Текст книги "Искатель, 2018 №9"
Автор книги: Станислав Росовецний
Соавторы: Анатолий Королев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)
– И ты надежду имеешь, что я оговорю честную девицу, которую я и в глаза не видал, за этот вот вшивый шкалик? – Андрюха взболтнул полуштофом, принесенным Каином ему в одиночку.
– Конечно, имею. Что тебе стоит, Андрюша? А я на ней иначе жениться не смогу. Сделаешь доброе дело.
– А ты, Каин, доброе дело мне сделал, когда в Сыскной приказ сдал?
– Э, друг, сам теперь жалею. Надо было твои деньги дуванить, а тебя отпускать… Теперь так бы и поступил. Но и ты пойми: игра у нас такая была, правила такие – тебе бежать, а мне ловить. Ведь и ты знал, на что идешь, когда решился помогать государыне императрице ее монету чеканить.
– А вот это не твое дело, на что я рассчитывал, – насупился Андрюха.
– Ладно, покуражился и будет. Выручить теперь тебя я никак не могу: статья больно уж тяжкая. Говори свою цену.
Через полчаса на новом допросе Андрюха Скоробогатый показывает, что об его промысле, делании фальшивых денег, известно было сержантской дочери Арине Ивановой, проживание имеющей вместе с отцом своим на улице Козмодемьянской в доме купца Пыльникова. Еще через час Аришка уже в застенке сыскного приказа, она плачет и ничего не может ответить на вопрос, почему она, зная о фальшивомонетчиках, об их преступном промысле не донесла? Подьячий, старый приятель Ваньки Петр Донской, приказывает палачу бить девицу плетьми, но она и под плетями ничего о фальшивомонетчиках показать не может.
Упрямицу на рогожке относят в бабскую камеру, Ванька вызывает оттуда к себе на допрос знакомую старуху и велит ей передать Аришке, что как только она согласится выйти за него, Ваньку Каина, замуж, в тот же день выйдет на волю. Через полчаса старуху приводят назад, и она, разводя руками, сообщает, что девка отказывается наотрез: передай, мол, чтобы на то вовсе надежды не имел. Ванька скрипит зубами и, подумав, спрашивает:
– Скажи-ка, бабка Спица, а тебе под пыткою довелось ли побывать? К огню тебя приводили ли?
– Ох, была, была, соколик, ох, приводили меня…
– Так вот и расскажи дурехе, чем пытка пахнет, а потом остереги, что дело у нее тяжкое, государственное, и его теперь секретарям не на чем разобрать, кроме одной пытки. И если за меня не согласится, то я ее далее отстаивать не буду, и станут ее, упрямую, пытать, пока не искалечат. А согласится – я тебя за сватовство награжу.
Теперь уже разборчивая сержантская дочь не упрямится больше. Ванька ручается за свою невесту перед начальством и просит ее не пытать, а выпустить на волю, наказав только кнутом:
– …Сие ей Бесконечно на пользу пойдет, ибо сколоченная посуда два века живет.
Его просьбу исполняют. Невесте на глазах наконец-то осчастливленного жениха палач отвешивает десять ударов кнутом, потом бедную Аришку выдают на поруки Ваньке, о чем он пишет расписку. Жених отводит плачущую невесту к знакомой просвирне, чтобы та вылечила порванную кнутом спину, а по излечении объявляет день свадьбы.
Впрочем, Ванька Каин не был бы Ванькой Каином, если бы не только кнутобойное сватовство его, но и свадьба не прогремела бы на всю Москву.
Ожидания не менее чем половины мещанской Москвы, набившейся в Крестовоздвиженскую церковь и столпившейся в околотке, не были обмануты. Приключения начались еще до венчания.
Поп, вызванный в церковь и еле пробившийся через толпу, потребовал у жениха венчальную память, удостоверяющую его православие (а Ванька сызмальства не говел и не исповедовался) и благонравие. Посмотрев же бумагу, поп раскричался, объявляя ее фальшивою – и справедливо, потому что Каин сам ее написал и подписал.
