Текст книги "Фарфоровая невеста (СИ)"

Автор книги: Соня Золотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 14 страниц)

Фарфоровая невеста
Соня Золотова

1. Мне-то хорошо

1. Мне-то хорошо

Каждый раз, когда кто-нибудь говорил мне: «Тебе-то хорошо», я улыбалась и кивала.

Потому что спорить было бесполезно. Со стороны моя жизнь действительно выглядела очень удачной.

Я училась на архитектурном факультете и заканчивала первый курс со всеми зачетами автоматом и на хорошем счету у учителей. Жила не в общежитии, а в квартире в центре города. От дома до университета было десять минут пешком, если не отвлекаться на витрины книжных магазинов и кофейни по дороге.

Мне не приходилось после занятий бежать на подработку. Не нужно было считать каждую копейку до стипендии. Не нужно было жить в комнате на четверых и ждать очереди в душ. Конечно, девчонки из группы мне завидовали, особенно те, кто приехал из области.

– Вот кому повезло, – вздыхала Светка. – Проснулась, накрасилась, пришла на пары. Красота.

– И домой потом в свою квартиру, – подхватывала Марина. – Не жизнь, а мечта.

– И все-то у нее получается на занятиях. Вжух! – и готово. И никаких проблем.

Я обычно просто улыбалась в ответ. Не соглашалась и не спорила, потому что объяснять было слишком долго, да и не хотелось.

У каждого свои проблемы. Просто мои были не настолько заметны.

Например, никто не знал, что последние месяцы я начала бояться занятий по живописи.

Занятий по тому предмету, который раньше любила больше всех, сдала при поступлении на отлично… И вообще, сначала хотела быть художницей. А архитектурный – это так, компромисс. Мне нравилось чувствовать шероховатость холста под пальцами. Смешивать краски. Искать нужный оттенок. Смотреть, как на белой поверхности постепенно появляется лицо человека, прозрачный бок вазы с цветами, здание или городской пейзаж.

Мне нравилось работать руками. Гораздо больше, чем сидеть за компьютером. Да, все вокруг твердили, что будущее за digital art. Что планшеты удобнее, а нейросети скоро вообще половину художников заменят.

Но я все равно любила настоящие материалы. Любила запах мастерской. Любила испачканные краской пальцы. Любила живые мазки. Точнее, любила раньше. Потому что теперь мастерская превратилась для меня почти в камеру пыток.

Сначала я думала, что просто простыла, потом решила, что виновата весенняя пыльца, грешила на старые окна в аудитории… Но с каждым занятием становилось только хуже. Стоило зайти в мастерскую, как начинали слезиться глаза. Через полчаса закладывало нос. Еще через час хотелось просто выйти на улицу и вдохнуть нормальный воздух. К концу пары голова становилась тяжелой, будто набитой ватой.

То ли аллергия на краски. То ли на растворители. То ли вообще на всё сразу.

Я никому не рассказывала. Сначала потому что надеялась, что пройдет само, потом потому что стало стыдно. Да и денег на толкового аллерголога не было. То есть, у отца, может, и были, но просить у него…

Как вообще можно учиться на архитектора и иметь аллергию на материалы, с которыми работаешь? Звучало почти так же нелепо, как аллергия повара на еду. Или аллергия музыканта на музыку.

Последнее занятие оказалось особенно ужасным. Мы писали портрет. Преподаватель долго согласовывала позу с натурщицей, объясняла композицию, рассказывала про свет и тени.

Я даже обрадовалась тогда. Люблю портреты. Они всегда казались мне немного магией. Когда из набора пятен вдруг появляется человек. Живой. Настоящий. Со своим характером. Со своей историей.

Но в тот день ничего не получилось. Абсолютно ничего. Глаза начали слезиться уже через двадцать минут. Я несколько раз вытирала их рукавом. Выпитая таблетка не действовала. Как обидно-то, а⁈

Потом случайно размазала краску. Попыталась исправить. Сделала только хуже. Потом нос окончательно перестал дышать, а в голове появился неприятный гул.

