Текст книги "Фарфоровая невеста (СИ)"

Автор книги: Соня Золотова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

32. Волшебница в башне

32. Волшебница в башне

Из цветочной лавки я вышла ближе к ночи. В свете фонарей улицы казались немного сказочными, словно театральные декорации. Словно кто-то вот-вот поднимет занавес и начнется следующий акт представления. Правда, в моей голове представление уже шло полным ходом.

– Думаешь, они оба работают на Хорна? – спросила я Марру незадолго до ухода.

Она подняла на меня глаза и усмехнулась.

– А почему ты думаешь, что я на него не работаю?

– Потому что…

И тут выяснилось, что разумного ответа у меня нет.

Потому что Марра помогала мне, предупреждала, рассказывала про побеги, заботилась, да и вообще – мне просто хотелось ей верить! Но, тем не менее, я не погнушалась устроить ей проверку. Как и остальным. Тем, кто были для меня самыми дорогими в этом мире.

Очень научный подход, Зоя. Исключительно детективный.

– Я тебя проверяла, – призналась я наконец.

И почувствовала себя ужасно неловко.

Марра вдруг рассмеялась вместо того, чтобы обидеться.

– Молодец.

– Что?

– Молодец, говорю.

– Ты не сердишься?

– За что? – она показательно удивленно подняла брови.

– За то, что я тебе не доверяла.

– Зоя, – Марра отложила ножницы. – В этом городе нельзя доверять людям просто потому, что они кажутся хорошими. Я тебе уже говорила об этом. И повторю – нельзя.

Я нахмурилась.

– Но ведь кому-то же можно…

– Возможно. – Она пожала плечами. – Только я пока таких не встретила.

И тут мне стало пронзительно грустно. Потому что Марра говорила это совершенно спокойно. Как будто это нормально, вот так вот жить и не доверять никому. И не жаловаться на это, не бороться, не пытаться изменить…

– За столько лет?

– За столько лет.

– Никаких друзей?

– Нет.

Я сглотнула комок. То есть… да, это вполне логично. Мне Марра тоже не верила.

– И не было никого, в кого хотелось бы влюбиться?

Она покачала головой.

– Нет.

И вот тогда я замолчала. Потому что осознала обратную сторону той силы, которой всегда восхищалась. Марра была умной. Осторожной. Независимой. Ее невозможно было обмануть красивыми словами. Невозможно было заманить в ловушку обещаниями. Невозможно было заставить забыть о доме. Но цена…

Цена оказалась очень высокой.

Когда я прощалась с ней, то всё никак не могла отделаться от странного чувства. Словно заглянула в собственное возможное будущее.

Если рассуждать логически, осторожность Марры была абсолютно правильной.

Вот взять хотя бы меня. Дрейк. Коллен. Оба мне нравились. И что в итоге?

Оба не выдержали проверки.

А значит, Марра была права. Нельзя доверять. Нельзя открываться. Нельзя подпускать людей слишком близко.

Это звучало разумно.

Проблема заключалась только в том, что от одной мысли о такой жизни мне становилось крайне тоскливо.

Я уже подходила к магазину, когда вдруг вспомнила мальчишку, который назвал меня волшебницей. И других детей. Всех, кто мне помогал. Девушек Хорна и продавцов на рынке. Пусть… Пусть не всем можно было доверять.

Но всё хорошее, что произошло со мной в этом мире, так или иначе было связано не только с фарфором. Но и с людьми. С тем, что я кому-то поверила. С кем-то заговорила. Кого-то впустила в свою жизнь. Даже если мне потом оказалось больно.

Я остановилась возле витрины закрытой лавки и некоторое время смотрела на собственное отражение. Странная девушка. Совсем не та Зоя, которая несколько месяцев назад боялась заговорить с понравившимся одногруппником. Кажется, я стала смелее здесь. Живее. Настоящее. Именно это слово пришло в голову. Настоящая.

Потому что раньше я всё время чего-то ждала. Когда закончу семестр. Когда стану увереннее. Когда перестану стесняться. Когда сводный брат перестанет меня обижать. Когда… мама вернется. Впрочем, я давно уже этого не ждала. Когда начнется настоящая жизнь.

