Текст книги "Фарфоровая невеста (СИ)"

Автор книги: Соня Золотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

43. Кольцо из «волшебной» лавки

43. Кольцо из «волшебной» лавки

Я молча смотрела на бледное лицо Коллена, на повязку, на ссадину на скуле, и у меня в голове все время повторялось одно и то же.

Лавка оказалась настоящей. Не выдуманной. Не ловушкой, придуманной мной для проверки. Настоящей.

От этой мысли почему-то постепенно становилось еще страшнее, чем от рассказа про выстрелы. С выстрелами все было ужасно, но понятно. А вот лавка… Лавка, которой, по моему плану, вообще не должно было существовать, вдруг оказалась в городе. С хозяином, который успел сказать «беги». И с дверью, выходящей к обрыву над рекой.

– Но ведь ее там не было, – тихо сказал Коллен, словно продолжая мой внутренний мысленный спор. – Точно не было. Я бывал на той улице не так давно. Там стоял только заколоченный дом. Или склад. Кажется, склад. Когда ее только успели построить? И даже если успели, почему дом выглядел таким… не новым?

Я медленно подняла на него глаза. Вот именно.

– Вы говорили кому-нибудь, что собираетесь туда идти? – спросила я.

Коллен нахмурился.

– Нет.

– Совсем никому?

– Совсем. Я получил от вас… скажем, направление для мысли. На следующий день пошел туда. Один.

– Даже друзьям-художникам не сказали?

– Нет. – Он чуть улыбнулся, устало и виновато. – Если бы место оказалось интересным, позвал бы их потом. В этот же раз… Признаться, я надеялся встретить там вас.

Коллен вдруг потянулся к тумбочке.

– Там… справа.

– Что вы делаете?

– Хочу показать. То, что я вам купил.

– Может, не надо двигаться?

– Я только…

Коллен поморщился, и я перехватила его руку. Не хватало еще, чтобы он снова потерял сознание.

– Скажите, что достать.

– Маленький сверток. Из синей ткани.

Я открыла ящик тумбочки и сразу увидела сверток. Коллен кивнул, и я медленно развернула его. Внутри оказалось… кольцо. Сначала я решила, что это браслет, потом поняла, что нет, слишком маленькое. Скорее, кольцо для салфетки или для шейного платка. Оно было сделано из гладко отполированного зеленовато-желтого дерева с тонкими прожилками, которые шли по поверхности странными спиралями.

Очень красивое. И совершенно обычное – даже и не скажешь, что оно из «волшебной» лавки.

Я осторожно покрутила его перед глазами и положила его Коллену на ладонь.

Он тоже посмотрел на кольцо, и лицо у него стало странным. Растерянным, почти обиженным.

– Оно было другим.

– Другим?

– Да. В лавке.

Он провел большим пальцем по дереву.

– Там оно будто… светилось изнутри. Пело, рассказывало историю, теплело под пальцами. У него был голос… Я знаю, это звучит глупо.

Я промолчала. Но сразу вспомнила о том, как вел себя фарфор в моей мастерской. Именно так, как рассказывал Коллен.

– А сейчас оно изменилось. Стало вот таким простым, обычным, перестало… со мной говорить. Простите. Я хотел подарить вам чудо… А получилась вот такая штука. Я даже не знаю, как его можно применить. Оно ведь наверняка велико вам?

Я снова взяла кольцо.

Дерево было гладким и чуть прохладным. Приятным на ощупь, хорошо обработанным. Пахло совсем слабо, почти незаметно. И все. Обычная вещица, которую можно положить на полку и забыть.

Тут внутри вдруг что-то кольнуло.

Не мысль даже. Прозрение.

Я снова посмотрела на зеленовато-желтую древесину, на тонкие спирали прожилок, и вдруг вспомнила Марру. Ее мир. Дома, которые растят из деревьев…

– Коллен…

– Да?

– А старьевщик не говорил случайно, откуда у него эта вещь?