Поп попробовал выгнать из церкви врачующихся – да где ему! Он и ушел тогда сам, а Ваньке с собственной свадьбы вслед за несговорчивым батюшкой ретироваться обидно, да и стыдно стало – вон ведь сколько народу собралось! Послал он свою верную команду, солдат-удальцов, сыскать на улицах хоть какого-нибудь попа, а всего лучше в хорошем подпитии.
Ушли солдаты. Ванька обратился было к невесте, смотрит – она от позора ни жива ни мертва; поднял глаза на будущего тестя, а тот грозит ему волосатым кулаком. Тогда подозвал жених к себе Тишку:
– Эх ты, свинарист! Коли закончил бы тогда курс, выручил бы сейчас приятеля. Признайся наконец, отчего из семинарии сбежал?
– Сколько раз тебе объяснять – чтобы не утопнуть в бездне премудрости! Зато сейчас свободой наслаждаюсь, а ты, атаман, вот-вот ее лишишься.
Ванька от багроволицего философа отмахнулся и обратился мыслью к сноси команде: повезет ли молодцам? Ведь завсегда пьяных попов на улицах, что грязи – это когда без надобности, а вот если нужен тебе позарез…
А солдаты-молодцы, выйдя на Варварку, тотчас увидали хмельного попа, игравшего развеселые песни, взяли его под белы руки – и в Божий храм. Ванька батюшке обрадовался, будто отцу родному, с молодцами пошептался, брови сдвинул и грозно вопросил:
– Ты по какому праву, выйдя из Замошного кабака, в пьяном образе на улице песни играл?
– Духовные песни возглашал, для просвещения прохожих, – пояснил священник и икнул. – Тропарь новому лету…
– Ничего себе тропарь, – фыркнул солдат Степанков, расфуфыренный по случаю свадьбы командира. – «Хороша моя Танюша…» Все б такие тропари!
– Ты вот чего, порода жеребячья, – взял жених за пуговицу священника и нос принужден был отвернуть от сивушного духа. – Ты вот мне чего, ракалья бородатая… За пьянство и буйство отведу я тебя в Духовную консисторию, и будешь ты там на цепь посажен, в темнице муку молоть. Мне сие раз плюнуть – видал солдат?
– Видал, благодетель, – выкатил зенки поп.
– А если нас с Аришей сейчас обвенчаешь, тотчас же и отпущу тебя. Так по рукам?
Бедный поп только кивнул, а, таинство совершая, от усердия орал немилосердно и вместо положенных трех обходов, обвел молодых вокруг аналоя не то семь, не то восемь раз. Ванька тут не выдержал и прошипел:
– Ты зачем же нас с прибавкой против других вокруг венчального стола водишь?
Поп на те слова прервал обряд и, покачнувшись, объяснил на всю церковь:
– Так ведь ты с женою теперь против других долее и жить станешь.
Когда венчание совершилось, Ванька, за неимением пока других гостей, приглашенных на свадебный ужин, забрал попа к себе домой и посадил за стол рядом со свахою, бабкой Спицею, отпущенной на Ванькину свадьбу из тюрьмы. Поп, хлопнув первую чарку, любезно осведомился у старушки, чем она промышляет. А та и бухни спроста:
– Помогаю девкам, ежели в беду попадут – плод вытравливаю. На чем и погорела, батюшка, в темнице теперь страдаю… А выручала я и поповен.
Поп посмотрел на нес дико, отодвинулся на другой край скамьи, где тихо кунял пунцовым носом Тишка, сам налил себе вторую и заорал:
– Горько!
– Горько! – встрепенувшись, подхватил Тишка и вдруг вытаращил на попа свои красные, что у твоею упыря, глаза:
– Salve, Гнилой Корень! Не сразу тебя и признал, богатым будешь. Чай не забыл, как мы с Лахудрой тебе темную сделали, когда ты лахудриной «Псалтыри» ноги приделал и иерусалимскому гражданину по дешевке спустил? Ну как, припомнил меня, друзяка свинарский?
– Сам вали на хрен, сам ты свинья! У-у-у, нажрался! – И пои, ерзая широким задом, переместился на середину скамьи.
– Пить мне или же, напротив, не пить – сие есть всяческая единственность, – отмахнулся от него Тшика. – Особливо ежели погибшей юности друзья не признают.
