Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
– Довольно разношерстная компания, – заметил Иван Степанович, внимательно слушавший собеседника. – Предчувствую интересную интригу.
– Надеюсь, мой дорогой зритель, я тебя не разочарую, – усмехнулся Драматург. – Слушай и представляй сцену дальше. Действие происходит на узкой асфальтированной дороге между домами жилмассива, в будний день, в дневное время. Поперек дороги лежит, вытянувшись, старый одноглазый беспородный псе по кличке Нельсон. Пес грязный, по его поведению можно судить, что он выбился из сил. Нельсон жалобно поскуливает и медленно, грустно смотрит одним глазом по сторонам. Он явно нуждается в помощи. В это время возле пса, скрипнув тормозами, останавливается сверкающий лаком мерный «Майбах». Автомобиль нетерпеливо сигналит, требуя освободить дорогу. Он не может объехать собаку, так как не позволяет узкое полотно дороги. Нельсон делает попытку встать, но у него не достает сил даже на это. Он вновь прижимается к асфальту и, поместив морду между передними лапами, жалобно смотрит на грозный автомобиль и продолжает изредка поскуливать. Хозяин «Майбаха» что-то недовольно говорит водителю, и тот торопливо покидает автомобиль. Приблизившись к собаке, водитель, повысив голос и взмахивая руками, пытается прогнать собаку прочь, но пес не реагирует на его угрозы. Устало посмотрев на крикуна своим единственным глазом, он не изменяет своего положения. Мэр, сердись, бросает из машины водителю: «Чего ты уговариваешь какую-то псину? Пни хорошенько. А не уйдет, так оттащи в сторону. Похоже, нес больной». Водитель отвечает: «Наум Гордеич, мне тоже кажется, что собака нездоровая». Он осторожно тычет носком туфля Нельсону в бок, но пес не обращает на этот недружеский жест никакого внимания. Мэр, сердясь на водителя пуще прежнего, повышает на него голос: «Да оттащи ты его в сторону. У нас нет времени останавливаться из-за каждой собаки». Водитель отвечает: «Наум Гордеич, но пес грязный, может, заразный». Мэр: «Ну, так оттащи палкой». Водитель обеспокоенно: «Но я не вижу палки близко». Мэр, раздраженно: «Тогда поехали через собаку. Похоже, она уже не жилец».
– Ну и подлец же этот мэр! – не сдержался Иван Степанович. – Мне представляется, что у него вместо сердца булыжник.
– Не исключено, – согласился Драматург, – слушай дальше. В это время мимо проходит старушка Матрена Степановна. Она слышала натянутый разговор между хозяином машины и водителем. Сердито посмотрев на господина в машине, Матрена Степановна кричит ему: «Как это – поехали через животное?! Ты чо, с ума сошел?!» Мэр, недовольно сморщившись от резкого высказывания вдруг появившейся защитницы собаки, грубо бросает: «Если ты, старая, такая сердобольная, то сделай милость, оттащи эту псину в сторону. У меня нет времени ждать, когда твой пес соизволит освободить дорогу». Матрена Степановна: «Это не мой пес. Но как тебе не стыдно заставить немощную старуху убрать с дороги собаку, чтобы ты проехал на своей машине?! Ишь, какой важный. Постыдись. Лицо вон какое наел, что даже из машины лень вылезти. Выйди да перенеси собачку на травку. Неужели не видишь, что ей плохо? Наверное, какой-нибудь молодой негодяи прибил ее или отравил. Сейчас стало модно травить беззащитных животных. Люди стали жестокие, как фашисты. Я бы и слов на тебя не тратила, если бы у меня были силы. Мне уж без году девяносто». Мэр, раздраженно, переходя на крик: «Ты, бабуля, хоть знаешь, с кем разговариваешь? Я новый мэр города. Что значит – наел лицо? До девяносто лет дожила, а культуре общения с руководством не научилась». Матрена Степановна, удивленно, с иронией в голосе: «Надо же, мэр! Большой начальник, а ума с ноготь». Мэр, с угрозой в голосе: «Ты, бабка, не оскорбляй должностное лицо. Как бы не пришлось отвечать за оскорбление. Твое счастье, что старая». Матрена Степановна, посуровев лицом: «А чо ты мне сделаешь, господин мэр? Переедешь машиной, как хотел переехать эту несчастную собачку?» Мэр зло кричит водителю: «Макар, убери сумасшедшую старуху! И отодвинь наглую собаку с дороги ногами. У меня нет времени на пустую болтовню с глупым народом. Не бойся замарать туфли. Я куплю тебе новые». Матрена Степановна с презрением отстраняет руку водителя, взявшего ее под локоть, и самостоятельно, сердито постукивая тросточкой об асфальт тротуара, медленно уходит, проворчав при этом себе под нос со вздохом: «Ну и времена наступили! Люди хуже собак стали».