Коллен потер висок:

– Кажется, он не успел договорить, лавку тогда как раз окружили… Но он что-то шутил про то, что это колькцо сделано из дома. Из дерева-дома.

– Можно я возьму его с собой?

Он удивился.

– Конечно. Оно ведь ваше. Совсем обычное, но…

Я суетливо завернула кольцо обратно в платок и поднялась.

– Мне надо идти.

Он кивнул и снова чуть поморщился от боли, потянувшись здоровой рукой к повязке. Может, мне не стоило уходить… Но мне было очень нужно это сделать. И чем быстрее, тем лучше.

– Коллен, пожалуйста… Обещайте, что не будете вставать без необходимости.

– Обещаю.

– И не будете ходить в подозрительные лавки.

– В ближайшее время это будет довольно затруднительно.

– Коллен.

– Обещаю, – сказал он уже серьезно.

Я немного помолчала, потом все-таки добавила:

– И снова вызовите лекаря, пожалуйста. Или попросите кого-нибудь. Повязку нужно менять. И вообще… вы потеряли много крови.

– Художники присматривают за мной. Обещаю, я не останусь без помощи.

У двери я остановилась и оглянулась на него.

– Выздоравливайте.

– Я постараюсь. Ради вас – обязательно.

Ну вот зачем. Зачем он так сказал?

Я быстро отвернулась.

– До свидания, Коллен.

– До свидания, Зоя.

Выйдя за порог, я пошла быстро-быстро, почти переходя на бег.

К Марре. Срочно. Несмотря на то, что время уже близилось к ночи. Потому что если мое подозрение верно, то в этой истории пряталось что-то гораздо интереснее, чем результаты моей «проверки».

И, кажется, гораздо ближе к жестким методам Хорна, чем хотелось бы.

44. Бедный цветочный горшок!

44. Бедный цветочный горшок!

Через две минуты я уже неслась так, что подол платья путался в ногах. Мне казалось, что если я буду быстрее. еще быстрее, то обгоню саму судьбу, и… Что точно должно тогда случится, я не знала. Но надеялась на чудо.

В итоге я так резко затормозила возле цветочной лавки, что едва не врезалась лбом в вывеску. Внутри было темно. Окна закрыты. Лавка спала, и спала уже вся улица, лишь вдалеке подмигивало окно в одном из домов.

Я постучала в ставню.

Тихо. Потом громче, еще громче… Не сработало.

– Марра! – прошептала я. – Марра, проснись, пожалуйста!

Ничего.

Только где-то в соседнем дворе лениво звякнула цепь.

Я снова постучала. Но Марра не просыпалась и не отзывалась.

Тогда я подошла к входной двери и увидела горшок с крупным цветком. С темными листьями и белыми лепестками, которые мягко светились в темноте. Мне на секунду стало перед ним очень стыдно. Растение ведь ни в чем не виновато. Оно просто стояло на крыльце, занималось фотосинтезом или, там, его местным магическим аналогом и явно не собиралось участвовать в ночной драме.

– Прости, – сказала я ему.

Подняла горшок повыше и уронила его на крыльцо.

Он с грохотом упал со ступеньки, раскололся, земля рассыпалась по камням, цветок жалобно завалился набок. В ту же секунду за соседним забором взвыла собака. Потом вторая. Потом, кажется, третья, хотя, возможно, это был уже какой-то очень возмущенный человек.

– Да что там такое⁈ – рявкнули из окна напротив.

Отлично, просто отлично. Публика собралась, и теперь мне хотелось срочно провалиться сквозь землю, но делать это было нельзя.

Наконец хлопнула нужная створка, и в темном окне показалось лицо Марры. Сонное, хмурое и настороженное.

– Зоя?

– Впусти меня, пожалуйста.

– Это ты горшок разбила?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы ты проснулась.

