Текст книги "Шарль пеги. наша юность. мистерия о милосердии жанны д арк."
Автор книги: Шарль Пеги
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)
Ее отстраняли, ее оттесняли не слишком рьяно.
С особыми предосторожностями.
Потому что она была матерью осужденного.
Думали: это семья осужденного.
Об этом даже тихонько говорили.
Об этом шептались между собой,
С тайным восхищением.
И были правы, это была вся Его семья.
Семья телесная и семья избранная.
Семья на земле и семья на небе.
Она шла следом, она плакала.
Глаза ее так затуманились, что дневной свет вечно будет казаться ей тусклым.
Отныне уж вечно.
Вот уже три дня люди говорили: «Она постарела на десять лет.
А ведь я ее видел совсем недавно.
А ведь я ее видел на прошлой неделе».
За три дня она постарела на десять лет.
Отныне уж навек.
Она шла следом, она плакала, она ничего толком не понимала.
Но она прекрасно понимала, что власти против ее мальчика.
А значит, дело плохо.
Что власти за то, чтоб предать Его смерти.
Совсем плохо дело.
И ничем хорошим оно кончиться не может.
Все власти сговорились против Него.
Власти еврейские и власти римские.
Власти судейские и власти духовные.
Власти военные и власти церковные.
Ему наверняка не выкарабкаться.
Никаким образом.
Все были против Него.
Все были за Его смерть.
За то, чтоб предать Его смерти.
Хотели Его смерти.
Бывает, что какие–то власти на твоей стороне.
А другие – против тебя.
Тогда еще можно выкарабкаться.
Но против Него все власти.
Прежде всего власти, все до единой.
И власти и народ.
Вот что самое страшное.
Самое страшное, когда абсолютно всё против тебя.
Власти и народ.
Которые обычно никогда не бывают заодно.
И тогда на этом можно сыграть.
Этим можно воспользоваться.
Большая редкость, чтобы власти и народ были заодно.
И тогда тот, кто против властей,
С народом.
За народ.
А тот, кто против народа,
С властями.
За власти.
Тот, кто пользуется поддержкой властей,
Не пользуется поддержкой народа.
Того, кого поддерживает народ,
Не поддерживают власти.
Тогда, опираясь на одних или других.
Им одних против других.
Можно иногда выкарабкаться.
Можно было бы как–то всё уладить.
Но у них шансов не было.
Она прекрасно видела, что все против Него,
Власти и народ.
Вместе.
И они Его получат.
Они Его прикончат.
Как ни странно, все насмешки сыпались только на Него.
И не было ни одной насмешки над ней,
По отношению к ней.
Никакой насмешки.
По отношению к ней проявляли только сочувствие.
К ее горю.
К ее несчастью.
Ей не говорили дерзостей.
Наоборот.
Люди старались не слишком ее разглядывать.
Чтобы ничем ее не задеть.
Чтобы ничем ее не оскорбить.
Она тоже взошла.
Поднялась вместе со всеми.
До самой вершины.
Сама того не замечая.
Ноги сами ее несли.
Она тоже проделала свой крестный путь.
Все четырнадцать стаций. [385]
Но было ли действительно четырнадцать стаций,
Было ли четырнадцать стаций.
Было ли их четырнадцать.
Она уж точно и не знала.
Она уж и не помнила.
И все же она их преодолела.
Она была в этом уверена.
Но можно ведь и ошибиться.
В такие моменты голова идет кругом.
Мы, не преодолевшие их, знаем это.
Она же, преодолевшая их, не знала.
Все были против Него.
Все хотели Его смерти.
Как ни странно.
Даже те, кто обычно не объединяется.
Власти и народ.
Вплоть до того, что власти были полны злобой, словно последний извозчик.
Не меньше, чем последний извозчик.
А последний извозчик – словно власти.
Не меньше, чем власти.
Тут уж пиши пропало.
Когда одни за тебя, а другие против, иногда еще удается выкарабкаться.
Выкрутиться.
Можно как–то выкрутиться.
Можно как–то выкарабкаться.
Но Ему не выкарабкаться.
Наверняка не выкарабкаться.
Когда все против тебя.
Что же такого Он всем сделал?
Я скажу вам: Он всех спас.
Она плакала, плакала.
Вот уже три дня, как она плакала.
Нет, только два.
Нет, только со вчерашнего дня.
Его арестовали вчера вечером.
Только.
Она прекрасно это помнила.
Ну да.
Как летит время.
Нет, медленно.
Как оно медленно тянется.
Она думала, что прошло уже три дня.
Как легко ошибиться.
Его арестовали в Гефсиманском
Который был местом прогулок.
Воскресных.