– Я полностью согласен с этой старушкой, – вставил Иван Степанович. – Действительно, некоторые люди хуже собак.
– Кто бы спорил, – кивнул Драматург. – Особенно это заметно среди людей богатых и наделенных властью. Озвученный эпизод – это всего лишь начало моей пьесы.
– Извини, что перебил. Рассказывай дальше.
– Дальше градус сюжетной интриги поднимается. К месту происшествия подходит грузная женщина средних лет, Ирма Леонидовна Ряшкина, хозяйка мясного павильона местного рынка. Уперев полные руки в бока, она недовольно смотрит на водителя «Майбаха», брезгливо толкнувшего лежащую собаку вбок носком туфли и переводит строгий взгляд на высунувшегося из кабины Клюкина. «Что тут происходит? – спрашивает она голосом полицейского, заметившего непорядок на улице. – Что за шум, а драки нет?» Мэр, язвительно усмехнувшись на ее вопрос, отвечает: «Вы, женщина, куда идете?» Ряшкина, обидевшись на тон Клюкина, бросает: «Куда надо, туда и иду. Вы, мужчина, не очень вежливы. Думаете, если обладаете «Майбахом», то можете разговаривать с людьми через губу? У меня машина не хуже вашей». Мэр, согнав с лица усмешку, отвечаете недружелюбной ехидцей: «Поздравляю! Меня совершенно не интересует, какая у вас машина. Соизвольте убраться с дороги, да поскорее. У меня нет времени на разговоры с посторонними лицами». Ряшкина, покраснев от возмущения, выкрикивает: «А ты, оказывается, хам». Мэр, побагровев от наглой дерзости, зловеще цедит сквозь зубы: «Что вы сказали? Сейчас же извинитесь! Вы знаете, с кем разговариваете? Я новый мэр города». И тут зависает пауза. Ряшкина в замешательстве. Она некоторое время о чем-то напряженно думает, сконфуженно бросая нервные взгляды по сторонам на подходящих людей. Водитель Квакин с ироничной усмешкой смотрит на Ряшкипу, довольный произведенным эффектом от слов своего высокопоставленного начальника. Ряшкина суетливо достает из сумочки носовой платок, задрожавшей рукой вытирает выступивший на лице нот. Она старается выиграть время, чтобы обдумать свое дальнейшее повеление. Наконец собирается с духом, изображает на лице улыбку умиления и произносит слащавым голосом: «Вы – новый мэр?! Очень приятно. Извините, не узнала. Хотя на листовках видела вас. Знаете, работа, суета, присесть некогда, совсем замоталась. Извините еще раз! Простите, как вас по имени-отчеству?» Ряшкина вновь вытирает платком вспотевшее лицо, не зная как с достоинством выйти из щекотливой ситуации. Она впервые попала в столь унизительное положение. На рынке – другое дело. Там она чувствует себя королевой, ей многие льстят и заискивают. Мэр, довольный, как и водитель Макар, произведенным на женщину-грубиянку эффектом, строго, но с оттенком снисходительности роняет: «Ко мне нужно обращаться – Наум Гордеич». Ряшкина изображает на лице высшую степень уважения и с натянутой улыбкой отвечает: «Очень приятно, Наум Гордеич! Очень приятно! А я – Ирма Леонидовна, хозяйка мясного павильона местного рынка. Как это я вас сразу не узнала! Извините, пожалуйста, мою бестактность. Простите, ради бога». Мэр с нетерпеливой досадой кидает: «Не задерживайте, Ирма Леонидовна. У меня нет времени на пустые разговоры. Идите на свой рынок… Хотя у меня к вам небольшая просьба». Ряшкина, преданно уставившись в строгое лицо мэра, торопливо отвечает: «Я к вашим услугам, Наум Гордеич. Что надо сделать?» Мэр с усмешкой: «Уберите с дороги собаку. Мой водитель нерешительный, не знает, с какой стороны подойти к ней. А вы, я вижу, женщина решительная, не из боязливых». На лице Ряшкиной растерянность от унизительного предложения. Она