Некоторое время она просто смотрела на меня. Потом закрыла окно. Я уже успела испугаться, что она решила оставить меня наедине, то есть не совсем наедине, а с разбитым горшком, собаками и разгневанными соседями, но через минуту дверь лавки открылась.

– Быстро внутрь, – сказала Марра.

Я юркнула за порог.

В лавке было темно и прохладно. Пахло, на обычно, землей, водой и цветами. Марра стояла передо мной в наспех накинутой шали, с распущенными волосами, и выглядела одновременно очень сонной и очень опасной.

– Если это не вопрос жизни и смерти, – сказала она, – то я… Не знаю, что с тобой сделаю. Заставлю вот прямо сейчас, в ночи, пересаживать тот несчастный цветок.

– Возможно, вопрос.

Марра сразу перестала сонно щуриться.

– Что случилось?

Я достала из кармана синий сверток. Пальцы вдруг сделались неловкими. Платок никак не хотел развязываться, узел затянулся, я дергала его все сильнее и злилась, потому что время почему-то стало липким, медленным, совершенно невыносимым. Ну давай же. Давай. Ну…

Наконец кольцо легло мне на ладонь. Такое же простое, совсем обычное, каким я его помнила…

Но Марра изменилась в лице. Сразу. Даже до того, как я успела что-нибудь объяснить.

– Где ты это взяла? – спросила она. Голос у нее стал хриплым.

– У Коллена. Точнее, он купил его у старьевщика. В лавке, которая появилась на западной окраине. Он сказал, что там оно было другим, а потом… потом замолчало. А я увидела его и вспомнила тебя.

Марра не двигалась. Совсем. Даже, кажется, не дышала.

– Можешь его примерить? Пожалуйста.

Она медленно протянула руку.

И тут я увидела, что пальцы у нее дрожат. Дрожат, у той самой Марры, которая семь лет прожила в этом городе и не сломалась. У человека, которому я верила именно потому, что она казалась крепче всех нас вместе взятых.

Кольцо едва не выпало у нее из рук. С первого раза она не смогла надеть его на палец. Слишком велико. Со второго тоже.

– Марра…

– Молчи, – прошептала она.

Я замолчала. С третьей попытки кольцо вдруг уменьшилось и будто само скользнуло на ее палец. И мир изменился.

Цветы в ведрах вдруг чуть слышно зашелестели, хотя окна были закрыты, а воздух в лавке почти не двигался. Потом по полу пополз зеленоватый свет. Очень мягкий, лесной такой бывает в тени деревьев в солнечный день…

Марра закрыла глаза. Ее лицо стало совсем чужим и далеким-далеким. Она медленно качнулась вперед. Потом назад. Я шагнула ближе, испугавшись, что она упадет, но тут Марра запела. На языке, которого я не знала. И все равно почему-то понимала.

Песня была о корнях.

О дожде.

О первом доме, который вырастает вокруг ребенка вместе с ним.

О ветвях, заплетенных над дверью.

О птицах, возвращающихся весной.

Я стояла посреди лавки, среди оживших цветов, слыша снаружи лай разбуженных собак, соседское ворчание за стеной и собственное бешено колотящееся сердца, и у меня щипало глаза.

Потому что Марра пела про дом.

И в этот момент за ее спиной открылась дверь.

Раньше там не было двери, я точно знала. Раньше там была стена, полки, связки трав и старое зеркало с потемневшим краем. Но сейчас в стене проступил прямоугольник света, сначала тонкий, как щель, потом шире, шире, и наконец створка распахнулась беззвучно, открывая совсем другой мир.

Лес.

45. Дверь для Марры

45. Дверь для Марры

За дверью шумел лес, какого не бывает на Земле. Громадные деревья поднимались в небо так высоко, что их верхушки терялись в золотисто-зеленом сиянии. Их стволы были широкими, живыми, со светлыми окнами, круглыми балконами, лестницами из переплетенных ветвей. Между деревьями висели мостики, украшенные цветами, а внизу, у корней, блестели ручьи и росли незнакомые растения – синие, голубые, серебряные, прозрачные, будто сделанные из тончайшего стекла.