А здесь она началась сразу. И сразу же предложила мне выбор, продолжать тянуться к людям или нет. Надеяться на них… или только на себя.

Я вдруг представила себя через десять лет. Уже в собственной лавке с волшебным фарфором.

Дети, которые приходят за чудесами.

Покупатели, которые уважают меня и здороваются с благоговением.

Я словно добрая волшебница из сказки, которая живет в высокой башне.

Все знают дорогу к ее двери. Все ей рады, осторожно рады. Все восхищаются. Только вот…

Я почему-то никогда не любила этот тип персонажа. Деревенская ведьма или волшебник в башне… Не любила, потому что они были очень, очень одиноки. Их уважали, но опасались. Держались от них подальше. И не подпускали к себе слишком близко.

Я медленно выдохнула. Нет. Наверное, нет. Так я не хочу.

Пусть меня предадут еще раз. Пусть разочаруют. Пусть я ошибусь в людях. Но жить, никому не доверяя, как Марра… Нет. Я не готова. Совсем не готова.

И тут я неожиданно почувствовала облегчение. Потому что впервые за несколько дней смогла честно ответить самой себе на важный вопрос.

Я не хочу превращаться в хозяйку сказочной башни. Даже если башня будет полной волшебства.

33. Я просто промолчала

33. Я просто промолчала

На следующий день я с самого утра была уверена, что Дрейк не придет. После вчерашнего разговора с Маррой мне казалось, что мир сам собой стал немного другим. Более сложным. Более взрослым, что ли. Еще неделю назад все было понятно: хорошие люди помогают, плохие – вредят. А теперь выяснилось, что хорошие люди тоже могут сделать больно. А может, не настолько они и хорошими были, эти люди. А значит… зачем я им сдалась?

Я как раз переставляла чайные пары на верхней полке, когда над дверью звякнул колокольчик. Я медленно обернулась.

На пороге стоял Дрейк. В руках – маленький букетик полевых цветов, перевязанный голубой ленточкой, и небольшая картонная коробка.

Пирожные. Ну конечно. Он же помнил, что я вечно голодная. И от этой мысли стало еще хуже.

– Добрый день, Зоя, – улыбнулся он. Я тоже попыталась улыбнуться. Получилось… наверное, не очень.

– Здравствуй.

Он подошел к прилавку и протянул мне цветы

– Это тебе.

Я посмотрела на серебристые колокольчики, мелкие белые «звездочки», какие-то мелкие сиреневые цветочки, названия которых никогда не знала. Они пахли летом. Странно. Иногда несколько полевых цветов могут ранить сильнее роскошного букета из роз с острыми-преострыми шипами.

– Спасибо… – Я осторожно взяла их в руки. – Очень красивые.

– Правда? – Он просиял. – Я сам собирал.

Вот этого говорить не надо было. Совсем. Теперь выбросить их было невозможно. И смотреть на них тоже.

Дрейк тем временем подвинул ко мне коробочку.

– А это… чтобы ты опять не забыла поесть.

Я тихонько рассмеялась. Вернее, попыталась. Звук получился какой-то совсем грустный.

– Не забыла.

– Неужели?

Он недоверчиво прищурился.

– Тогда предлагаю закрепить успех сегодня вечером.

Я подняла голову.

– Закрепить?

– Конечно.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой раньше становилось тепло.

– Сходим погулять? Я знаю одно место за городской стеной, там сейчас цветут вечерние лилии. Говорят, они начинают светиться, когда совсем стемнеет. Не знаю, правда ли это, но очень хочется проверить.

Я молчала.Потому что именно этого и боялась. Он снова приглашал меня на свидание, идти на которое мне вовсе не следовало. Я отчаянно попыталась вспомнить девочек из нашего университета. Тех самых красивых, уверенных, к которым постоянно кто-нибудь подходил знакомиться.

Интересно, как они отказывали? Делали вид, что не замечают? Отвечали холодно? Смотрели мимо человека? Наверное, именно так. Наверное, это правильно. Хотя…

Почему тогда у меня так колотится сердце? Почему хочется расплакаться? Это же я сейчас должна обижаться. Не он.

– Зоя?

Я вздрогнула. Дрейк смотрел на меня уже без улыбки. Очень внимательно.