сконфуженно оглядывает собравшихся зевак, ища поддержки. Вот ее бегающий взгляд останавливается на Авдее Филиппове, круглом, словно колобок, мужчине лет пятидесяти. Ряшкина облегченно вздыхает и обращается к мэру: «Наум Гордеич, среди нас находится скорняк Авдей, – она указывает на Филиппова, – его может заинтересовать шкура этого пса. Думаю, Авдею и следует поручить заняться собакой. А то пес подохнет, провоняет и шкура станет негодной». Филиппов возмущается: «Ты что, Ирма, совсем рехнулась?! Предлагаешь содрать шкуру с живой собаки! Я не живодер. Я скорняк культурный, меня многие знают». Тут в разговор вступает худая сутулая женщина в почтенном возрасте, Зайцева Агнесса Устиновна, страстная любительница кошек. Она эмоционально обращается к собравшимся: «Граждане, а ведь пса можно вылечить. Неужели среди вас нет человека, который пожалеет больную собаку?! Люди вы, в конце концов, или нет?» Скорняк отвечает Зайцевой с ехидной ухмылкой: «Агнесса Устиновна, чем советы другим давать, сами и подберите собачку, вылечите. Все знают – вы большая любительница животных». Зайцева кидает недовольный взгляд на скорняка и осуждающе качает головой: «Ты, Авдей Спиридоныч, злой человек. Как будто не знаешь, что я подбираю бездомных кошек. У меня в квартире на данный момент двадцать шесть кошечек. И все они в полном здравии. Ни одной больной не осталось, всех вылечила. Пенсии на это доброе дело не жалею. Но собаку мне брать нельзя. Мои кошечки с собакой не уживутся. По природе у них антагонизма. И тебе, Авдей, это должно быть известно. Хотя в такой тонкости ты, похоже, не разбираешься. Души у тебя нет, шкуродер». Филиппов, обидевшись, повышает голос: «Но-но, кошатница, прошу без оскорблений!» Тут Ряшкина пытается установить контроль над общим разговором. Она обращается к толпе дружеским тоном, стараясь повысить среди присутствующих свой пошатнувшийся авторитет. «Я, дорогие мои, – говорит она, – тоже неплохо отношусь к животным. И этого несчастного пса могла бы взять к себе, будь он породистым. Можете представить, что скажет мне муж, если принесу с улицы одноглазую беспородную собаку! Сеня у меня человек высокого интеллекта, в свободное время детективные книжки читает. Он любит, чтобы дома все было высокого качества. А тут беспородный одноглазый пес, да еще какой-то больной!.. Может, заразный…» В разговор вклинивается скорняк Филиппов, он ехидно обращается к Ряшкиной: «А кем твой Сеня-интеллектуал работает? Поведай публике, не все знают». Ряшкина, недобро глянув на скорняка, с нотками враждебности отвечает: «Сеня трудится рубщиком мяса. И что с того? Любая профессия достойна уважения. Ты вот, Авдей, со шкурами убитых животных работаешь, но я над тобой не смеюсь. Мне до тебя дела нет. Каждому свое. Я бы взяла эту несчастную собаку к себе домой, но наперед знаю, что Сеня не одобрит моего поступка. А мы без взаимного согласия никаких необдуманных поступков не совершаем. Где гарантия, что этот пес не болеет птичьим гриппом?» Среди присутствующих раздаются сдержанные смешки, а из открытого окна третьего этажа «хрущевки» доносится ядовитый смех подвыпившего мужчины, Свистунова Василия. Его смех адресован Ряшкиной: «Собаки, Ирма Леонидовна птичьим гриппом не болеют. Это тебе не голуби». Ряшкина, обидевшись на несвоевременную колкость Свистунова, с подчеркнутой неприязнью отвечает: «Какая разница – птичий грипп или собачий. Может, собачий еще пострашнее… А ты, Василий, опять нализался? Все самогонку гонишь? Молчал бы ты уж, алкаш несчастный!..» Свистунов оскорблен, он намерен