находится на своем рабочем месте в нетрезвом состоянии? Похоже, он шутки не понял.
– Вероятнее всего, – задумчиво ответил Драматург и глубоко вздохнул. – У меня, Ванюша, после этого визита в голове поселилась тревожная мысль: не выйти нам из этой хитрой частной клиники через медицинскую комиссию. Похоже, тут все схвачено, сверху до самого низа.
– Может, ты спешишь с выводами? Через девять дней все станет ясно. Не переживай раньше времени.
– Мне, Ванюша, и сейчас уже все ясно, – горько протянул Драматург, – ясно стало после той информации, которую сболтнул, по пьяни, главный врач. Клиника не заинтересована в уменьшении числа пациентов, так как за каждую голову получает бабки, а за особую категорию пациентов – бабок в разы больше. Ты хоть понял, что мы с тобой тоже входим в эту особую категорию психически ненормальных людей, за которых кто-то платит большие деньги?
– Догадываюсь, дружите, – с испорченным настроением ответил Иван Степанович. – Нетрудно догадаться, кто платит за нас большие деньги.
– А значит, нам с тобой через медицинскую комиссию из этого каземата не вырваться. Следует искать иной путь. И в этом нам должны помочь наши пропуска – надписи на карманах пижам «Палата № 33». Теперь мы можем со всеми общаться под видом организации труппы артистов. И в первую очередь нам необходимо встретиться с Олигархом из сорок девятой палаты. Интересно, что он за личность? Возможно, что названный пациент – человек из нашей категории. У нас, Ванюша, действительно времени в обрез. Ну что, двигаем на третий этаж в сорок девятую?
Иван Степанович согласно кивнул, и они отправились официально сколачивать из психически больных людей труппу актеров.
Из сорок девятой палаты в коридор доносился шум. Когда Иван Степанович и Драматург вошли в палату, шум прекратился. Девять придурков вопросительно уставились на вошедших чужаков. Только один, десятый, даже не повернул головы в сторону скрипнувшей двери. Он лежал на кровати возле окна и внимательно читал журнал, на обложке которого было обозначено: «Финансы в современном мире».
В следующую минуту от группы возбужденных придурков, скопившихся водном месте, отделился один и подбежал к Драматургу. Из разбитого носа у него выплывала струйка крови. Вытирая кровь рукавом пижамы, придурок совсем не к месту широко улыбался.
– Вы кто? – спросил он заискивающе. – Новенькие? Но у нас нет свободных мест. Однако если вы защитите меня от Графа, то я уступлю вам свою койку, а сам буду спать под койкой. Граф почти каждый день бьет меня. Стоит назвать его – Графинчик, как он бьет меня по лицу. Он ненормальный.
– А ты не называй Графинчиком, это унижает меня, – донесся из группы придурков недовольный мрачный голос. – Меня звать Граф, а не Графинчик. Я тебя предупреждал. Станешь и дальше унижать меня перед почтенным обществом, будешь и впредь получать по морде.
– Вот, слышите? – плаксивым тоном промолвил Князь. – Угрожает. Вот возьму и повешусь, и он будет за это отвечать.
– Но зачем ты унижаешь товарища по несчастью? – сдерживая усмешку, спросил Драматург. – Ведь ты не прав.
Князь обиженно повысил голос:
– Как это я не прав? Именно я и прав. По существующему положению, в обществе Князь выше Графа. Поэтому я могу называть его как захочу – хоть Графинчиком, хоть дерьмом собачьим.
– Ты опять за свое! – раздался из группы придурков злой голос, и вперед выступил плотно сбитый молодой мужчина лет тридцати пяти, широкий в кости, с бледным широкоскулым липом. – Еще хочешь получить по роже?!
Драматург шагнул ему навстречу, замахал руками, словно рефери на ринге, возвещающий о прекращении поединка, и строго бросил:
– Ребята, сейчас же прекратите ссору, немедленно помиритесь. В пропитом случае я буду вынужден отправить вас обоих в штрафной изолятор.
И тут произошло совершенно неожиданное. Князь и Граф быстро подошли друг к другу, обнялись за плечи и совсем по-детски заулыбались. Налицах других подвинутых рассудком больных заблуждали покорно-наивные улыбки.
– Не надо в штрафной изолятор, – взмолился Князь. – Я больше не буду называть его Графинчиком.