К концу занятия портрет выглядел так, словно его рисовал человек во время землетрясения. Или на американских горках. Или одновременно в рушащемся здании и в вагончике, летя вниз головой.

Когда преподаватель подошла к моему мольберту, я уже знала, что ничего хорошего не услышу. Она долго молчала. Очень долго. А потом покачала головой.

– Зоя, это совсем не ваш уровень.

Кажется, в тот момент мне захотелось провалиться сквозь пол.

– Посмотрите на пропорции. На глаза. На построение формы. Вы вообще сами видите, что происходит?

Я видела. К сожалению, очень хорошо видела. Или все же не очень, учитывая, что глаза сильно слезились.

– Такое ощущение, что работа выполнена спустя рукава.

Вот это было особенно обидно. Потому что спустя рукава я не работала никогда. Наоборот. Я старалась. Очень старалась. Наверное, именно поэтому критика задела так сильно.

После пары я одной из последних вышла из мастерской.

На улице было прохладно, и свежий ветер сразу очистил голову. Стало легче дышать. Я медленно шла по бульвару к дому и думала о том, что скоро начнется летняя сессия. Потом второй курс. Потом серьезные проекты. Потом снова практика.

А что будет, если это действительно аллергия? Что будет, если она станет сильнее? Что будет, если однажды я просто не смогу находиться в мастерской? Про АСИТ от березовой пыльцы я слышала, а вот от красок-растворителей… Вряд ли.

Мимо проходили студенты. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал планы на вечер… Обычная жизнь продолжалась.

А я шла по солнечной улице в самом центре города, к дому всего в десяти минутах ходьбы от университета, и чувствовала себя совсем не счастливицей.

2. Как я превратилась в невидимку

2. Как я превратилась в невидимку

А еще… Глупо, наверно, переживать об этом и вообще «об учебе надо думать, а остальное приложится», как говорил отец, но у меня до сих пор не было парня.

Нет, формально все было окей. Если бы кто-нибудь спросил меня прямо, я бы пожала плечами и сказала, что сейчас просто не до отношений. Учеба сложная, первый курс сам себя не закончит, времени свободного мало, да и вообще – всему свое время. Нормальный ответ. Взрослый. Логичный.

Только вот правдой он был не до конца.

Настоящую причину я старалась даже сама себе не озвучивать.

Потому что она была глупой. Детской. И ужасно стыдной.

Все началось еще в школе, в девятом классе, на осенней дискотеке. Сейчас, спустя несколько лет, мне иногда казалось, что я все преувеличиваю. Что ничего страшного тогда не произошло, что нормальный человек давно бы забыл подобную ерунду и жил дальше. Но память упрямо возвращала меня в тот вечер.

Мне очень хотелось выглядеть красиво. Не как все, не как очередная девочка в блестящем платье из торгового центра.

Тогда я увлекалась шитьем и решила сделать наряд сама: несколько недель рисовала эскизы, подбирала ткань, распарывала неудачные швы и начинала заново. Мне казалось, что получится что-то особенное. Что люди увидят платье и поймут: вот она, Зоя. Творческий человек. Будущий художник-модельер. Девушка с фантазией.

Получилось и вправду нечто особенное. Только совсем не так, как я мечтала.

Сначала кто-то хихикнул за спиной. Потом кто-то спросил, почему я похожа на театральную декорацию. Потом начались шутки. Кто-то сравнил меня с занавеской. Кто-то – с абажуром. А потом смеялись уже почти все.

Даже сейчас, вспоминая это, я чувствовала, как начинают гореть уши.

Особенно больно было потому, что смеялись не только девчонки. Мальчишки тоже. И один из них мне тогда нравился, очень.

Помню, как я стояла возле стены актового зала и делала вид, будто ничего не происходит. Будто мне весело. Будто я тоже смеюсь вместе со всеми. А потом пришла домой и полночи проревела в подушку, пообещав себе больше никогда не выделяться.