оставить последнее слово за собой: «Злая ты базарная баба, – выкрикивает он, – я в отпуске, имею право и выпить. И самогон тать Закон не запрещает, я самогонкой не торгую. А вот в твоем павильоне вместо баранины доверчивому покупателю могут подсунуть дохлую конину, которая не проходит санитарной проверки. Почему такое возможно в твоем мясном павильоне? Отгадка тут простая – проверяющие тобою подкуплены. И сказать в свое оправдание ты ничего не можешь, потому что это истинная правда. Ты, Ирма, даже сейчас не покраснела. А почему? Потому что у тебя нет совести». Ряшкина зло смотрит на разоблачителя ее темных коммерческих дел и с нервным смешком выкрикивает: «Брешешь, пьянчуга! Кто тебе поверит? У тебя от пьянства уже башню снесло». Свистунов смеется: «Что, не нравится, правда глаза колет? Знаю я твоих контролеров. Они из твоего кабинета с пакетами мяса уходят. Так что чья бы корова мычала, а твоя молчала». Мэр, потеряв терпение, вылезает из машины и властно, повышенным тоном командует: «Сейчас же прекратите заниматься сплетнями и взаимными оскорблениями! В конце концов, кто-нибудь уберет собаку с дороги? Я опаздываю на совещание». Тут к толпе подходит Анжелика Лисичкина, крашеная блондинка лет тридцати пяти, владелица «Салона красоты». От нее резко пахнет импортным парфюмом. Она проталкивается поближе к машине и спрашивает с любопытством: «Кого задавили? Сейчас каждый день кого-нибудь где-нибудь давят». Увидев лежащую собаку, Лисичкина теряет интерес к происшествию и роняет разочарованно: «A-а, это собаку переехали. Их, бездомных, много по городу бегает. А чего собрались-то?» – Владелица «Салона красоты» в недоумении оглядывает толпу. Мэр, находясь в крайней степени раздражения, грубо бросает: «Вас ждали, молодая-интересная. Может быть, вы уберете с дороги это непонятливое животное. Мне нужно проехать. Я опаздываю на совещание».
Неожиданно интересный рассказ Драматурга о своей пьесе оборвал громкий звонок, раздавшийся во всех помещениях психиатрической больницы. Затем по местному радио прозвучал строгий мужской голос дежурного медбрата, возвещающий о начале вечерней санитарной приборки.
– Следует подсуетиться, Ванюша, – обеспокоился Драматург, вставая с кровати. – Не стоит привлекать к себе внимание надзирателей. За нарушение распорядка последует строгое наказание. Не хотелось бы еще раз оказаться в штрафном изоляторе. И тебе не советую.
– Тебе приходилось гостить в изоляторе?
– Один раз пришлось познакомиться с этим ужасным помещением. Там через каждый час из душа автоматически хлещет на тебя холодная, можно сказать, ледяная вода. После этой экзекуции запросто можно получить воспаление легких. Слава Богу, мой организм в тот раз выдержал. Но я с неделю кашлял от простуды.
– И в чем ты тогда провинился?
– Вина моя состояла в том, что я нецензурно выразился в адрес дежурного медбрата зато, что он грубо втолкнул меня в палату, а я упал и подвернул руку. Новичком я тогда был. После штрафного изолятора я сделал для себя определенные выводы и больше местного распорядка не нарушал. Думаешь, они меня изолятором сломали? Нет. После того случая мне так захотелось на свободу, что я про себя решил: вытерплю любой режим, но на свободу вырвусь. Учись на моей ошибке, Ванюша, и не делай своих ошибок. Мы должны твердо верить, что придет то время, когда расстанемся с этим казематом строгого режима. Если наша воля перестанет сопротивляться, то и нас превратят в безвольные овощи, а через некоторое время увезут из палаты вперед ногами на больничный погост с номером на дощечке без фамилии.