– Что-то случилось?

– Нет.

– Точно?

Я кивнула. Наверное, слишком быстро.

– Ты… какая-то грустная.

– Просто устала.

– Это из-за работы?

Я пожала плечами.

– Немножко.

Он некоторое время молчал. Потом осторожно спросил:

– Я чем-нибудь тебя обидел?

Да.

Ты рассказал Хорну. Доложил о моих планах. Хотя… Я ведь до сих пор этого не знала наверняка. Были только мои догадки в результате проверки. А если я ошиблась?

Если ошиблась…

Я посмотрела на Дрейка. Он стоял напротив меня с таким искренне растерянным выражением лица, что внутри все болезненно сжалось. Он правда не понимал. Совсем.

– Зоя?

Я опустила глаза. На цветы. На коробочку с пирожными. И вдруг поняла, что если сейчас начну говорить, то либо начну кричать на него, выплескивая страхи и беспомощное отчаяние, либо расплачусь. Ни того, ни другого делать не хотелось.

Поэтому я выбрала третий вариант, самый трусливый. Перестала смотреть ему в лицо и промолчала.

Я чувствовала его взгляд, почти физически. Но так и не смогла поднять голову.

– Понятно, – тихо сказал он наконец.

Нет. Ничего тебе не понятно. Совсем ничего.

Он еще немного постоял, словно надеялся, что я все-таки что-нибудь скажу.

Но я продолжала молчать.

– Если захочешь поговорить… Ну, потом… – начал он.

Не договорил. Только коротко кивнул. И очень осторожно подтолкнул ко мне коробочку с пирожными.

– Это все равно тебе.

Я наконец подняла глаза. И в этот момент мне показалось, что он стал каким-то… нахохлившимся. Как промокшая птица.

Он попытался улыбнуться, но получилось плохо.

– До встречи, Зоя.

Дрейк развернулся и медленно пошел к двери.

Колокольчик тихо звякнул. Дверь закрылась. Я еще несколько секунд стояла неподвижно, потом подошла к окну. Дрейк медленно шел по улице. Обычно походка у него была легкая, быстрая, будто он всегда немного торопился жить. А сейчас… Он едва волочил ноги, засунув руки в карманы. И почему-то казался ужасно одиноким.

– Дура… – прошептала я.

Хотя уж точно судить себя мне было не за что.

34. В гостях у Лили

34. В гостях у Лили

После ухода Дрейка у меня дрожали руки.

Не образно, в стиле «ах, я вся такая взволнованная героиня романа, поднесите нюхательную соль», а совершенно по-настоящему. Я попыталась налить себе воды, расплескала половину на стол, потом едва не уронила кружку и долго стояла, прижимая ладони к фартуку, и смотрела на букетик полевых цветов, который так и лежал возле кассы. Надо было убрать его в воду. Надо было открыть коробку с пирожными, потому что пирожные, между прочим, не виноваты в мужском предательстве, женской подозрительности и общем несовершенстве мироздания. Но я почему-то не могла. Просто не могла подойти к ним и сделать хоть что-нибудь нормальное.

Торговля в тот день тоже шла из рук вон плохо. И на следующий день – тоже. Просто отвратительно. Я путала цены, дважды забыла, куда положила упаковочную бумагу, хотя она лежала ровно там же, где всегда, а одной даме вместо сахарницы чуть не завернула молочник. Дама посмотрела на меня очень сочувственно и мягко, как на душевнобольную, и сказала, что ничего страшного. Очень мило с ее стороны. Хотя, признаться, от чужой жалости мне стало только хуже.

Ближе к полудню в магазин пришла Лили. Я поймала себя на мысли, что незаметно привыкла думать о булочнице именно так, по имени, а не просто «та самая добрая женщина с подгоревшими коржиками и удивительной способностью спасать меня от голода». Она вошшла в магазин вместе со своим мальчишкой, который с порога вытянул шею и принялся вертеть головой во все стороны, будто надеялся увидеть свистульку прямо на одной из витрин, сверкающую, волшебную и, желательно, уже издающую трели райской птицы. А у меня внутри все виновато сжалось. Потому что никакой свистульки, конечно, не было. Я вчера вообще не работала в мастерской. Сидела, смотрела на цветы, то злилась на Дрейка, то жалела его, то жалела себя, то открывала коробку с пирожными, то закрывала обратно.