Смешно, наверное.

Один вечер. Несколько дурацких шуток. Но после этого что-то внутри меня надломилось.

Я перестала носить яркую одежду. Перестала экспериментировать с внешностью. Перестала привлекать внимание. Научилась сливаться с фоном. Так было безопаснее, гораздо безопаснее.

В университете эта привычка никуда не делась. Наоборот, стала еще сильнее. Я выбирала самые обычные джинсы, самые обычные футболки, самые обычные куртки. Никогда не поднимала руку первой. Никогда не старалась оказаться в центре компании. Если можно было промолчать – молчала. Если можно было остаться незаметной – оставалась.

Иногда мне казалось, что я действительно становлюсь невидимой.

Странное ощущение.

С одной стороны, оно приносило облегчение. Никто не смеется. Никто не обсуждает. Никто не рассматривает тебя с ног до головы.

С другой стороны…

Невидимость работала слишком хорошо. Потому что на невидимых девушек не обращают внимания. С ними не знакомятся. Им не пишут сообщения просто так. Их не зовут гулять после пар. Их не ищут взглядом в аудитории.

Мне и вправду нравились некоторые ребята из группы. Просто хотелось сидеть рядом на лекциях, обсуждать проекты, пить кофе после занятий и болтать обо всякой ерунде. А потом, может, у нас что-то и получилось бы… Например, был Денис с третьего ряда, который постоянно рисовал смешные карикатуры на преподавателей. Или Артем, умеющий объяснить любую задачу по начертательной геометрии так, что ее понимали даже самые отчаявшиеся студенты. Или Максим, который однажды полчаса спорил с преподавателем о том, почему советский модернизм недооценен.

Мне хотелось с ними подружиться. Правда хотелось. Но каждый раз что-то останавливало. Подойти первой? А вдруг помешаю? Написать сообщение? А вдруг покажусь навязчивой? Позвать выпить кофе? А вдруг они согласятся лишь из вежливости?

В голове мгновенно возникали десятки причин ничего не делать.

И я не делала.

А потом смотрела, как они общаются между собой, собираются компаниями после занятий, смеются над какими-то своими шутками, строят планы на выходные. И чувствовала себя человеком, который стоит по другую сторону оконного стекла.

Наверное, самое обидное заключалось в том, что я вовсе не считала себя скучной. Мне нравились книги, фильмы, архитектура, путешествия, рисование, старые здания, городские легенды, необычные кафе и еще тысяча разных вещей. Мне было что рассказать. Было чем поделиться.

Только вот для этого сначала нужно было заговорить.

А я до сих пор боялась. Боялась услышать чужой смех.

Боялась снова почувствовать себя той школьницей в самодельном платье, которая стояла посреди актового зала и мечтала только об одном.

Стать невидимой.

Хотя где-то глубоко внутри прекрасно понимала: если однажды это желание исполнится по-настоящему, то никто и никогда меня не заметит.

3. В роли мишени

3. В роли мишени

А вот дома… Дома все было гораздо хуже.

Со стороны, наверное, опять выглядело прекрасно. Центр города. Просторная квартира, пусть даже в не самой новой панельке. Собственная комната. Не общежитие с тараканами и очередями в душ.

Только вот люди почему-то всегда оценивают стены и квадратные метры, а не тех, кто живет внутри.

Моя мачеха, например.

Мы с ней существовали в состоянии холодной войны уже много лет. Началось это почти сразу после того, как она вышла замуж за папу. Тогда мне было двенадцать, и я честно пыталась с ней подружиться. Помогала на кухне, показывала рисунки, рассказывала про школу. Но очень быстро выяснилось, что ей во мне не нравится практически всё.

Я слишком тихая.

Слишком задумчивая.

Слишком медленная.

Слишком непрактичная.

Слишком мечтательная.

Особенно мечтательная.

– Опять в облаках витаешь? – было ее любимой фразой.