Потом у попа новое вино попало в старые, хмелем пропитанные мехи, батюшка окосел уже чрезвычайно и завел такие срамные речи, что сваха Спина захихикала, молодая покраснела и закрыла лицо руками, а молодой разозлился – и не без причины: он только и думал, что о таинствах первой брачной ночи, вот только поповских подковырок ему не хватало!
Посему Ванька кликнул солдат, они вывели батюшку в сени. Там молодой заплатил ему за труды один рубль, а когда поп сумел-таки взять, не рассыпав, и с прятать деньги, приказал завязать ему руки назад, засунул ему за пазуху живую курицу, на шею повесил две бутылки с простым вином, а на спине пришпилил бумажку, большими буквами надписав: «Когда сумеешь развязаться, тогда и вином сим сможешь наслаждаться». В таком виде беднягу и протолкали со двора.
Ванька надеялся этого срамца никогда в жизни больше не увидеть, однако года через два судилось им нос к носу столкнуться на Кузнецком мосту. Поп, Ваньку узнав, тотчас же поворотил вспять, поднял рясу чуть и не выше головы и бросился бежать.
– Не иначе как подумал, – ухмыльнулся Ванька, – что я всякий день венчаюсь.
А тогда батюшка до того завел Ваньку, что он, благо времени до прихода званых гостей оставалось достаточно, снова послал солдат-молодцов на улицы – на сей раз ловить и приводить во двор всех встреченных купцов. Когда таких прохожих насчитал он, глядя во двор через окно, больше сорока, велел Каин молодой жене выйти к невольным гостям с блюдом гороха. Если кто не желал угощаться сухим горохом, такового солдаты заставляли откупаться, деньги на блюдо класть. Когда все расплатились за угощение, Ванька вышел к купцам, поблагодарил за честь, за то, что побывал и у него на свадьбе, и распустил всех по домам.
В этой забаве время пролетело уж быстрее, день плавно сменился вечером, свадебный же обед – ужином, примечательным разве что пиршественным братанием заслуженных воров и разбойничьих вожаков первопрестольной с чиновным людом Сыскного приказа и некоторыми сенатскими подьячими, что оказалось для обеих сторон чрезвычайно полезным.
А затем приспела наконец к молодым первая брачная ночь – и принесла Ваньке жесточайшее разочарование. Он-то думал, что уж если сам любит свою новую Дуняшу с той же силой страсти, как ту свою ненаглядную любил, так и она будет его любить, как Дуняша любила. Напрасные мечты! И прав оказался Камчатка, предупреждавший, что в жизни ничто хорошее не повторяется. Потом-то он понял, что в сознании невесты неотделим от плетей и кнута Сыскного приказа, а телесная любовь с ним навсегда после той ночи свяжется с болью в поврежденной кнутом спине – какую же там пылкость, какие там сладкие ласки, какие любовные восторги мог он ожидать?
Та первая ночь отравила их на всю оставшуюся жизнь. Для бедной Ариши, супружество воспринявшей как еще одну пытку, стала началом пути, на котором бедная постепенно научилась всю радость жизни находить в безоглядном подчинении гуляке-мужу, а крохи женской своей утехи урывать только тогда, когда он избивал ее. Не нравилось это Ваньке, еще как было молодцу не по душе! Однако и он привык колотить и покупных девок, и невинных девиц или мужних жен, которых начал, обманом или силой, умыкать, не стесняясь безропотной Ариши.
А тогда, в память о своей свадьбе и чтобы развеселить Аришу, устроил Ванька Каин на приспевшей масленице всенародное гулянье, которое москвичам запомнилось едва ли не на полтора столетия, во всяком случае гора возле Мытного двора, где оно происходило, еще в конце XIX века слыла в народе Каиновой. Гору эту Ванька приспособил для катания на санках, для чего украсил елками, красным сукном и болванами. Ледяные эти скульптуры не подражали Венерам и Меркуриям, скучавшим в барских парках: Ванька так и заказывал мастерам сделать красавицу-девку Маслену, Коляду и Ярилу. Что Ярило был мужик, о том недвусмысленно свидетельствовала торчащая на причинном месте большая, да еще славно льдом окруженная морковка, на кою бабы, и без того на морозце и от даровой водки раскрасневшиеся, то и дело навешивали языческие жертвы – баранки, а под Масленицей пели деревенские, в городе редко звучавшие песни, ее восхваляющие. Пьяные горожане поили болванов водкой. Масляной же под общий хохот делали нескромные и вполне бессмысленные предложения.