– Лили, прости, пожалуйста, – сказала я, едва она подошла к прилавку. – Я не успела. Вчера… не получилось поработать. Пока нечего отдать вашему мальчику.

Мальчишка, конечно, погрустнел. Не заплакал, не устроил сцену, просто чуть-чуть сдулся, как шарик, из которого выпустили воздух. Лили положила ладонь сыну на плечо, посмотрела на меня внимательно и, кажется, поняла слишком многое.

– Дела любовные хороши, когда помогают работе и жизни в целом, – сказала она наконец совершенно будничным тоном. – А когда мешают – ну, такое себе счастье, верно?

Я моргнула. Потом еще раз. Потом, кажется, покраснела от самых ушей до кончиков пальцев.

– Хотела бы я быть такой же рациональной, – пробормотала я.

– Это не рациональность, милая. Это опыт. Рациональными бывают только те, кто еще не влюблялся или уже достаточно настрадался, чтобы слушать сердце.

Вот после этого мне стало чуть легче. Не настолько, чтобы немедленно простить Дрейка, простить себя и начать новую жизнь с понедельника, который в этом мире назывался уж точно не так (тут я со стыдом поняла, что местные дни недели точно назвать не смогу, зато уже страдаю по романтическим поводам, охохо). Лили не смеялась надо мной и не читала нотаций. Просто стояла рядом, теплая, пахнущая хлебом и корицей, и смотрела так, будто все мои беды не глупость, не девичья дурь и не «сама виновата», а нормальная часть жизни, через которую можно пройти.

– Приходи к нам вечером, – вдруг сказала она. – Не в булочную. Домой.

– Домой? – переспросила я, будто это слово было каким-то магическим.

– Домой, – подтвердила Лили. – Поужинаешь с нами. Заодно сын перестанет каждые десять минут спрашивать, когда волшебница сделает ему птицу.

Мальчик немедленно сделал вид, что совершенно ни о чем таком не спрашивает. Очень убедительно.

Вечером я долго не могла решить, что взять с собой. Идти в гости с пустыми руками казалось неправильным, особенно к человеку, который уже успел выручить меня. В итоге я выбрала несколько блюдечек, которые расписала раньше – не на заказ, просто чтобы тренироваться. На одном были маленькие желтые груши, на другом синие цветы, на третьем смешной рыжий кот, очень похожий на того осуждающего кота с забора, который однажды смотрел на меня ночью так, словно знал обо мне всё и не одобрял ничего. Я аккуратно завернула их в бумагу, перевязала бечевкой и отправилась по адресу, который Лили объяснила так подробно, что заблудиться было бы стыдно. Хотя, конечно, я на всякий случай заблудилась один раз. Для поддержания репутации.

Дом Лили оказался небольшим, двухэтажным, с деревянным крыльцом и крошечным палисадником, где росли душистые травы и какие-то яркие круглые цветы, похожие на пуговицы. Дверь открылась почти сразу, и я на секунду растерялась. От запахов, голосов, света, мягкого топота детских ног, скрипа половиц, от ощущения настоящего дома, куда возвращаются, а не просто заходят переночевать.

Внутри было ужасно уютно. Именно ужасно – потому что от такой уютности хотелось немедленно сесть в ближайшее кресло, завернуться в плед, получить кружку чая и больше никогда никуда не уходить. Мебель была из дерева теплого медового цвета, чуть потертая, гладкая от времени и рук. На стульях лежали подушечки, на диванчике – пестрое покрывало, у окна стоял круглый стол с вазой сухих цветов, а на полках теснились баночки, коробочки, кружки, маленькие игрушки и прочие вещи, которые в чужом доме обычно кажутся беспорядком… Но не тут. Это был кошмар дизайнера интерьеров. бесконечно уютный кошмар.

Мне вдруг вспомнилась квартира бабушки в маленьком городе, куда мы с мамой ездили, когда я была совсем маленькой. Там тоже пахло вареньем, чистым бельем и чем-то печеным; там тоже под ногами скрипели половики, на диване лежали подушки, а взрослые бубнили что-то на кухне так спокойно и умиротворительно, будто мир никогда не мог всерьез сломаться. Я стояла в прихожей Лили, прижимая к себе сверток с блюдечками, и вдруг почувствовала, как в горле встает ком. Ну конечно, Зоя. Отлично. Пришла в гости – сейчас расплачешься от вида табуретки.