По воздуху пролетели птицы с длинными хвостами, похожими на ленты.

Одна из них вскрикнула, и этот звук был таким чистым, что у меня мурашки побежали по рукам. Марра открыла глаза.

И тут же заплакала. Просто закрыла рот ладонью, будто боялась закричать, и слезы сразу побежали по щекам, буквально в три ручья. Раньше я всегда думала, что это литературное преувеличение…

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо. Спасибо…

В ее глазах было столько света, что я даже растерялась.

– Хочешь со мной?

Я задохнулась. Это был… сложный вопрос, мягко говоря.

Я посмотрела за ее спину.

На лес.

На настоящую дверь между мирами.

Господи. Конечно, мне хотелось.

Как можно не хотеть увидеть другой мир. Шагнуть и оказаться там, где деревья растят дома, где воздух наверняка пахнет дождем и листьями, где люди… или не совсем люди живут в единении с природой, где прогресс пошел по совсем другому пути. Отправиться туда по собственному желанию, а не по чужой воле проклятого Хорна. Может быть, там я могла бы исчезнуть. Просто уйти вместе с Маррой и оставить позади фарфоровую лавку, страх, голод, Дрейка, Коллена, все эти чувства, в которых я увязала все сильнее…

Но тут я вспомнила свою мастерскую.

Белые тарелки. Краски. Теплый фарфор под пальцами. И тихий скрип открывающейся двери… Моей двери.

– Нет, – сказала я.

Марра решительно кивнула, словно заранее знала, что именно я отвечу. А потом вдруг обняла меня.

– Живи, Зоя, – прошептала она мне в макушку. – Не выживай. А живи по-настоящему.

Развернулась и бросилась к двери. На пороге на секунду остановилась, будто хотела оглянуться, но не оглянулась. Шагнула вперед – и лес принял ее сразу, как будто все эти семь лет только и ждал, когда она вернется. Колокольчики в траве зазвенели, ветви потянулись к ней навстречу, кто-то удивленно засмеялся во весь голос…

И дверь захлопнулась.

А я стояла посреди цветочной лавки с пустым узелком из синего платка в руках и никак не могла поверить, что только что помогла человеку вернуться домой. Сама же… сама осталась.

46. Развалившаяся декорация

46. Развалившаяся декорация

Я медленно выдохнула, пытаясь толком осознать произошедшее, как тут… лавка начала меняться.

Сначала я решила, что у меня просто кружится голова. Ну конечно, Зоя. Встреча с Колленом, ночь, беготня, разбитый горшок, дверь в другой мир, Марра наконец ушла домой – неудивительно, если организм решил: спасибо, с меня хватит потрясений, дальше досматривай кино без меня.

Но нет. Это была не слабость. Полки вдоль стены вдруг стали какими-то плоскими, будто кто-то стер с них… законы перспективы? глубину? объем? Дерево потеряло теплый живой оттенок, стало серым, матовым, похожим на плохо раскрашенную фанеру.

Я отступила на шаг. Под ногой скрипнула доска.

Скрип тоже был неправильным. Сухим. Игрушечным. Словно подо мной была не половица, а лист картона, как в театральной декорации. Цветы в ведрах, которые еще минуту назад пахли влажной землей, ночью и настоящей зеленью, начали тускнеть. Лепестки сжимались, хрустели, высыхали на глазах. А один белый цветок рядом с прилавком на моих глазах превратился в неаккуратно свернутый кусок ткани с торчащими нитками по краю.

– Нет, – прошептала я.

Связки трав под потолком больше не шелестели. Они обмякли и повисли неподвижными пучками крашеной соломы. Ведра с водой потемнели, а потом вода исчезла совсем, оставив на дне сухой серый налет. Стекла в окне стали мутными и глухими, как будто за ними больше не было улицы. А запах… запах тоже уходил. Сначала исчезла влажная земля, потом зелень, потом сладковатый аромат ночных цветов. Вместо всего этого появился запах пыли, старой бумаги и клея.