Всякий день масленичной недели устраивались забавы, особенно же запомнилась последняя – игра о царе Соломоне, для которой Каин нанял до тридцати скоморохов, во главе с Плачиндой, выбравшим себе роль царя-мудреца. Древнее, с Запада пришедшее народное представление о Соломоне и Китоврасе было переде-дано Ванькой наново: место мудрого кентавра Китовраса занял вор, которою изображал рабочий-суконщик, а Соломонову мудрость затмевали вольные остроты двух шутов, под которые «вор» похищал у царя Соломона деньги. За эту кражу был он осужден к наказанию. Наказывать его должны были зрители, коих выстроено в один ряд было двести человек. Каждый получил метлу, которой должен был суконщика при проходе его не понарошку ударить. Наказанием управлял другой бойкий рабочий-суконщик, Петька, прозванием Волк, изображавший «Майора»: ездил вдоль строя на лошади и побуждал всех лупить «вора» в полную силу. А того раздели на морозце, надели ему на голову деревенскую шапку, на голую шею галстук, на руки для смеху же большие рукавицы. Под веселый хохот участников игры и зрителей «вора» провели вдоль строя взад-вперед шесть раз, был он жестоко избит и весь в крови, за что и взял с Ваньки Каина рубль денег и новую шубу. Игрой этой Ванька пересмеивал древний обычай, когда преступника забивали насмерть все члены общины разом, деля на всех и обязанности палача, и моральную ответственность. В те времена в русской армии уже переняли шведское обыкновение наказания солдата шпицрутенами, удары которыми, в совокупности своей часто смертельные, так же точно наносили его товарищи.
После женитьбы растет слава и приумножается богатство Каина. Он получает от Сената неограниченные полномочия и постепенно начинает терять осторожность. Несколько лет ведет свою политику: берет взятки с тех преступников, которые могут ему заплатить, и сажает всех остальных. При случае он и сам грабит богатых купцов либо вымогает деньги со старообрядцев – особенно с тайных. Каин настолько уже обнаглел, что даже не заботится хоронить концы в воду.
Однако с годами Каиново попустительство главарям и аристократам преступного сообщества и нещадное преследование воровской голытьбы начинает приносить результаты, им едва ли предусмотренные. Разбойники и воры под его крылышком распоясываются настолько, что уже не только на темных окраинах, но и вокруг Кремля, где на улицах устроено ночное освещение, опасно пройти и днем. С другой стороны, воровская и кабацкая голь, с которой Каин, по ее понятиям, поступает несправедливо, звереет и начинает действовать так, что это подрывает благосостояние заслуженных воров. Москву зажигают буквально со всех концов, и испуганные бесконечными пожарами жители собирают вещички, заколачивают дома и бегут из города. В Петербург поступает невиданное количество жалоб, и для наведения порядка Елизаветой Петровной лично посылаются в Москву войска и назначается комиссия во главе с генерал-майором и премьер-майором лейб-гвардии Преображенского полка Ушаковым.
Команды преображенцев не подчиняются Ваньке, гонят поджигателей и всех остальных преступников по своему разумению и волокут их не в Сыскной приказ, а в комиссию к Ушакову. Звезда Ваньки Каина начинает свой стремительный закат. Он еще пыжится, еще грабит, еще выходит сухим из воды, когда его подельникам вырезают ноздри и отправляют их в Сибирь, еще увозит девок, но дни его могущества уже сочтены.
Перед окончательным крахом происходит окончательное нравственное падение Ваньки, он совершает поступок, который отвращает от него восхищение народа и доверие подельников – подельников-воров и подельников-чиновников: Ванька, случайно встретив на Балчуге, хватает и доставляет в Сыскной приказ своего учителя и старого приятеля Петра Камчатку. Камчатку допрашивают, пытают, но он не дает показаний против Каина, который его предал. В конце 1748 года Камчатка наказан кнутом и сослан в Нерчинск на вечную каторжную работу.