Она могла произнести ее за завтраком, когда я задумалась над будущим чертежом. За ужином, когда я краем глаза читала книгу, откусывая от бутерброда. Во время уборки. Во время разговора. Вообще в любой момент. И самое неприятное заключалось в том, что она была права.

Я действительно витала в облаках.

Могла идти по улице и рассматривать красивые балконы вместо того, чтобы смотреть под ноги. Могла забыть, зачем пришла в магазин. Могла полчаса разглядывать старый особняк и представлять, каким он был сто лет назад.

Но разве это преступление?

Для мачехи – почти да.

Особенно когда речь заходила о моей учебе.

– Архитектурный факультет, – то и дело говорила она таким тоном, словно обсуждала подпольную секту. – Тоже мне профессия. Творческая ты наша.

– Там есть вполне прикладные дисциплины… – пыталась объяснять я.

– Конечно-конечно. Еще скажи, что потом миллионы будешь зарабатывать своими картинками.

После чего обязательно следовал взгляд в сторону отца.

– Сережа, ты бы поговорил с дочерью. Пока не поздно.

Отец же в ответ обычно даже головы не поднимал.

Он работал почти постоянно, даром что из дома. Компания уже третий год жила в режиме бесконечных сокращений. Каждые несколько месяцев увольняли кого-нибудь из сотрудников, закрывали отделы, перераспределяли проекты. Папа пока держался, но, кажется, находился в постоянном напряжении.

Он ел с ноутбуком. Сидел на диване с ноутбуком. Иногда мне казалось, что он даже спит где-то рядом с ноутбуком. И очень жалел, что нельзя взять его с собой в туалет.

– Не сейчас, – отвечал он, не отрывая взгляда от экрана. – У меня созвон через двадцать минут.

Или:

– Давайте потом.

Или:

– Я очень занят.

Иногда мне хотелось сказать, что он занят уже лет пять подряд. Но я молчала. Потому что знала: он действительно устал. И потому что все равно ничего не изменится.

Зато менялся сводный брат: к сожалению, исключительно в худшую сторону.

Когда Диме исполнилось четырнадцать, он внезапно решил, что я являюсь главным источником всех его жизненных развлечений.

Начиналось с мелочей.

Я покупала йогурт, оставляла его в холодильнике и потом обнаруживала пустую упаковку. Пекла печенье ночью перед сдачей проекта – утром на тарелке оставались крошки. Покупала шоколадку после особенно тяжелого дня – и через несколько минут она самым таинственным образом исчезала с моего стола.

– Дим, ты видел мой шоколад?

– Какой шоколад?

– Который лежал на столе. Вот здесь.

– Не знаю. Может, испарился.

После чего следовала довольная ухмылка.

Но еда была только началом. Однажды утром я двадцать минут искала ключи от квартиры. Вывернула наизнанку сумку. Проверила карманы. Осмотрела прихожую. Опоздала на первую пару, потому что бегала за запасной связкой к тете Маше на восьмой этаж – счастье, что он вообще дома была!

А вечером случайно увидела свои ключи в ящике письменного стола у Димы.

– Зачем ты их взял?

– Хотел проверить, заметишь или нет.

– Из-за тебя я опоздала!

– Ну и что?

Он даже не пытался оправдываться. Наоборот. Ему было весело.

Потом начали исчезать вещи.

Маркеры. Линейки. Флешки. Наушники.

Однажды он взял мой альбом для набросков и нарисовал на нескольких страницах рожицы с рогами.

На другой странице написал огромными буквами:

«ЗОЯ МЕЧТАИТ О ЕДИНОРОГАХ».

Еще был случай с макетом. Тот самый макет я делала почти неделю. Маленький городской квартал из картона и пластика – очень аккуратный, уютный и красивый.

А утром перед сдачей обнаружила, что несколько элементов отломаны.

– Дим!

– Что?

– Ты трогал мой макет?

– Может быть.