– Нерадостная перспектива, – глубоко вздохнул Иван Степанович.
– Ничего, Ванюша, не переживай. Надо держаться. Ну а чем заканчивается моя пьеса, расскажу после ужина. Если, конечно, она тебя заинтересовала.
– Еще как заинтересовала, – отозвался Иван Степанович, направляясь вслед за Драматургом в подсобное помещение за инвентарем для приборки. – В твоей пьесе все как в жизни. Ты рассказываешь содержание пьесы, а я вижу живых людей, с которыми приходилось реально сталкиваться в повседневной жизни.
6
Только они вышли в коридор, как из противоположного конца коридора до них донесся звон разбитого оконного стекла и истеричный крик: «Гады, сатрапы, палачи, деспоты… Сижу за решеткой в темнице сырой…» Вновь слышится звон разбитого стекла и шум борьбы. Потом раздается приглушенный с хрипом отчаянный вопль: «Отпустите, палачи, я птица, я хочу улететь на свободу…»
Иван Степанович и Драматург остановились, присмотрелись. Два дюжих санитара скрутили худого длинного пациента и надели на него смирительную рубашку. На месте происшествия валялась швабра – щетка с деревянной ручкой – и россыпь осколков оконного стекла. Один из санитаров окинул быстрым взглядом выходивших в коридор обитателей палат и зло крикнул на них: «Всем немедленно заняться приборкой! Здесь вам не кино». После этого санитары увели взбунтовавшегося придурка на первый этаж, а Драматург горестно промолвил: «Не выдержал человек. В карцер повели бедолагу. Отжил несчастный. Теперь ему пропишут усиленные уколы. А потом, после сердечной недостаточности, – на погост».
– Веселенькое заведение, – печально обронил Иван Степанович. – Драматург, смотри, кажется, сюда направляется медбрат Егор.
– Он самый, – подтвердил Цезарь, – давай-ка, Ванюша, покажем пример ударного труда. Это пойдет нам на пользу.
После приборки медбрат Егор вошел в тридцать третью палату неторопливо, с властным выражением лица, словно начальник тюрьмы в камеру к зекам… В его правой руке была чистая белая салфетка. Скользнув взглядом по отступившим в сторону обитателям штаты, медбрат стал проверять качество приборки белой салфеткой. Потрет салфеткой но окну или стене и смотрит на салфетку в поисках на ней грязи. Но салфетка постоянно оставалась чистой. Хмыкнув или от удивления, или от досады, что не может найти грязного места после приборки, Егор немного постоял в раздумье, потом решительно нагнулся и потер салфетку об пол. Но и после этого салфетка оказалась чистой. Тогда медбрат скупо усмехнулся и похвалил: «Молодцы. Поставлю в пример другим. В ужин получите дополнительно по стакану компота из фиников. Отдыхайте». Сказал и ушел, закрыв за собой дверь.
– Осчастливил, – иронично заметил Драматург, – я всю жизнь мечтал о компоте из фиников. Заслуженная награда за наш ударный труд.
– Похоже, они нас и за людей не считают, – расстроился Иван Степанович. – Стакан компота! Что б ты им подавился, благодетель хренов.
– Ванюша, ты о чем? – усмехнулся Драматург, растягиваясь на кровати. – В этом каземате люди те, кто в белых халатах, а все остальные – их пациенты, психически ненормальные существа, проще говоря, придурки, подопытный материал. Здесь с тобой могут сделать что угодно и отвечать не будут. Ну, хватит об этом. Береги свои нервы. Давай просто отдохнем. После такой стахановской приборки у меня все члены ноют, шевелиться неохота. До ужина у нас еще есть время.
– Полностью с тобой согласен, – устало промолвил Иван Степанович, располагаясь на своей кровати. – Даже говорить неохота. А вот послушать что-нибудь интересное я не против.
– Ты на что намекаешь? – мелко посмеялся Драматург.
– Никаких намеков, – улыбнулся Иван Степанович. – Я же не садист, чтобы просить уставшего друга выполнить свое обещание.