Судьба-злодейка ломает судьбу этого доброго молодца, подло ухмыляясь: Камчатка осужден за старые преступления, давно прощенные Ваньке Каину, а в последние годы он завязал и не ворует. Сперва добывал хлеб свой насущный на железоделательных заводах Демидова в Калуге, потом вернулся в Москву, стал коробейником. На Балчуге, где произошла его злополучная встреча с Ванькой, он закупал у ремесленников иголки да медные кресты, коими и приторговывал по деревням. Предавая Камчатку на муки и пожизненную каторгу, Ванька мстил учителю за то, что он сумел взаправду начать честную жизнь, чего ученику его не удалось ни в воровском, ни в сыщицком ремесле.
Ванька же вполне мог бы переждать тяжелые для себя времена и не попасть в руки грозного генерал-майора, если бы залег на дно, отсиживаясь в купленном им прекрасном доме в двух шагах от Кремля, поигрывая на бильярде или в картишки по маленькой с молодой красавицей-женой. Однако вместо того чтобы уйти на время в тень, он с отчаянной смелостью бросает вызов новой могущественной силе, у которой связей и подспудных возможностей влиять на события и людей неизмеримо больше, чем у него, – московскому старообрядчеству.
А начиналась эта погубившая царя московских воров история вполне для него буднично. Каин, совершая свой обычный ночной обход, замечает за Сухаревой башней, близ Николы на Драчах, лежащую в сугробе и, как оказалось, смертельно пьяную бабу. Бьет ее по щекам, приводя в чувство. Очнувшись, баба спьяну сказывает на себя важное дело, после чего мертво засыпает. Ванька Каин притаскивает ее к себе домой и протрезвляет домашними средствами, пока она не называется купеческой женой, Федосьей Яковлевой и не сообщает:
– Сегодня на Сретенке, во дворе Блинова, во флигеле раскольники-скопцы соберутся на свое богомерзкое сборище, и будет у них радение[11]. Ох, дай рыжиков соленых – голова гудит!
– Будут тебе рыжики, дам и чарочку на опохмелку, только скажи, какой у хлыстов ясак[12], чтобы пустили.
После долгих уговоров, посулов и угроз пытками (пришлось и огонь под клещами разводить) Ванька узнает ясак: когда спросят «Богородица Дева?» – ответить «Акулина Ивановна», а когда спросят «Иисус Христос?» – ответить «Андрей». Каин чуть в ладоши не захлопал: до него уже доходили слухи, что новую хлыстовскую «богородицу», сменившую прежнюю, сожженную на костре лет пятнадцать назад монашку Агафью Карповну, зовут Акулиной, и он давно уже мечтал поймать и представить в Раскольничий приказ юного красавца-«Христа» Андрюшку, толи выдающего себя за немого, толи давшего обет молчания.
Купеческая жена уже храпит, калачиком свернувшись на холодном полу Ванькиной пыточной. Он тщательно запирает ее там и поднимается в свои жилые покои. В сенях надевает лисий малахай, натягивает еще холодную с мороза шубу. За спиной звучит спокойный как будто голос:
– Опять к рыжей шалаве подался?
Ванька, не говоря худого слова, поворачивается к жене, навешивает ей оплеуху и ныряет в метель.
Он идет один, чтобы не спугнуть хлыстов, и даже не берет с собою никакого оружия. Сторожа у рогаток освещают его лицо фонарями, потом молча освобождают для него проход. Думают, небось: «Каин на охоту вышел». А и вышел. И с такой добычей вернется, что вам, мелкота, и не снилась.
Дорогой метель прекратилась, небо очистилось, и выглянула луна, осветив больше облака вокруг себя, чем путь Ваньке. Однако он не сбился и вскоре оказался у ворот дома купца Блинова. Собаки во дворе молчали. Ванька хотел постучать, потом просто толкнул калитку, и она, заскрипев, распахнулась. В сугробах была протоптана тропинка, петлявшая между запорошенных снегом яблонь. Вот и флигель. Ванька постучал. Дверь взвизгнула, явилась желтая световая щель, и простуженный голос спросил:
– Богородица Дева?