– А я не буду бить Князя по физиономии, – заверил Граф, – в штрафном изоляторе очень плохо. Там мыши бегают, а я очень боюсь мышей. Вы не пошлете нас в штрафной изолятор?
– Хорошо, раз вы помирились, то не пошлю, – пообещал Драматург.
Иван Степанович дернул Драматурга за рукав пижамы и шепнул:
– Оставь их. Давай с Олигархом знакомиться. Мне думается, что это тот крупный мужчина, что лежит на койке у окна и читает журнал.
– Весьма вероятно, – кивнул Драматург, – пошли.
Они подошли к мужчине, читающему журнал и, казалось, совершенно не воспринимающему тех событий, что происходили в его палате. Драматург слегка постучал пальцем по журналу. Мужчина отложил журнал в сторону, внимательно посмотрел на чужаков, побеспокоивших его, и недовольно спросил:
– Что вам угодно, господа?
– Вы Олигарх?
– Да, здесь так меня зовут. Так что вам нужно от меня?
– Нам угодное вами поговорить по очень серьезному вопросу, но хотелось бы не в этой веселой компании. Нам посоветовал встретиться с вами главврач, Сергей Петрович.
– Сергей Петрович?! – хмыкнул Олигарх и сел на кровати. – Очень интересно. Хорошо, выйдем в коридор. Я не возражаю обсудить серьезный вопрос, если он действительно окажется серьезным.
Они вышли в пустынный коридор и сели на лавочку возле высокого фикуса. Драматург и Иван Степанович представились Олигарху, после чего Драматург, вспомнив полномочия, которыми наделил их главный врач, провозгласил:
– А еще лучше было бы нам побеседовать в актовом зале, заодно и место нашей будущей работы посмотреть.
Олигарх вопросительно уставился на него.
– В актовом зале? Кто нас туда пустит? Что вы задумали?
– Минутку терпения – и все узнаешь, – улыбнулся Драматург. – Где у вас актовый зал?
– Да тут недалеко, – озадаченно ответил Олигарх, – по коридору, метрах в сорока от нас и сразу за поворотом направо. Но нас туда не пустят. Возле нею как раз дежурное место медбрата Семена. Он отвечает за дисциплину всего третьего этажа.
– Не пустят, говорить? – переспросил Драматург и поднялся. – Пошли. Проверим наши полномочия.
В следующую минуту они подошли к столу дежурного медбрата, который, откинувшись на спинку жесткого кресла, пребывал в состоянии полусна. Это был крупный широкоплечий шатен лет тридцати пяти, со сломанным носом. По его мощной фигуре можно было предположить, что ему в прошлом не чуждо было занятие боксом или тяжелой атлетикой. Инструкция психиатрической лечебницы особого режима и предполагала на этой должности человека именно с такими физическими данными, способного быстро усмирить подвинутых рассудком больных, нарушивших установленный порядок. В тумбочке, стоявшей в метре от стола, через широкую щель полуоткрытой дверцы виднелись стопка смирительных рубашек, скотч и баллончик с нервно-паралитическим газом, а на поясе медбрата поблескивали металлом две пары наручников.
– Здравствуйте, Семен! – приветливо воскликнул Драматург. – Извините, что мы вас побеспокоили.
Семен от неожиданности икнул и с сердитым выражением лица поднялся с пригретого места. Некоторое время он непонимающе разглядывал троих придурков в больничных пижамах, затем, вспомнив кто он такой и на какой ответственный пост поставлен, зло рявкнул:
– Кто такие? Чо надо?
– Мы из тридцать третьей, руководители труппы актеров, – с прежней приветливостью пояснил Драматург. – Откройте, пожалуйста, актовый зал, нам надо репетировать.
– Чо? – взревел Семен. – Я вам покажу актеров! Марш на свой этаж! – И он достал из ящика стола резиновую дубинку. – Фантазеры, мать вашу!
Иван Степанович и Олигарх отступили на шаг, но Драматург не двинулся с места.
– Семен, спрячьте свой весомый аргумент обратно, – строго произнес Драматург. – Хотите, чтобы вас уволили за невыполнение приказа главного врача?! Вам было сказано, что руководителей труппы актеров из тридцать третьей палаты нужно пропускать в любые помещения, куда им понадобится? Вы что, забыли?
Медбрат вдруг наморщил узкий лоб, неохотно бросил дубинку в стол, почесал затылок и изобразил на лице подобие улыбки.