– Проходи же, – сказала Лили и сразу забрала у меня сверток. – Ой, что это?

– Небольшой подарок. Вам. То есть всем вам. Я сама расписала.

Лили развернула бумагу и замерла. Ее муж, высокий темноволосый мужчина с добрым усталым лицом, подошел посмотреть, что там, мальчишка втиснулся между взрослыми, и несколько секунд они все трое рассматривали блюдечки так внимательно, что мне стало неловко. Особенно из-за кота. Кот был, конечно, хорош, но не настолько, чтобы вокруг него собирался семейный совет.

– Вот это да, – наконец сказал мальчик. – Мам, смотри, он как дядя Рунн после ярмарки!

Лили прыснула со смеху, муж закашлялся, явно пытаясь не смеяться слишком громко, а я впервые за день тоже рассмеялась по-настоящему. И стало легче. Как будто тугой узел где-то внутри наконец ослаб.

Ужин был простой и прекрасный. Суп с овощами, хлеб, мягкий сыр, тушеные коренья, сладкий пирог с ягодами. Ничего роскошного, ничего такого, из-за чего господин Хорн мог бы гордо поставить втридорога ценник в своей лавке. Но всё было горячим, настоящим и приготовленным для своих. Меня посадили у окна, подложили под спину подушку, налили травяного чая, и я вдруг поняла, что пригрелась. Именно так. Как котенок, которого подобрали с улицы, вытерли, накормили и устроили возле печи.Мельком промелькнула мысль… Но… Почему тогда Рийа вынуждена покупать себе еду сама? Неужели нет никого, кто мог бы позвать ее поужинать? Кто хотел бы ее угостить? Как так-то?..

А потом Лили начала рассказывать о том, как сын придумал идею свистульки, и что они с отцом даже сделают для нее маленький деревянный домик, и поставят «вооон туда, на подоконник». И какой-то момент я поймала себя на том, что не думаю ни о Хорне, ни о доносах, ни о Дрейке, ни о Коллене. Просто сижу в теплом доме, ем пирог и слушаю, как люди смеются.

И уходить совсем не хотелось. Вообще. Ни капельки.

За окном было совсем темно, в стекле отражались лампы, в комнате пахло вареньем и свежим хлебом, а Лили подкладывала мне еще кусок пирога с таким видом, будто она нечаянно. И заговорщически улыбалась. Я взяла его, хотя есть уже почти не могла, и подумала, что, может быть, жизнь все-таки не такая плохая штука. Даже если иногда заносит тебя неизвестно куда, заставляет путаться в чувствах, считать монеты, бояться чужих глаз и делать вид, что сердце у тебя не болит.

35. Записка с оправданиями

35. Записка с оправданиями

После вечера у Лили мне действительно стало легче.

Не то чтобы мир внезапно починился. Нет. Дрейк никуда не исчез из моих мыслей. Коллен тоже маячил где-то на горизонте. Господин Хорн по-прежнему оставался господином Хорном, а это, согласитесь, уже само по себе было достаточной причиной не слишком расслабляться. Но…

Иногда человеку, оказывается, достаточно просто один вечер посидеть в настоящем доме. А не в каморке при магазине, которую у меня никак не получилось бы назвать уютной.

И тогда сердце наконец перестает бежать куда-то сломя голову. Хотя бы ненадолго.

Утром я даже поймала себя на том, что напеваю что-то себе под нос, пока расставляю чашки по местам. Из старого детского мультика про волшебных медведей.

День тянулся спокойно, и окупателей было немного. Я как раз заканчивала упаковывать большой кувшин, когда колокольчик над дверью снова звякнул.

Я подняла голову. В магазин вошел молодой мужчина с длинными каштановыми волосами, собранными в хвост. Его лицо показалось смутно знакомым. Где же мы…

А. Ну конечно. Набережная. Один из художников. Он тогда сидел неподалеку от Коллена.