Его арестовали вчера вечером в Гефсиманском саду.
Она отлично помнила.
Она прекрасно помнила.
Но ей казалось.
Она думала, что прошло уже три дня.
Не меньше.
И даже больше.
Гораздо больше.
Много–много дней.
И лет.
Ей казалось, что прошла целая вечность.
Почитай, целая вечность.
Ей казалось.
Что так оно всегда и было.
Иногда в жизни такое случается.
Все были против Него.
От Понтия Пилата до последнего извозчика.
Она шла поодаль.
Близехонько.
В отдалении.
Совсем близко.
Вслед за вопящей толпой.
Сворой, заходящейся лаем.
И кусающей.
Вслед за этой вопящей толпой, которая выла.
Без всякого права.
С полным правом.
Ведь они следовали Писанию.
Данному через пророков.
Все были против Него.
Во–первых, Понтий Пилат.
Тот самый Понтий Пилат.
Pondus Pilatus.
Sub Pontio Pilato passus.
Et sepultus est. [386]
Честный человек.
По крайней мере слывший честным.
Здравый.
Не злой.
Римлянин.
Который понимал интересы страны.
И с немалым трудом управлял этими евреями.
Племенем, признаться, весьма непокорным.
Да вот беда, уже три дня их словно безумие обуяло против ее мальчика.
Какое–то безумие.
Что–то вроде бешенства.
Да, они просто, как бешеные, ополчились.
Против Него.
Что на них нашло?
Ведь Он ничего такого уж плохого не сделал.
Все.
И во главе – Понтий Пилат.
Человек, который умыл руки.
Прокуратор.
Прокуратор для римлян.
Прокуратор Иудейский.
Все.
И Каиафа, первосвященник, [387]
Генералы, офицеры, солдаты.
Унтер–офицеры, сотники, центурионы, декурионы. Священники и князья церкви. Писцы.
То есть книжники.
Фарисеи, [388] мытари.
Фарисеи и Саддукеи. [389]
Сборщики податей, по–иному – откупщики.
Которые, при этом, не хуже других людей.
А еще ей сказали, что у Него есть ученики.
Апостолы.
Но их что–то не видно.
Может быть, это и неправда.
Может быть, у Него их и нет.
Может, у Него никогда их и не было.
В жизни, подчас, легко ошибиться.
Если бы они у Него были, их не пришлось бы искать.
Потому что, если бы они у Него были, они не стали бы прятаться.
Ведь это же мужчины, они не стали бы прятаться.
Она плакала, она не просто плакала.
Она плакала в счет сегодняшнего дня и в счет завтрашнего.
И в счет всего своего будущего.
В счет всей своей грядущей жизни.
Но плакала она, но еще она плакала.
Плакала она и в счет своего прошлого.
В счет тех давних дней, когда она была счастлива.
Святая простота.
Чтобы стереть из памяти те дни, когда она была счастлива.
Чтобы стереть из памяти те счастливые дни.
Свои давние счастливые дни.
Потому что дни те ее обманули.
Те обманчивые дни.
Дни те ее предали.
Те давние дни.
Те дни, когда она должна была плакать впрок.
Про запас.
Нужно бы всегда плакать про запас.
В счет грядущих дней.
Грядущих несчастий.
Недремного горя.
Ей следовало бы сделать это из предосторожности. Предусмотреть.
Предосторожность никогда бы не помешала.
Если б она только знала.
Если б она знала, она все время бы плакала.
Плакала бы всю свою жизнь.
Плакала бы впрок.
Она бы поостереглась.
Она подготовилась бы заранее.
Так хоть она не была бы обманута.
Не была бы предана.
Она сама себя предала, не плача. Сама себя обокрала. Сама себя обманула. Не плача.
Принимая счастливые дни. Она сама себя обманула. Вступила в игру.
Подумать только, бывали дни, когда она смеялась.
По простоте душевной.
Святая простота.
В ту пору все было так хорошо.
Она плакала, плакала, чтобы стереть из памяти эти дни.
Она плакала, плакала, плакала, она стирала из памяти эти дни.
Дни, которые она украла.
Которые у нее украли.
Дни, которые она похитила у своего бедного сына, который теперь умирал на кресте.
Мало сказать, что против Него был народ.
Нет, целых два народа.
Оба народа.
Народ бедняков.
Который серьезен.
И почтителен.
И народ нищих.
Голытьба.
Который несерьезен.
И непочтителен.
Против Него были те, кто работает, и те, кто ничего не делает.
Те, кто трудится, и те, кто бездельничает.
Вместе.
Наравне.
Народ тружеников.
Который серьезен.
И почтителен.
И народ попрошаек.
Который несерьезен.