– Вы правы, – наконец выдавил он, – Сергей Петрович предупреждал на планерке. Вижу – вы из тридцать третьей. Как это я забыл? Ты – Драматург?
– Он самый. А это мои помощники по организации труппы актеров. Олигарх из сорок девятой приглашен в труппу по рекомендации самого Сергея Петровича.
– Все, вспомнил. Драматург, – расслабился Семен, – это твое дело, кого приглашать в свою группу, а за порядок будешь отвечать лично.
– Само собой, – кивнул Драматург, – порядок прежде всего.
– Вот ключи от актового зала, под личную ответственность. Большой ключ от главной двери, а поменьше – от небольшой, через которую уходят со сцены. Храни у себя. Тебе разрешено приходить со своей братией в любое время. Занимайтесь хоть до седьмого пота. Меня это не касается. Надо же – артисты.
Семен хмыкнул с усмешкой, бросил на стол ключи и не без удовольствия вновь расположился в своем кресле.
Драматург забрал ключи, отпер главную дверь актового зала, с помощниками вошел внутрь и закрыл дверь на ключ.
Осмотрелись. Актовый зал представлял собой довольно просторное помещение: четыре зарешеченных окна, две простые люстры под не очень высоким потолком, ряды старых стульев – сотни три, глубокая сцена с длинным столом, накрытым выцветшей от времени зеленой скатертью, и видавшие виды восемь стульев, предназначенных, наверное, для президиума. Да, чуть не упустили. Похоже, постоянной принадлежностью актового зала была и довольно заметная пыль, которая покрывала все, что в нем находилось.
– У меня такое ощущение, что в этом чудесном зале посетители бывают один или два раза в году, – усмехнулся Драматург. – Тем не менее этот зальчик мне нравится своей тишиной, что весьма ценно в сумасшедшем доме. Тут намного уютнее, чем в сорок девятой палате, из которой мы с Ванюшей ушли с нескрываемым облегчением. Ты, Олигарх, не обижайся за свою палату. Откровенно говоря, меня удивляет, что ты оказался в этой палате. Скажу прямо – не вижу в тебе и намека на человека с нарушенной психикой. Если не возражаешь, давай познакомимся ближе. Нам удобнее было бы поговорить за столом, что на сцене, тем более что эту сцену нам предстоит обживать.
Они прошли на сцену, выбили скатерть, сдули пыль со стульев и расположились на них.
– О себе мне особенно рассказывать нечего, – раздумчиво начал Олигарх. – В сорок девятую меня перевели две недели назад за некорректное отношение к дежурному медбрату по первому этажу. На том этаже я был в палате на четыре койки. С больными у меня складывались нормальные отношения. Через некоторое время я стал в палате старожилом. Здесь ведь принято время от времени перемешивать пациентов. Соседи по палате менялись, однако каждый раз я с новичками находил общий язык. Так продолжалось до тех нор, пока я резко не поговорил с дежурным медбратом. В результате – сорок девятая палата. Я оказался десятым, и новичком. Как водится, старожилы штаты стали меня, как новичка, испытывать, всячески доставать, высмеивать. Пришлось пару раз применить физическую силу для защиты своей личности. После этого меня стали уважать и обходить стороной, признали за старшего. Между собой придурки постоянно конфликтуют. Может, от скуки, но, вероятнее всего, по причине психической неполноценности. Тут уж ничего не поделаешь. – Он немного помолчал, вздохнул и добавил: – Через девять дней соберется очередная медицинская комиссия, чтобы определить, кто выздоровел и подлежит выписке из больницы. Но, господа, я пришел к твердому выводу, что здешняя медицинская комиссия – чистой воды профанация. Эта формальная комиссия нужна данной частной клинике лишь для отчета перед Министерством здравоохранения. Подпишут такие бумаги, какие им нужны для отчета. На прошлой комиссии ни одного человека не выписали. Я был на той комиссии. Так называемые медицинские светила задавали пациентам такие вопросы, что впору их самих следовало прописать в сумасшедшем доме. Потом члены комиссии единогласно приходят к выводу, что больному еще необходимо подлечиться, что он все еще опасен для общества. В общем, сплошной цирк, который оплачен большими деньгами. Этим продажным медикам платят те люди, которым я не нужен на свободе. В этом я полностью уверен. Не сомневаюсь, что и на этот раз меня не выпустят из проклятой Бастилии.