– Зачем⁈

– Интересно было посмотреть.

Интересно ему было.

Я до сих пор помню, как стояла посреди комнаты и пыталась не расплакаться. Жаловаться было бессмысленно. Мачеха всегда находила объяснение.

– Он ребенок.

– Ты сама куда-нибудь положила.

– Ты преувеличиваешь.

– Дима бы так не сделал.

Последняя фраза звучала особенно издевательски. Потому что именно Дима бы так и сделал.

А отец… Отец в такие моменты обычно устало снимал очки и говорил:

– Разберитесь сами, пожалуйста.

И снова возвращался к работе.

Поэтому со временем я перестала жаловаться. Научилась прятать еду. Прятать материалы для учебы, хорошие ручки и альбомы, прятать даже любимую кружку.

Иногда мне казалось, что я живу не дома, а на территории противника.

Странно. В университете я чувствовала себя невидимкой. А дома – слишком видимой, настоящей мишенью.

И нигде не получалось просто быть собой.

4. Ты тут не нужна

4. Ты тут не нужна

К середине июня мне казалось, что я уже держусь исключительно на кофе, упрямстве и силе привычки.

Последние две ночи я почти не спала. Сначала доделывала проект, потом повторяла билеты, потом пыталась уснуть, но в голове начинали кружиться колонны, фасады, чертежи, даты, архитектурные стили и требования к экзаменационной работе. В итоге утром вставала разбитой, днем держалась на адреналине, а вечером обещала себе лечь пораньше и снова засиживалась до двух или трех часов ночи.

Именно поэтому в день папиного юбилея я чувствовала себя немного привидением. Вроде бы ходила по квартире, что-то делала, отвечала на вопросы, помогала накрывать на стол, но при этом постоянно ловила себя на том, что смотрю в одну точку и забываю, зачем вообще вошла в комнату.

Гости должны были приехать через час. Мачеха носилась по квартире с таким видом, словно готовилась к визиту английской королевы. Из кухни доносились запахи запеченного мяса и специй. На журнальном столике уже стояли цветы. А я как раз доставала из серванта праздничный сервиз.

Тот самый. Бабушкин.

Единственную вещь, которая осталась у меня от маминой семьи.

Сервиз всегда хранился отдельно от остальной посуды. Даже мачеха относилась к нему осторожно. Когда-то его привезли из Германии, еще в те времена, когда подобные вещи считались почти сокровищем. Тонкий белоснежный фарфор казался полупрозрачным на свету, по краям тарелок и блюдец тянулся золотистый узор из веточек и цветов, а на чашках, чайнике и молочнике были нарисованы крошечные голубые незабудки. Мне всегда нравилось рассматривать их в детстве. Казалось, что если долго смотреть, то цветы оживут и начнут качаться от ветра.

Но особенно красивым было большое овальное блюдо. Самое нарядное, большое, с венком из незабудок и лиловых лент.

Я осторожно несла его через гостиную, одновременно пытаясь вспомнить, не забыла ли выключить ноутбук в комнате и точно ли сохранила последнюю версию проекта.

Наверное, именно в этот момент всё и произошло. Пальцы дрогнули. Или я зацепилась за край ковра. Или просто усталость наконец решила взять свое. Блюдо выскользнуло из рук.

На какую-то долю секунды оно зависло в воздухе. Я даже успела дернуться вперед, пытаясь поймать его. А потом раздался звон.

Фарфор разлетелся по полу десятками белых осколков.

Я застыла.

Просто стояла и смотрела. И никак не могла осознать случившееся. Словно это не блюдо разбилось, а часть моего детства. Памяти о маме и о том времени. когда я была по-настоящему счастлива.

– Господи! – раздался за спиной крик. – Ты что натворила⁈

Я вздрогнула.

Мачеха уже стояла в дверях гостиной.

– Ты вообще способна хоть что-нибудь сделать нормально⁈

– Я случайно…

– Случайно! Конечно случайно! У тебя всё случайно! Всё валится из рук, всё теряется, всё ломается! Настоящий слон в посудной лавке!