В сенях висели по стенам на гвоздях, лежали на лавках шубы, тулупы, русские дорогие треухи, немецкие треуголки и монашеские клобуки. Ванька и свою шубу сбросил. За спиной он чувствовал дыхание слуги, открывшего ему дверь, поэтому боялся лишний взгляд бросить на оставленные в сенях веши, хотя мог бы поклясться, что черную треуголку с золотым позументом видел уже не раз и помнит, на чьей плешивой голове.
– Так от кого ты, говоришь, прислан?
Ванька вовсе еще не говорил, от кого прислан, и теперь лихорадочно соображал. Богатые шубы и шапки в сенях означали, что, сославшись на пьяную купчиху, он рискует получить от ворот поворот, а то и по голове обухом. Ванька решил рискнуть и назвать владельца черной треуголки:
– От их сиятельства графа Алексея Сергеевича.
– В следующих сенях разденься донага, возьми себе рубаху с гвоздика и в дверь сам проходи.
Вроде как прихожая. На сундуках и лавках – кучи одежды, мужской и женской, заметны и монашеские облачения, в стены густо забиты гвозди, на нескольких – рубахи, вроде ночных немецких, тонкого полотна. Вот бы где пошуровать! Однако голой спиной Ванька чует прохладу сквозняка: мужик, впустивший его, за новичком наблюдает.
За дверью – просторная низкая комната, тускло освещенная десятком свечей в красном углу. Душно, и легкий пар стелется, как в предбаннике. Мужики и бабы, все в длинных белых рубахах босиком кружатся под залихватское быстрое пение. Поют о веселье на небесах, и четко разобрал Ванька только:
Ай, душки, душки, душки!
У Христа-то башмачки,
Ведь сафьяненькие,
Мелкостроченные!
Верченый пляс все убыстрялся, невнятную песню сменили свист, шипенье, гоготанье, бешеные выкрики:
– Дух, Свят, Дух! Кати, кати, умоляю! Накатил! Накатил! Ух!
Внезапно свечи стали гаснуть. Ванька, сам уже начавший притоптывать босыми ногами и подпрыгивать, хотя плясать никогда не любил, подумал было, что это сгущение воздуха и пар от людских тел тушит свечи, однако, когда люди в белых рубахах уже в полутьме, не дожидаясь, пока все свечи погаснут, начали хвататься друг за друга и совокупно, как подстреленные, валиться на пол, догадался сыщик, что сейчас начнется свальный грех[13]. Наступила полная тьма, наполненная тяжким дыханьем и стонами. Ванька ощутил на своем теле жадные руки, и еле успел вывернуться из волосатых ухватистых лап…
– Вот уж духовные христиане, что называется – духовные! – проворчал сыщик. Скользя и оступаясь на голых потных телах, путаясь ногами в устлавших пол рубахах, он добрался до двери и потянул ее на себя.
На него изумленно вытаращился давешний слуга.
– Ты что – скопец? – выдохнул Ванька.
– А тебе не по душе пришлись господские радения? – ехидно осведомился слуга и вдруг дернул плечом.
Ванька присел, над ним просвистела цепочкой гиря кистеня, а он головой ударил скопца в живот. Поглядывая на него, чтобы добавить, если очнется, Ванька поспешно оделся и наскоро пошарил по карманам чужого платья. Прихватив с собою пару золотых часов, ткнул на прощанье скопца носком сапога в подбородок, перешел в сени, а там сменил лисий малахай на соболий треух, шубу же решил надеть свою.
На обратном пути добыча Ваньку не радовала. Он прекрасно понимал, что залез сгоряча военное гнездо. И что ж теперь делать? Отступаться было нельзя, потому что в таком случае следовало разбивать голову Федосье Яковлевой и закапывать бабу-пьянчугу прямо в пыточной. Однако же Ванька забирал ее и тащил к себе на людях, вовсе не предполагая последующего поворота событий. Да и не убивал он еще никого, во всяком случае своими руками, – так не гнусно ли начинать с пьяной бабы? И Ванька решает не доставлять самолично, хвалясь удачей и сноровкой, Федосью в Раскольничий приказ, как сперва намеревался, а втихую, приватно передать ее какому-нибудь из чиновников Тайной канцелярии. Тогда гроза бояр-хлыстов и вельможных покровителей скопцов, глядишь, и пройдет мимо его, маленького человека, головы.