– Из Бастилии, говоришь? – раздумчиво обронил Драматург. – Верно подметил. Эго мрачное здание действительно напоминает Бастилию, в которой содержали неугодных властям людей. Тут имеются все атрибуты настоящей тюрьмы – высокие заборы, колючая проволока, решетки на окнах, вооруженная автоматами многочисленная охрана и злобные медработники, словно церберы. Медицинский персонал больных за людей не считает.
– Официальное название клиники «Любава» – словно насмешка над внутренним содержанием этой, не преувеличу, тюрьмы, – заметил Иван Степанович.
– Это точно, – согласился Олигарх. – А вы знаете, почему эта клиника названа «Любава»?
– Нет, – почти одновременно воскликнули Иван Степанович и Драматург.
– Среди медперсонала ходит легенда, а может, это и правда, что Хозяин построил данную клинику в память о своей жене, которую звали Любава. Якобы его любимая супруга долго болела тяжелым психическим заболеванием, а когда скончалась, то у супруга у самого чуть не съехала крыша, одной ногой 011 уже стоял в могиле, но все же выкарабкался. Вот такая бывает любовь. Но кто этот Хозяин – большой секрет. Разговор на эту тему здесь строго запрещен.
– А я не верю в любовь, – сердито обронил Иван Степанович. – Я лично убедился, что никакой любви нет.
– На эту щекотливую тему существует много различных мнений, – вставил Драматург. – Кто верит, а кто не верит.
– Мы, господа, сейчас не в том месте, где хотелось бы рассуждать о любви, – продолжил Олигарх. – Вся моя голова заполнена одной мыслью – как вырваться из этою проклятого канкана. Мы должны найти способ, не бывает же безвыходных положений. Когда я окажусь на свободе, то сполна поквитаюсь с подонками, которые упрятали меня в этот дурдом.
– Такты здесь уже целый год? – с испорченным настроением спросил Драматург.
– Через девять дней будет год.
– Выходит, и мне не стоит рассчитывать на выписку, – мрачно промолвил Драматург. – Через девять дней и я должен буду предстать перед этой так называемой комиссией. В первый раз. Но надежда моя тает с каждым днем.
– Шансов совсем мало, – с оттенком грусти предположил Олигарх. – Надо искать другой выход. У меня есть один план, но в настоящее время осуществить его не представляется возможным. Об этом плане поговорим после результатов предстоящей медицинской комиссии.
– А кто тебе дал кличку «Олигарх»? – поинтересовался Иван Степанович.
– Я и до этой клиники был олигархом.
– Настоящим?
– Настоящим, – печально подтвердил Олигарх. – Как видите, и олигархов могут упрятать в психиатрическую лечебницу некоторые подонки, стремящиеся к власти любой ценой. А у кого власть – у того и большие деньги. Из-за денег люди буквально сходят с ума. Но ничего, сдавался я не намерен. Придет время – рассчитаюсь с моими так называемыми друзьями-товарищами.
– Но как ты, олигарх, человек при деньгах не смог справиться со своими врагами? – поинтересовался Драматург.
– Дело в том, что ни на ком не написано, что он враг, – горько усмехнулся Олигарх. – Противно то, что иногда, казалось бы, самый верный друг может стать предателем. Предатели – самые мерзкие людишки, способные пойти на любую подлость, даже на убийство. Извините, господа, но мне не хочется больше об этом говорить. Расскажите о себе. Какие обстоятельства вас загнали в эту частную ловушку? Скажу честно, и вы мне не кажетесь чокнутыми.
Иван Степанович и Драматург по очереди рассказали свои истории. Выслушав их внимательно, Олигарх с сочувствием промолвил:
– Да-а, у каждого своя драматическая история. К сожалению, такая теперь сумасшедшая жизнь наступила. В настоящее время прежде всего действуют законы дикого капитализма. Капитал правит бал. Что ж, будем вместе думать, как выбираться из этого волчьего логова, только бы и у нас от такой счастливой жизни крыша не поехала. Ну, будет ныть да вздыхать. Давайте о деле. Так на какой серьезный разговор вы пригласили меня? Что-то о труппе актеров шел мимолетный разговор. Я не совсем врубаюсь. Если можно – подробнее.
Драматург обстоятельно пересказал поручение главного врача.