– Спасибо за заботу, Ванюша, – улыбнулся Драматург. – Я помню свое обещание закончить рассказ о пьесе «Беспородный». И с большой охотой расскажу тебе, чем все закончилось. Это только отвлечет обоих от мрачной обстановки, которая нас окружает.
Иван Степанович, преисполненный большого уважения и воз-пикшей любим к Драматургу, повернулся к нему лицом и приготовился слушать.
– По-моему, я остановился на том месте, когда мэр предложил Анжелике Лисичкиной, владелице «Салона красоты», убрать с дороги лежащую беспомощную собаку, которая мешает его машине проехать.
– Да, на этом самом месте, – кивнул Иван Степанович. – Лисичкина – крашеная блондинка лет тридцати пяти, от которой резко пахло импортным парфюмом.
– Молодец, у тебя отличная память, – одобрил Драматург. – Ну так вот, слушай дальше. Эта Лисичкина, пренебрежительно хохотнув, не узнает мэра и отвечает ему: «Ну, ты, мужик, даешь! Задавил собаку, а я должна убрать ее с дороги?! Совсем наглость потерял. У тебя что, крыша поехала? Свои ручки боишься замарать?» Ряшкина, хозяйка мясного павильона местного рынка, с испугом шепчет Лисичкиной за ее спиной: «Анжелика, это новый мэр города. Клюкин Наум Гордеич. Он тебя в два счета оставит без лицензии. Пойдешь торговать туалетной бумагой. Извинись, дурра. Скажи – не признала». Мэр, нахмурившись и сурово посмотрев на Лисичкину, задумчиво изрекает: «Да-а, проблем, вижу, в городе немало. Особенно в области культуры поведения граждан. Работы – непочатый край. Но хотелось бы надеяться…» На что новый мэр города хотел бы надеяться, присутствующие так и не услышали, потому что его глубокомысленную назидательную речь перебил громкий, восторженный возглас Лисичкиной: «Наум Гордеич?! Это вы? Как это я вас сразу не узнала. Вы наш новый мэр. Ведь я за вас голосовала. У вас такая блестящая биография! Как я рада, что избрали именно вас! Вы меня извините – я была не совсем корректна в своих высказываниях. Жизнь сейчас такая нервная. Мне стыдно, что я приняла вас за водителя». Владелица «Салона красоты» разрумянилась от возбуждения, она нервно покусывает нижнюю губу и заискивающе продолжает: «Вы просили убрать с дороги этого паршивого пса? Эго несложно. Я сейчас». Лисичкина приближается к собаке и зло пинает ее в бок. Нельсон глухо стонет от боли, потом жалобно скулит, но положения тела не меняет. Тут за собаку заступается Зайцева, любительница кошек. Она толкает Лисичкину в плечо: «Ты что, сдурела?! Живую собаку так жестоко пинаешь. Сердца у тебя нет. А еще интеллигентную из себя строишь, духами намазалась». Лисичкина отвечает ей растерянно: «А ты, Агнесса, считаешь нормальным, что мэр города не может проехать из-за какой-то полудохлой собаки? У Наума Гордеича каждая минута на счету, у него дел побольше, чем у нас, простых людей. Я бы и руками оттащила это вонючее животное, да мне нельзя руки пачкать. Работа у меня такая – требует чистоты и благородных запахов. Представь себе: я прихожу в салон красоты, а от моих рук псиной несет. Все клиенты разбегутся». Из открытого окна третьего этажа доносится пьяный хохот Свистунова.
– Ну и публика. – осуждающе роняет Иван Степанович. – Точно, как и жизни.