Утром хмурый Ванька заставляет протрезвевшую, из вчерашних похождений ничего не помнящую и до смерти перепуганную купчиху написать обстоятельную записку обо всем, что знает о московских хлыстах. С этой ее запиской он является на лом к советнику тайной канцелярии Казаринову. Выбор его оказывается крайне неудачен. Прочитав записку, Казаринов, тоже, видать, замешанный в деле, приказывает взять Ваньку под караул. Не тут-то было!
Ванька локтем выбивает стекло в окне, кричит на улицу:
– Валяй, ребята!
Молодцы из его команды, продрогшие на морозе, рады погреться. Они избивают слуг Казаринова, крушат его мебель, в окнах гостиной не остается ни одного целого стекла.
Присмиревший советник запахивает на себе поплотней халат и, решив возобновить прерванный разговор, спрашивает:
– А кто, почтенный Иван Осипович, писал сию записку?
Ванька поднимает с полу большой осколок китайской вазы и косоглазой красотке на нем подмигивает.
– Сам-то я не писал, не имею ни чернил, ни перьев, – балагурит, – а кто писан, того я тебе не доверю.
Казаринов приказывает побитым своим слугам немедленно закладывать карету и везет Ваньку с его запиской к генерал-аншефу и сенатору Левашову, тогда временному правителю Москвы. Ванька, в кабинет хозяина не допущенный, долго дремлет в кухне на скамье.
Наконец появляется, нос морит на кухонные запахи, Казаринов. Вид у него раздосадованный и смущенный:
– Вот что, ты иди-ка теперь. Его превосходительство Василий Яковлевич говорит, что ты свою обязанность исполнил, а теперь дело пойдет законным порядком. Человека своего не выпускай, головой за него отвечаешь.
Ночью к Ваньке на дом является целая военная экспедиция. Солдаты набивают собой весь тесный переулок, а три офицера и штатский чиновник начинают колотиться в ворота:
– Открой, Ванька Осипов! Тайной канцелярии полковник Ушаков с секретарем и двумя офицерами.
Ванька открывает не прежде, чем дежурившие у него молодцы сбегали огородами за всей его командой – сорок пять солдат с сержантом да тридцать рабочих-суконщиков. Теперь можно и поговорить.
Открыв ворота, Ванька впускает только полковника и секретаря. Названный под воротами «полковник Ушаков» оказывается вовсе не однофамильцем или родственником, а самим всесильным теперь на Москве генерал-майором Ушаковым. Тьфу ты черт, он же командир гвардейского Преображенского полка, вот полковником его секретарь и назвал! Впрочем, генерал за всю эту их встречу не говорит Ваньке ни слова. Брезгливо осмотрев сиденье, садится в предложенное ему кресло, усмехаясь, скользит взглядом по лубочным картинкам и гравированным портретам Петра Великого, прибитым к степам, и жестом отказывается от угощения, предложенного испуганной Аришей.
Зато секретарь Тайной канцелярии (Ваньке неизвестный, прихваченный, следственно, Ушаковым с собою из Петербурга), не мешкая, осведомляется у Ваньки:
– А где, любезный, добыча твоя? Мне бы в ейное ухо подуть…
Ванька сопровождает его в пыточную, зажигает там от своей свечи шандал и, пожав плечами, подчиняется приказному, нетерпеливо выталкивающему его за дверь. За ним щелкает щеколда. Ванька чешет затылок и спешит к отдушине, выведенной из пыточной в чулан. Протискивается мимо фабричных молодцов, стоя выпивающих и закусывающих из хозяйских запасов, а в чулане откидывает крышку со скважины. Любопытного услышал мало: у перепуганной бабы вышибло из памяти все, что произошло с нею вчера после опрокинутой ею в кабаке третьей чарки, а секретарю о ночном приключении Каина ничего не известно. Когда становится ясно, что допрос заканчивается, Ванька неторопливо направляется к лестнице, спускающейся в пыточную.