– Ах, вон оно что, – усмехнулся Олигарх. – Сергей Петрович хочет отличиться перед Хозяином и медицинской комиссией. Однако, Драматург, я полагаю, задание главного врача практически невыполнимо. Ну какую пьесу можно поставить с придурками? Они же неуправляемые.
– Главный подчеркнул, чтобы пьеса была веселой, – уныло отозвался Драматург. – Я же не мог отказаться.
– Это верно, не мог, – согласился Олигарх. – Ну и дела! Однако надо выкручиваться. У тебя есть какой-нибудь сценарий? Хотя бы эскиз пьесы.
– Кое-какие мыслишки вертятся в голове, – вздохнул Драматург, – надо с вами посоветоваться.
– Тогда выкладывай свои мыслишки, – поторопил Иван Степанович. – У нас немного времени.
Но тут их беседу прервал настойчивый стук. Драматург прошел к двери и отпер ее. Медбрат Семен стоял с безразличным выражением на сонном лице, в правой руке у него была резиновая дубинка. Постукивая ею о ладонь левой руки, Семен широко зевнул, показав крепкие кривые зубы, затем тоном, не вызывающим возражений, изрек:
– Господа артисты, я вспомнил распоряжение главного врача: вы должны сделать здесь мокрую приборку. Помойте окна, полы в зале и на сцене, протрите пыль на мебели. Словом, чтобы была идеальная чистота. Это мой участок ответственности, так что я проверю. Халтуру не потерплю. – Семен выразительно постучал дубинкой по ладони. – Не успеете до обеда, будете работать до ужина, не успеете до ужина, будете работать всю ночь. Инвентарь для приборки найдете в подсобном помещении в углу сцены, там имеется и кран с холодной водой. Задание ясно? Вопросы есть? Вопросов нет. Приступайте. Не советую разозлить меня плохой приборкой.
– Уважаемый Семен, разрешите привлечь к приборке обитателей сорок девятой палаты, – нашелся Олигарх, – дело быстрее пойдет. Ведь в любой момент сюда может заглянуть сам Сергей Петрович, и ему будет приятно увидеть объект вашей ответственности чистым.
– Сюда может зайти главный врач? – Семен озабоченно почесал затылок резиновой дубинкой.
– Конечно, может, – закивал Олигарх, – Сергей Петрович очень заинтересован, чтобы премьера нашей пьесы прошла успешной понравилась членам предстоящей медицинской комиссии.
– Как это я сам об этом не подумал, – хмыкнул Семен. – А ты молодец. Олигарх, соображаешь. Хорошо, доставайте инвентарь, а я пригоню сюда на приборку всю сорок девятую палату.
9
После скромного обеда организаторы труппы актеров вернулись в сверкающий чистотой актовый зал. Даже засиженные мухами люстры и электрические лампочки в них были тщательно отмыты и выглядели новенькими.
– А этот горилла Семен может заставить работать, – заметил Драматург, – зал просто сияет после приборки.
– Семен только на это и способен, – вставил Олигарх.
– Мне кажется, что медбрат в недавнем прошлом занимался боксом, – вступил в разговор Иван Степанович, – об этом можно судить по его сломанному носу. Похоже, его часто били по голове, поэтому и с памятью у него проблемы.
– Хотя Семен и не вызывает симпатии, тем не менее мы должны быть благодарны ему за то, что он пригнал на приборку целую палату, – с чувством удовлетворенности подытожил Драматург. – Иначе бы нам и за сутки не справиться. Теперь мы можем спокойно обдумывать сюжет пьесы. Прошу, коллеги, за стол.
Они прошли на сцену и расположились за чистым дощатым столом, зеленая скатерть с которого была передана в стирку.
– Выкладывай свои мыслишки, – сосредоточился Иван Степанович.
– Может, сначала подумать о кандидатах в артисты? – предложил Олигарх.
– Это предложение сразу же отклоняется, – возразил Драматург. – Вначале нужно определиться с пьесой, из которой будет видно, сколько актеров понадобится. Чем меньше будет задействовано актеров из числа умственно помешанных, тем больше шансов на успех. А успех нам очень даже нужен.
– Согласен, – кивнул Олигарх, – если мы провалим пьесу, то попадем в немилость к начальству и наши возможности по организации побега уменьшатся.
– Вы оба дело говорите, – поддержал Иван Степанович. – Может, мы втроем справимся?
Драматург поднял руку, призывая коллег к вниманию.