Я присела на корточки, пытаясь собрать осколки.

– Не трогай! Порежешься еще!

Голос мачехи становился всё громче.

– Господи, какая же ты неловкая! Какая бесполезная! Всё в облаках летаешь! Всё мечтаешь о чем-то!

Я молчала.

Потому что знала: если начну отвечать, станет только хуже.

Но мачеха уже разогналась.

– Теперь понятно, почему у тебя парня нет! Нормальный человек с тобой двух дней не выдержит! Кто захочет жить с такой нехозяйственной, неловкой, мечтательной дурой?

Что-то внутри меня оборвалось.

Может быть, потому что я почти не спала. Может быть, потому что слишком долго терпела. А может, потому что мне было жалко блюдо сильнее, чем ей.

– Замолчите! – вдруг крикнула я.

Собственный голос показался мне чужим.

Мачеха даже осеклась.

– Что?

– Я сказала – замолчите! Хватит! Хоть раз в жизни хватит!

– Ты как со мной разговариваешь⁈

– Нормально разговариваю! Потому что я устала! Устала слушать, какая я плохая! Какая неловкая! Какая бесполезная! Устала!

– Ах ты…

– Да, разбила! Да, случайно! Мне самой жалко это блюдо! Намного больше, чем вам!

Мы кричали уже обе.

Именно в этот момент в гостиную вошел отец. Он выглядел раздраженным. Будто его только что оторвали от важного совещания. Или… скорее всего, мы и вправду оторвали его от работы, от которой он не отвлекался даже в свой день рождения.

– Что здесь происходит⁈

Я встала и бросилась к нему. Как в детстве, как будто он сейчас разберется, защитит. и все будет хорошо.

– Папа…

Но договорить я не успела. Он резко оттолкнул меня от себя. Не сильно. Но этого оказалось достаточно.

– Зоя, прекрати немедленно!

Я смотрела на него и не понимала. Просто не понимала.

– Папа…

– Хватит! – рявкнул он. – Хватит устраивать истерики! Тебе давно пора взрослеть!

Мне вдруг стало очень обидно, и больно, а вокруг… ужасно тихо. Словно все звуки исчезли. Остались только осколки на полу. И лицо отца. Чужое. Совершенно чужое.

– Я тебе… я тут не нужна? – тихо спросила я.

Отец даже не задумался перед ответом:

– Ты тут не нужна.

Наверное, позже он мог бы сказать, что имел в виду совсем другое. Что был зол. Что устал. Или не подумал.

Но в тот момент прозвучало именно так. Ты тут не нужна.

Я развернулась и выбежала из комнаты, схватила в прихожей сумку с ключами, сунула ноги в первые попавшиеся туфли и распахнула входную дверь.

Никто меня не остановил, не окликнул и не пошел следом.

Лифт с утра не работал. На дверях висело привычное объявление о ремонте, поэтому я рванула к лестнице. Обычно я старалась пользоваться ею как можно реже. На площадках пахло сигаретным дымом, стены были исписаны маркерами, а на нижних этажах иногда ночевали какие-то странные люди, от которых хотелось держаться подальше.

Но сейчас мне было всё равно.

Я неслась вниз. Через две ступеньки. Через три. Слезы застилали глаза.

В ушах всё еще звучали слова отца.

Ты тут не нужна.

Ты тут не нужна.

Ты тут не нужна.

Я почти не смотрела под ноги.

Очередной пролет.

Еще один.

Еще…

Ладонь скользнула по перилам.

И вдруг они закончились. Или мне показалось, что закончились.

Нога сорвалась со ступени, и мир резко качнулся.

Я попыталась ухватиться за что-нибудь.

За стену.

За воздух.

За…

Но не успела.

Лестница рванулась навстречу, что-то больно ударило меня в плечо. Потом в висок. А потом всё исчезло. Будто кто-то выключил свет.