По ней уже стучат сапоги. Купчиха скучно повизгивает: видать, поторапливая, секретарь щиплет ее за мягкое место.
– Бабу забираем. А ты, Каинов, с началом присутствия будь как штык в Тайной канцелярии. Расскажешь, что знаешь, протоколисту.
Ванька провожает непрошеных гостей, запирает ворота и из окошка следит, как рассасывается темная толпа на улице. Развели, ты ж понимаешь, секреты, фу-ты, ну-ты!
Утром, угостив протоколистов Тайной канцелярии нюхательным табачком, Ванька через пять минут выясняет, что от его дома купчиху повезли в «берлине» на Покровку, где взяли купца Григория Сапожникова да в Тайную канцелярии и привезли, а всего в ту ночь, по показаниям Авдотьи, в двадцати купеческих и посадских домах поставлены были караулы. Оказалось, что во флигель купца Блинова, где происходили радения, сыщики Тайной канцелярии как раз и не заглядывали. Тут бы Ваньке и задуматься, ему смекнуть бы, почему это хватают только мелкую сошку, а он напросился поехать с давешним секретарем брать на Таганке купца Якова Фролова, да еще, когда увезли Фролова в «Стукалов монастырь», охваченный охотничьим азартом, отвез его десятилетнего сына к себе домой.
Дома, то угрожая, то угощая пряничками, Ванька выпытывает у мальчика, где найти немого Андрюшку и с кем он, Андрюшка, говорит. Сын Фролова наконец рассказывает:
– Дядя Андрей только притворяется немым, а с теми разговаривает, кого любит. А живет он за Сухаревой башней, в купеческом доме, у тети Авдотьи-грешницы.
Ванька в бешенстве: купчиха всех выдала, только красавчика Андрюшку пожалела, а ведь у нее-то подлец и прятался! Вместе с секретарем они мчатся к Сухаревой башне, близ Николы в Драчах быстро находят дом купчихи Авдотьи, а в нем подполье со следами непритязательною, как в лесной келье отшельника, житья. Птичка улетела. Вдвоем новые друзья бешено тормошат всех арестованных, пока, наконец, из Сапожникова им не удастся вытряхнуть, что Андрюшка мог ускакать в Петербург. Время не упущено, за беглецом отправляют нарочного, надежного сержанта, и казенных лошадей усачу велено не жалеть!
И двух недель не проходит, как сержант останавливает свои сани у Тайной канцелярии, вверяет арестанта попечению часового и идет, пошатываясь от смертельной усталости, докладывать начальству.
На санях остается лежать связанный по рукам и ногам молодой человек с короткой курчавой бородой. Пожевывая травинку, он кротко смотрит в мутное зимнее небо. Если долго смотреть не мигая, можно увидеть в небе Спасителя и услышать, как он скажет: «Андрюшка! Я на тебя зла не держу, что назвался Моим именем, потому что тебе предстоит пройти и Моим крестным путем». Был это Андрей Селиванов, он же юродивый Андрюшка Немой, он же признанное российскими хлыстами очередное земное воплощение Христа, расколоучитель, основатель обновленной секты скопцов и будущий писатель, автор сочинения «Страды», в котором расскажет историю своей жизни. Теперь ему предстоит виска на дыбе в застенке, утомительные допросы под кнутом, отсидка в тюрьме, путешествие в колодках в Сибирь. По дороге он оскопит себя, найдет среди начальства в Сибири пылких поклонников и с торжеством вернется в Петербург. На пике своей славы и власти среди единомышленников он объявит себя спасшимся от убийц царем Петром Федоровичем, предварив тем самым самозванство Емельяна Пугачева.
Хлопнула набухшая дверь канцелярии, на звонком от мороза крыльце топот. Молодой человек кротко улыбнулся, выплюнул соломинку и начал прикидывать, станут ли его сперва допрашивать, а потом разрешат купить себе еды, либо сначала дадут поесть горячих щей, а тогда уж станут допрашивать.
Метаморфоза третья,
из сыщика и вора в острожники