– Итак, господа, будем считать, что предварительные дискуссии окончены. Теперь слушайте и не перебивайте. У меня в голове крутятся три сценария пьес. Расскажу сжато нее три, а потом всесторонне обсудим каждый сценарий. Первая пьеса под заголовком «Совесть». Суть ее такова. Мэр города, некто Барсуков, хотя и взяточник, но взяточник совестливый. Принимать подношения от бизнесменов стыдится, но берет, чтобы не обидеть взяткодателя. После этого его целый день мучают угрызения совести, пока не унесет взятку домой и не спрячет ее в специально устроенный тайничок. С подчиненными ведет себя солидно, он им отец родной. Его жизненный принцип: живи сам и давай жить другим. Первый зам мэра Лисицын – человек угодливый, свои суждения высказывает осторожно, в словах верткий, как юла. Всегда соглашается с любым мнением мэра. Боится потерять теплое место, о чем коллеги догадываются, но вслух об этом не говорят, потому что каждый держится за свое место, приносящее солидный доход. Все взяточники. Начальник департамента городского хозяйства за свое место не боится, так как он двоюродный брат мэра. Начальник департамента земельных и имущественных отношений принят на эту сложную должность по личной просьбе начальника областного УВД. Начальник департамента торговли Алиев – лучший друг сына прокурора города. Другие служащие мэрии – родственники мэра или его друзья. Действующим лицом данной пьесы оказывается главный врач городской больницы Смирнов. Действие происходит в просторном кабинете мэра. Мэр сидит за своим столом неподвижно, обхватив опущенную голову руками. Настроение у него не просто скверное, а страшно жуткое, какое бывает у человека, приговоренного к расстрелу. Неизлечимая болезнь, о которой ему сегодня сообщили в городской больнице, тот же расстрел. И жить-то ему осталось всего-то не более двух недель. Мэр вызывает свою секретаршу и приказывает ей собрать всех сотрудников мэрии на срочное, последнее совещание. После того как все сотрудники собрались в его кабинете, мэр печальным голосом сообщает им: «Господа, друзья, я пригласил вас затем, чтобы сообщить кому неприятное, а кому, может быть, и приятное известие. Скоро я расстанусь с вами навсегда. У меня рак, друзья мои. Сегодня я узнал, что рак у меня прогрессирующий и осталось жить мне не больше двух недель. В семье об этом страшном диагнозе еще никто не знает. И вас прошу никому ни слова. Вот по этому печальному поводу я вас и собрал на последнее, чрезвычайное совещание. Хочу дать вам несколько советов, как дальше работать, уже без меня. И вот что я думаю о моей неизлечимой болезни и о своей судьбе. Все это неспроста. Прихожу к выводу, что данная напасть свалилась на меня за мои грехи. Неправильно жил, друзья мои. Мне бы не хотелось, чтобы вас постигла такая же участь, какая постигла меня. Но для этого вам нужно изменить свой образ жизни, изменить отношение к работе, к людям, работать по совести, не воровать, не брать взяток. Словом, дальше нельзя работать так, как мы работали до сих пор. Я понимаю, отвыкать от привычек будет трудно, но советую прислушаться к моему мнению. Я – пока еще – живой пример для каждого из вас. Пример, чем заканчивает жизненный путь человек, живший не по совести, не по Божьим законам. Я грешен и каюсь перед грядущей смертью. Жаль, что я понял о своих грехах слишком поздно. Очень жаль! Времени у меня осталось только на то, чтобы покаяться». Подчиненные слушают скорбную речь мэра с мрачными физиономиями. Зависшую паузу нарушает первый зам мэра Лисицын. «Леонид Маркович, – грустно вздыхает он, – но ведь это не просто вдруг начать работать по-новому, по совести, как вы сказали. Вы нас воспитали в другом, так сказать, стиле… Конечно, попробовать можно и по совести, по у каждого человека своя совесть, она не может быть у всех одинаковой. Как тут быть? Чья совесть должна послужить нам эталоном?» Чуть подумав, мэр отвечает: «Наверное, совесть мэра». В разговор вступает начальник департамента городского хозяйства Кругликов. «В том-то и дело – мэра! – восклицает он запальчиво. – А кто знает, какой человек придет на ваше место? Может быть, он окажется без совести, плутом и взяточником такого масштаба, какого