Я прижала платок к груди. Господи.

Это была уже не лавка, скорее декорация лавки. Или картонная коробка, изображающая место, где семь лет жила Марра. Семь лет.

Я вдруг подумала, что, может быть, все лавки Хорна такие. Настоящие только до тех пор, пока в них есть призванная девушка. Пока она работает, страдает, надеется, боится и дышит. А когда уходит – все обваливается внутрь себя и показывает, чем было на самом деле. Картонной искусственной ловушкой.

У меня по спине пробежал холод.

Старое зеркало у стены покрылось темными пятнами, потом поверхность его пошла рябью и стала похожа на фольгу. Прилавок, на котором Марра вчера резала стебли, потерял форму и просто… расправился. Теперь на его месте стояла прямоугольная фанерная доска. Даже ножницы, забытые у кассы, стали плоскими и черными, будто нарисованными.

Вот тут я не выдержала. Развернулась и бросилась к двери.

Ручка поддалась не сразу, и я едва не закричала от ужаса. Конечно. Конечно, именно так все и должно закончиться. Сейчас меня запрут в ненастоящей лавке, цветы окончательно превратятся в тряпки, стены сложатся, как театральный задник, я превращусь из живого человека в рисунок, и кто-нибудь зааплодирует из темноты. Очень смешно. Просто великолепный финал для девушки, которая хотела помочь подруге.

Но потом дверь все-таки поддалась.

Я вылетела на улицу так быстро, что едва не упала с крыльца. Снаружи было прохладно, темно и совершенно нормально. Разбитый горшок по-прежнему лежал у ступеней, где-то вдалеке лаяла собака, в окне напротив кто-то раздраженно задернул занавеску. Обычная ночь, обычный город. Если слово «обычный» вообще имело право существовать рядом с этим местом.

Я не стала оглядываться.

Даже не подумала. То есть подумала, конечно, и тут же запретила себе это делать.

Потому что в фильмах ужасов героиня всегда оглядывается, видит что-нибудь страшное, падает, роняет ключи и дальше ведет себя так глупо, что зрители орут «ну что же ты делаешь, дурочка!». Спасибо, я сама зритель с опытом. Никуда смотреть не буду. Ноги в руки – и домой. Точнее, в магазин. Еще точнее, в личную фарфоровую ловушку, которая пока хотя бы делает вид, что у нее деревянные полы настоящие.

Я побежала со всех ног.

Каждый фонарь казался слишком ярким. Каждая тень – слишком глубокой. Несколько раз мне чудилось, что за спиной шуршат искусственные цветы, и я ускорялась еще, начиная задыхаться, хотя понимала, что это, скорее всего, просто подол платья, но… Но…

Когда я наконец добралась до магазина, руки так тряслись, что ключ не сразу попал в замок. Я проскользнула внутрь, заперла дверь, потом еще задвинула засов. Потом проверила окна. Зачем-то заглянула в мастерскую, словно боялась, что и там белые тарелки уже превратились в плоские кружочки из картона.

Нет. Мастерская была настоящей. Пока.

Я опустилась на кровать, но спать не получилось совсем. Я ложилась, закрывала глаза – и сразу видела, как цветы превращаются в ткань, как полки становятся плоскими, как лавка Марры осыпается, словно плохая декорация после спектакля. Иногда мне казалось, что за стеной тихонько скрипит дверь. Та самая. Или другая. Или вообще не дверь, а Хорн, который уже знает, что одна из его девушек сбежала, и теперь он идет сюда.

К рассвету я была никакая. Глаза щипало, голова болела, ребра снова неприятно ныли. Но когда первые лучи солнца легли на пол торгового зала, я все равно встала, умылась ледяной водой, привела волосы в порядок и открыла магазин.