Мужчина дождался ухода покупателей, потом подошел ко мне и вежливо поклонился.

– Госпожа Зоя?

– Да?

– Меня просили передать вам записку.

Сердце почему-то сразу сделало совершенно ненужный кувырок. Коллен. Я взяла сложенный вчетверо листок.

Почерк оказался красивым.

«Госпожа Зоя. Простите, что давно не заглядывал к вам. Последние дни выдались очень хлопотными, и выбраться совершенно не получается. Надеюсь, вскоре все уладится, и я обязательно приду пожелать вам доброго дня лично. Коллен.»

Я перечитала записку еще раз. И почувствовала, как внутри что-то неприятно кольнуло. Очень много дел. Ну конечно. Самая древняя причина на свете. Я усмехнулась. Ну, не очень-то и хотелось. Хорошо что с этим мы хотя бы обошлись без личной встречи.

«Очень занят». Кажется, мужчины всех миров удивительно единодушны в выборе оправданий.

– Спасибо, – сказала я и аккуратно сложила записку.

Художник почему-то не уходил. Стоял возле витрины. Разглядывал сахарницы. Потом солонки. Потом снова сахарницы. С таким видом, будто именно сейчас решал судьбу мировой живописи посредством фарфоровой посуды.

Очень странный человек.

– Простите… – сказала я наконец. – Вы что-то еще хотели?

Он кашлянул. И неожиданно смутился. Вот этого я совсем не ожидала.

– Вообще-то…

Он почесал затылок.

– Да?

– Я хотел попросить вас…

Он снова замолчал.

Господи. Да скажите уже.

– Не обижайтесь на Коллена.

Я замерла.

– За что?

– За… это.

Он неопределенно махнул рукой в сторону записки.

– За то, что он написал про дела.

Я почувствовала, как внутри все снова начинает натягиваться, словно струна.

– Простите?

– Я понимаю, как это выглядит.

Еще бы. Я тоже понимала. Очень хорошо понимала.

– Мужчины иногда действительно так говорят, когда… – Он замялся. – Когда хотят исчезнуть из жизни девушки.

Я скрестила руки на груди.

– Вот видите.

– Но сейчас совсем не тот случай.

Я прищурилась.

– Откуда вы знаете?

– Потому что знаю Коллена.

– И?

– И потому что последние дни он вообще никуда не выходит.

Я молчала. Он тоже. Потом тихо добавил:

– Он очень болен. Лекарь приходил трижды. Коллену запретили вставать, он даже с постели подняться не может, не то что из дому выходить. Мы с приятелями по очереди помогаем ему. Еду приносим или, вот, поручения выполняем…

Я медленно опустилась на стул.

– Почему же он… – Я запнулась. – Почему написал неправду?

Художник неожиданно улыбнулся. Очень тепло.

– Потому что он мужчина.

Очень содержательный ответ.

– И?

– И потому что ужасно не любит, когда его жалеют. – Он пожал плечами. – Сказал, что если написать правду, вы начнете переживать.

Я тихонько фыркнула.

– Какая самоуверенность.

– Есть немного.

Мы оба невольно улыбнулись. Потом художник снова стал серьезным.

– Просто… не думайте о нем плохо. Он правда собирался прийти. Каждый день собирался. Даже когда на локтях приподняться не мог, чтобы микстуру выпить… Все равно собирался к вам.

Я посмотрела на записку. Внутри было странно. Мне стало стыдно, совсем чуть-чуть.

Не так, чтобы захотелось немедленно бежать через весь город с куриным бульоном, лекарствами и апельсинами. Во-первых, я понятия не имела, где здесь берут апельсины. Во-вторых… Во-вторых, оставалась проверка.

Запад. Лавка старьевщика. Дозор.

Этого никто не отменял. Доверие ведь не появляется просто потому, что человек заболел.

Правда?

Правда же?

Я посмотрела на аккуратно сложенный листок. «Обязательно приду…» Почему-то ужасно захотелось, чтобы это оказалось правдой, несмотря ни на что.

И от этого желания стало как-то совсем не по себе. Потому что сердце, кажется, опять начинало жить собственной жизнью. А я ведь только-только договорилась с ним вести себя разумно. Очень недолго продержались наши договоренности. Очень.