мы себе и представить не способны. А еще хуже, если на должность мэра сядет какой-нибудь дурак, человек честный, который за ничтожную взятку может уволить или, хуже того, отдать под суд? Как тогда жить с таким? Мы же взятки берем не потому, что такие уж алчные, а чтобы не обидеть взяткодателей. Ведь они предлагают от души, мы мзду сами не просим». В разговор вступает Сусликов, начальник департамента земельных и имущественных отношений. «Куда ни кинь – всюду клин, – вздыхает он, – может так случиться, что мы останемся без ориентира и придется жить на одну зарплату. Тогда паи! Леонид Маркович, нынешний лозунг «Живи сам и давай жить другим» останется в нашей памяти сладким воспоминанием. Господи, как некстати вы, Леонид Маркович, заболели! На кого же вы нас, бедных, бросаете?!» Мэр вытирает платочком повлажневшие глаза и севшим голосом роняет: «Судьба, друзья мои. А судьбу, говорят, на кривой не объедешь». Неожиданно, после короткого стука в дверь, в кабинет мэра торопливо входит раскрасневшийся от волнения главный врач городской больницы Смирнов Антон Васильевич. Он с виноватой улыбкой подходит к мэру и громко восклицает: «Уважаемый Леонид Маркович, я поспешил к вам с самыми искренними извинениями. Простите, пожалуйста, Леонид Маркович! Произошла ошибка. Эту досадную оплошность допустил молодой врач Метелкин Афанасий. Он показал вам медицинское заключение совсем другого пациента. Тому бедняге действительно осталось жить на этом свете не более двух недель». Мэр удивлен, все смотрят на главврача. «Но на том заключении стояли мои фамилия и имя, – не веря в чудо, тихо произносит мор. – Что за чертовщина?» Главврач с заискивающей улыбкой поясняет: «Да, фамилия и имя, как у вас, Леонид Маркович, но отчество было другое – Макарович. Бывает, что и отчество сходится, но другие данные разные. Тот Макарович на пятнадцать лет старше вас. Я как услышал от Афанасия, что у нашего дорогого мэра якобы неизлечимая болезнь, о которой он вам сообщил, сразу лихорадочно стал проверять страшное заключение и обнаружил ошибку. Налицо вопиющая халатность молодого врача. В тот момент я готов был убить его. Но было не до разбирательств. Я сразу же помчался к вам, чтобы лично успокоить. Такое головотяпство со стороны подчиненного могло произойти исключительно во время моего отсутствия. Вы же знаете, Леонид Маркович, я был на симпозиуме. Простите великодушно! Я готов возместить нанесенный вам моральный ущерб. А с Афанасием разберусь самым строгим образом». Мэр облегченно вздыхает, на лицах его подчиненных появились улыбки. «Успокойтесь, Антон Васильевич, – примирительно промолвил мэр, – лично вашей вины я не вижу. Однако на вашем месте я бы уволил Метелкина. Зачем держать в своем коллективе бездарных подчиненных?!» Смирнов отвечает мэру: «Уволить не могу, уважаемый Леонид Маркович. Если только выговор объявить, устный». Мэр удивлен: «Как это – не могу уволить?» Главврач с прежней услужливой улыбкой замечает: «Не могу уволить потому, что Афанасий был принят по вашей личной просьбе. Метелкин – племянник прокурора области, а вы с областным – добрые приятели». Мэр несколько секунд пребывает в легкой задумчивости, затем машет рукой: «Хорошо, Антон Васильевич. Вам решать. А за хорошую весть большое спасибо. Я ваш должник. До свидания, еще увидимся». Главврач уходит, а мэр в радостном возбуждении обращается к повеселевшим подчиненным: «Друзья, вот такие случаются в жизни неожиданные повороты. Как вы понимаете, я бесконечно рад такому счастливому финалу. Так что мы с вами еще поработаем вместе». Все шумно, вразнобой поздравляют своего шефа с возвращением чуть ли не с того света, а первый зам Сусликов, перебивая всех, спрашивает мэра: «Леонид Маркович, и как же мы будем дальше работать? По старым, устоявшимся и утвержденным нами правилам или согласно новому вашему совету – работать по совести?» Мэр в смущении. Он озадаченно чешет затылок и не спешит с ответом. Но так как Леонид Маркович человек умный и опытный, он находит нужный ответ на весьма непростой вопрос: «Сейчас, господа, у нас в стране демократия, так что на следующем совещании обсудим этот вопрос и большинством голосов примем решение».