Потому что если я не открою – Хорн что-то заподозрит.

А если открою – он все равно придет.

Прекрасная логика.

Покупатели начали заходить почти сразу. Какая-то женщина долго выбирала вазу для сестры. Старичок попросил починить крышку от чайника, хотя я не имела ни малейшего понятия, почему он решил, что я чиню крышки. Две девочки шепотом обсуждали, правда ли я умею делать волшебные перечницы, и я даже попыталась им улыбнуться.

Получилось, кажется, криво.

Внутри меня теперь будто жила тугая струна. Каждый звон колокольчика заставлял меня вздрагивать. Каждый звук с улицы казался шагами Хорна. Каждый мужчина в темном жилете на мгновение становился им, и сердце тут же начинало биться чаще.

Но Хорн не приходил.

Прошел час.

Потом второй.

Потом еще.

И от этого становилось все хуже. Потому что я помнила его лицо, когда он нашел корзинку с печеньем.

А теперь сбежала Марра. Не спрятала еду. Не опоздала. Не поговорила с кем-то не тем. Успешно сбежала домой.

Я стояла за прилавком, заворачивала очередную покупку в бумагу и думала только об одном.

Каким он придет сегодня?

Тихим?

Бешеным?

Улыбающимся?

И что сделает, если поймет, что я была рядом, когда дверь открылась?

47. Стража снаружи и внутри

47. Стража снаружи и внутри

Хорн появился ближе к полудню.

Я услышала знакомый скрип двери, подняла голову от кассы и почувствовала, как внутри все сжалось. Вот сейчас, сейчас он спросит про Марру. Спросит, где я была прошлой ночью. Начнет улыбаться той своей неприятной улыбкой, после которой обычно становилось очень больно.

Но Хорн выглядел на удивление спокойно, даже слишком.

Он неторопливо прошелся вдоль витрин, мельком посмотрел на сервиз с васильками, поправил чашку, которая, по его мнению, стояла недостаточно ровно, и только потом повернулся ко мне.

– С сегодняшнего дня прогулки в одиночку запрещены.

Я сначала подумала, что ослышалась.

– Простите?

– В городе стало неспокойно. – Он произнес это так буднично, словно рассказывал о погоде. – Всякая мерзость происходит. Опасная.

У меня внутри неприятно кольнуло. Конечно, очень опасная, для бизнеса господина Хорна. Просто некоторые девушки вдруг начинают возвращаться домой.

– Поэтому я договорился с городской стражей, – продолжил Хорн. – Отныне один из стражников будет постоянно находиться возле вашего магазина.

Я молчала.

– Когда вам понадобится выйти, он будет сопровождать вас.

– Куда?

– Куда потребуется. – Он сделал короткую паузу. – Разумеется, в мои лавки.

Я медленно кивнула.

– И обратно.

– А если… – Я сама удивилась, что голос почти не дрогнул. – Если мне понадобится куда-нибудь еще?

– Не понадобится.

Он улыбнулся очень вежливо и холодно.

– Все необходимое вы найдете в моих магазинах.

Ну конечно. Хлеб – в булочной. Сладости – у Рийи. Ткани и одежду – в мастерской закройщицы, до которой я пока так и не добралась.

Все необходимое есть в магазинах Хорна, кроме свободы.

Я завела руки за спину и сжала пальцы в кулаки, до боли. Это все значит… значит, Марра действительно сумела. Раз Хорн развел такую активность, значит, дверь окончательно закрылась за ней. И длинные цепкие руки дьявола не задержали ее, не поймали снова и не вернули обратно.

От этой мысли стало тепло, ровно на секунду, а потом я посмотрела в окно.

У самого крыльца действительно стоял стражник: высокий, молодой, с идеальной выправкой и очень скучающим лицом.