– Такую публику в любом городе встретишь, – усмехнулся Драматург. – Слушай дальше. Свистунов, вытирая ладонями выступившие от смеха слезы, выкрикивает, чтобы было слышно всем присутствующим: «Эй вы, клоуны, чего напрягаетесь? Послушайте моего совета. Попросите начальника ЖЭУ прислать вам подъемный кран. Он уж наверняка решит вашу сложную проблему». И Свистунов вновь заливается смехом. В этот момент к толпе, насвистывая развеселенький мотивчик, подходит Метелкин Аркадий Ефимович, щеголеватый молодой мужчина, заместитель начальника департамента строительства и архитектуры мэрии. Он узнает в стоящем возле машины мужчине нового мэра города, своего начальника. Метелкин поспешно подходит к мэру и, приветливо улыбаясь, протягивает ему руку. Мэр вздыхает и, посмотрев мимо Метелкина, нехотя пожимает протянутую руку. Кислое выражение лица мэра говорит о том, что ему досадно видеть на этом глупом происшествии работника мэрии, который не упустит случая выставить нового мэра в сатирическом виде перед сослуживцами. Метелкин, окинув равнодушным взглядом толпу, не решается задать вопрос мэру напрямую и обращается к водителю Макару: «Послушай, голубчик, по какому поводу этот несанкционированный митинг? – Он переводит брезгливый взгляд на лежащую собаку. – Ты что, совершил наезд на собаку, а возмущенный народ протестует?» Мэр, с недовольной миной на лице, опережая водителя, с досадой отвечает: «Публика здесь, Аркадий Ефимович, собралась удивительная. Таких мастеров произносить оскорбления, разносить сплетни и в то же время показывать высший пилотаж подхалимажа, еще поискать надо. Но никто из этих талантливых людей не в состоянии оказать мэру города пустяшную услугу – убрать с дороги больную собаку, перегородившую путь автомобилю». Метелкин удивленно оглядывает присутствующих и осуждающе качает головой: «И в этом вся проблема? Ну и ленивый же стал народец! Дел-то на одну минуту. Сейчас, Наум Гордеич, я решу этот вопрос». Метелкин снимает пиджак, стряхивает с него невидимую соринку, затем с выражением важности предстоящей работы осторожно полает пиджак водителю и говорит ему: «Подержи-ка, любезный, да не урони в грязь. Костюм светлый…» В эту минуту из толпы к лежащей собаке протиснулись два подростка лет двенадцати-тринадцати, Денис и Олег. Денис с удивленной радостью говорит: «Олег, смотри, Нельсон нашелся. Тот, что с соседней улицы. Его зашиб камнем наркоман, что захаживает к Соньке-потаскухе». Олег всматривается в собаку и отвечает со вздохом облегчения: «Да, это Нельсон! Бедняжка, он еле живой. – Затем грозит возмущенно в сторону: – Ну, погоди, наркоман, ты свое получишь!..» В этот момент Метелкин закатывает рукава сорочки и деловито бросает: «Ну-ка, пацаны, посторонитесь. Сейчас я уберу пса с дороги. Видите, он мешает проезду машины мэра города». Одновременно с этим к толпе энергично подъезжает инвалид-колясочник Смирнов Сергей Андреевич, житель однокомнатной квартиры на первом этаже «хрущевки». Он твердым голосом произносит: «А ну-ка, граждане посторонитесь». Люди с любопытством смотрят на инвалида-колясочника и расступаются. Сергей Андреевич, подъехав к Нельсону, обращается к подросткам: «Ребята, поднимите-ка собачку ко мне на коляску. Этот песик будет жить у меня. Я его вылечу». Денис и Олег поднимают Нельсона и кладут к Смирнову на коляску. Сергей Андреевич с привычной ловкостью разворачивает коляску и едет к своему подъезду. Денис и Олег идут за ним. В толпе зависает пауза. Все замерли в том положении, в каком находились. Их неподвижные взгляды направлены в сторону инвалида-колясочника. В следующую минуту машина с мэром города уезжает с места незначительного происшествия. Занавес. Вот так заканчивается моя пьеса, Ванюша. Что скажешь?
– Пронзительная вещь, – раздумчиво ответил Иван Степанович. – Вроде незамысловатый сюжет, но трогает самые глубинные душевные струнки, заставляет задуматься о нашей повседневной непростой жизни. Ты, Драматург, настоящий писатель.
– До настоящего писателя мне еще далеко, – самокритично возразил Драматург, – но, дружище, чувствую, что в этом жанре мое призвание. Только бы вырваться на свободу.
Неожиданно с улицы донесся душераздирающий крик. Иван Степанович поспешил к окну, открыл форточку. Подошел Драматург. Они всмотрелись сквозь решетку во двор больницы и увидели, что на заборе из колючей проволоки, вцепившись в прутья высоко поднятыми руками, висит седой бородатый мужчина в обычной больничной пижаме. С двух сторон его держали за поднятые руки два рослых охранника. Бородач истерично, изо всех сил выкрикивал одну и ту же фразу: «Православные, спасите, убивают!» В следующую минуту к нему спокойно подошли два широкоплечих санитара. Они обрушили свои дубинки несчастному на спину, затем сняли обмякшее тело с проволоки и, держа его за кисти рук с двух сторон, поволокли обессилевшего старика в сторону торца больницы, где размещалось дежурное помещение охраны. Разутые ноги старика безвольно тащились по мраморной тротуарной плитке, которой был выложен весь двор психиатрической лечебницы. Один из охранников обратил внимание на больничные тапочки старого придурка, оставленные у забора, и пнул их в сторону ушедших с присмиревшим пациентом санитаров. Носить тапочки больных не входило в обязанности охранников.
– Еще один человек не выдержал, – мрачно вздохнул Драматург. – Как мне известно, кличка этого старика – Святой. Он бывший священник. В данном каземате находится второй гол. Жаль старика. После этого поступка его дни сочтены. Вероятнее всего, его определят в «музыкальную» камеру. После нее – он уж точно не жилец.
– В «музыкальную» камеру? – поинтересовался Иван Степанович. – Что за камера?
– Помещение без окон и вентиляции, с усиленной звукоизоляцией, – пояснил Драматург, – в нем постоянно звучат всевозможные раздражающие психику звуки – то надрывный плач ребенка, то невыносимые стоны подвергаемых избиению людей и тому подобное. Все это записано на пленку и прокручивается в камере автоматически.
– Но ведь от подобных мучений и здоровый человек может сойти с ума?! – возмутился Иван Степанович. – Зачем издеваться над уже психически больными людьми? Их надо лечить, а тут все наоборот, самый настоящий концлагерь.
– Это сложный вопрос, – задумчиво обронил Драматург. – Иногда меня посещает страшная мысль: «Может, это вовсе и не лечебница, а хитрая современная фабрика по превращению неугодных кому-то людей в психически больных особей, которых нельзя возвращать в общество?» От этой мысли, Ванюша, меня бросает в холодный пот. Если это действительно так, то шансов выйти на свободу у нас совсем мало.
– Кошмар! – отчаянно бросил Иван Степанович. – Что же делать? Ждать, когда подойдет наша очередь на погост?
– Не знаю, Ванюша, – мрачно промолвил Драматург. – Кое-какие соображения имеются, но окончательного, твердого плана пока нет. А без хорошо продуманного плана очень большой риск. Второго шанса нам здесь не дадут.
– Это надо же, старого больного человека дубинками по спине! – не мог успокоиться Иван Степанович. – Оригинальный метод лечения! Неужели об этом не знает главврач?
– Сильно сомневаюсь, – хмуро процедил Драматург, увлекая Ивана Степановича в сторону кроватей. – Давай, Ванюша, успокоимся и побережем нервы. Все равно что-нибудь придумаем. На кону свобода, а поэтому надо беречь нервы и очень хорошо думать. Думать и думать, пока нас не лишили этой способности.
7
На следующий день после завтрака в тридцать третью поспешно вошла Росомаха и, строго посмотрев на вскочивших при ее появлении с коек обитателей палаты, приказным тоном бросила:
– Драматург и ты, Жених, – немедленно к главному врачу. – При слове «жених» госпожа доктор презрительно усмехнулась и сухо закончила свою яркую речь: – Следуйте за мной!
Вскоре она, коротко постучав в дверь кабинета главврача, тут же вошла в него, через несколько секунд вышла, пропустила в кабинет Драматурга и Ивана Степановича, закрыла за ними дверь и удалилась по своим делам.
Сергей Петрович сидел за столом и неспешно затягивался сигарой. Он некоторое время внимательно рассматривал вошедших в кабинет пациентов сквозь очки с толстыми линзами. Выражение раскрасневшегося лица главврача было размягченным, от него исходил запах алкоголя.
– Проходите, садитесь, – прервал он паузу, – вот сюда, за приставной столик.
Драматург и Иван Степанович разместились в жестких креслах с двух сторон приставного столика и настороженно уставились на главного врача.