До этого я хотя бы могла обманывать себя. Мол, хочешь – иди на рынок. Хочешь – к Лили. Хочешь – на прогулку. Хочешь – просто пройдись по набережной и немного проветри голову. Иллюзия свободы воли. Игра в прятки с Хорном. Мол, он запретит ходить на рынок, а я жженые корочки добуду. А еще цирк, исследование города, и встречи с…

Теперь это мне недоступно. Совсем.

Хорн ушел так же спокойно, как и пришел. А стражник остался.

Он не заходил в магазин, не разговаривал со мной. Просто стоял возле двери. Прохаживался вдоль фасада, зевал, сурово смотрел по сторонам. Охранял.

Под вечер я поняла, что, во-первых, так сегодня и не позавтракала. а, во-вторых, никакой еды у меня не осталось. Пришлось идти в булочную.

– Я провожу, госпожа, – сразу сказал стражник.

Какой предупредительный, прямо мечта любой девушки. Только почему-то совершенно не хотелось его благодарить – я сумела только кивнуть.

Мы дошли до булочной молча.

На счастье, стражник остался ждать у двери и внутрь заходить не стал. Наверное, решил, что булки не способны организовать побег.

Лили встретила меня привычной теплой улыбкой.

Я купила хлеб и два пирожка: один с мясом, другой с капустой. И пока Лили заворачивала покупки, быстро вытащила из рукава крошечную записку, которую написала загодя: «Марра теперь дома. За мной следят. Что делать?»

Лили даже не посмотрела на бумажку, просто ловко прижала ее ладонью вместе с деньгами.

На следующий день, ровно в середине дня, колокольчик над дверью в мой магазин звякнул.

Я подняла голову.

Лили с сыном. И… Стражник. Конечно же, к ней тоже приставили охрану.

– Добрый день, Зоя, – бодро сказала Лили.

– Добрый день.

«Фиу-фьють!» – гордо сообщила свистулька.

На счастье, стражи решили поболтать друг с другом возле двери и не стали подходить ближе. Но мы с Лили все равно соблюдали конспирацию.

– Мне бы… блюдо, – сказала Лили.

– Какого размера?

– Побольше.

Я поставила перед ней три блюда. Лили повертела в руках самое большое и положила на место. Преувеличенно медленно и аккуратно. Потом так же невозмутимо подвинула блюдо обратно ко мне и принялась рассматривать остальные.

Я продолжала улыбаться. А сердце почему-то колотилось так, что, казалось, сейчас его услышат все, даже стражники. Когда Лили ушла, я дождалась, пока в магазине никого не останется. Только после этого вытащила записку из-под самого большого блюда.

«Не бойся. Такое уже бывало. После попыток побега всегда усиливают охрану. На неделю, иногда на две. Потом все постепенно возвращается на круги своя. Потерпи.»

Я перечитала записку два раза. И вдруг поняла, что должна была успокоиться. Наверное. Лили ведь именно этого хотела, сообщила мне, что все это временно. Мол, так уже случалось и все пройдет. Но легче почему-то не стало. Наоборот. Я подняла голову. За окном снова прохаживался стражник, туда-обратно.

Так прошло несколько дней. Когда вечером мне требовалось вынести мусор, он шел следом. Когда я закрывала магазин, он ждал у крыльца. Когда утром открывала – уже стоял на прежнем месте… Точнее не он, а новый. Иногда стражи сменялись, иногда нет. Но… Самое плохое заключалось даже не в том, что за мной следили.

А в том, что постепенно я начинала следить за собой сама. Не задерживаться у окна. Не смотреть лишний раз по сторонам. Не останавливаться на улице. Не разговаривать слишком долго. Не обещать детям чудеса. Не думать о побеге. Не экспериментировать в мастерской, а то вдруг заметят…

Словно Хорн поставил возле магазина не одного стражника. А маленький кусочек самого себя. И теперь этот кусочек незаметно переселялся ко мне в голову.

Наверное, именно это оказалось тяжелее всего. Ощущение того, что свобода сначала исчезает снаружи, а потом… начинает исчезать внутри.