Но который, возможно, все же почтителен.
Кто его знает.
Голова идет кругом.
Ум за разум заходит.
Мысли путаются, когда видишь такое.
Против Него были городские работники.
Из города.
Те, кто работает в городе.
У хозяев.
У зажиточных.
А также, наравне, вместе – сельские работники.
Наравне с ними также.
Крестьяне, приезжающие на базар.
Но ведь Он же ничего плохого им не сделал.
Всем этим людям.
Чего только порой ни наговорят.
Нагородят вечно с три короба.
Злые языки.
Чего только ни наговорили.
А ведь Он никому ничего плохого не сделал.
Он слишком молод.
У Него и времени–то не было.
Во–первых, у Него и времени–то не было бы.
Да, видно, на чужих костях всяк плясать горазд.
Вы, христиане, знаете, что Он сделал. Вот что. Спас мир.
Странная судьба – настроить всех.
Восстановить всех против Себя.
Она плакала, плакала, она подурнела от слез.
Она, величайшая Краса на свете.
Мистическая роза. [390]
Башня из слоновой кости. [391]
Turris eburnea. [392]
Царица красоты.
За три дня на нее стало страшно смотреть.
Люди говорили, что она постарела на десять лет.
Они ничего в этом не смыслили.
Она постарела больше чем на десять лет.
Она знала, она прекрасно чувствовала, что постарела больше, чем на десять лет.
Она постарела на целую жизнь.
Дураки.
На всю свою жизнь.
Она постарела на всю свою жизнь целиком, и даже больше, чем на свою жизнь, больше, чем на одну жизнь.
Потому что постарела она на целую вечность. Она постарела на всю свою вечность. А это первая вечность, после вечности Божией. Потому что постарела она на всю свою вечность.
Она стала Царицей.
Она стала Царицей Семи Скорбей. [393]
Она плакала, плакала, она так подурнела.
За три дня.
Она стала страшной.
Просто смотреть страшно.
Такой некрасивой, такой страшной.
Что над ней стали бы смеяться.
Наверняка.
Если бы она не была матерью осужденного.
Она плакала, плакала. Ее глаза, ее бедные глаза. Ее бедные глаза покраснели от слез. И больше никогда уже они не будут видеть ясно. Впредь. С этих пор. После всего этого. Польше никогда.
Отныне больше никогда она не будет видеть достаточно ясно.
Чтобы работать.
А ведь потом придется гнуть спину, чтоб заработать на жизнь.
На свою бедную жизнь.
Опять гнуть спину.
Потом, как и прежде.
До гроба.
Штопать чулки да носки.
Иосиф износит ещё.
Словом, справляться со всем, что женщине положено делать по дому.
Сколько приходится биться, чтоб заработать на жизнь.
Она плакала, она стала страшной.
Слипшиеся ресницы.
Оба века, верхнее и нижнее, —
Набрякшие, помятые, побуревшие.
Щеки, испещренные.
Изрезанные.
Изборожденные морщинами.
Словно изъеденные слезами.
На каждой щеке – глубокий след от слез.
Глаза ей жгло огнем.
Никто еще никогда так не плакал.
Меж тем слезы были для нее облегчением.
Кожу ей саднило, жгло огнем.
А Он в то же время висел на кресте, и Его Пять Ран жгло огнем.
И Его лихорадило.
И ее лихорадило.
И была она тем сопричастна Его Страстям.
Она плакала, нелепая, страшная.
До того страшная,
Что над ней наверняка стали бы смеяться.
Потешаться.
Наверняка.
Не будь она матерью осужденного.
Даже уличные мальчишки отворачивались.
Когда ее видели.
Отворачивали голову.
Отводили взгляд.
Чтобы не рассмеяться.
Чтобы не рассмеяться ей в глаза.
А кто его знает, быть может, и чтобы не заплакать.
Счастье еще, что Он знал старого Иосифа Аримафейского. Благодетельный человек этот старец, тут уж сомневаться не приходится.
И какое все–таки счастье, что этот старик соблаговолил проявить к Нему участие.
К Его останкам.
Бренным.
Так что у нее будет все же большое утешение.
Единственное.
Одно–единственное.
Последнее.
Утешение в виде могилы.
Погребения и могилы.
Точнее сказать, Его похоронят в превосходной гробнице.
В новой гробнице.
Вырубленной в камне.
В скале.
Прямо в скале.
Сверх того, Его похоронят в превосходном саване.
В простыне.
Для Его последнего ложа.
Для Его последнего сна.
И в довершение всего, Его похоронят в гробнице богача.
Счастье, что этот старый человек займется Им.
Проявит к Нему участие.
К Его телу.
К Его останкам.
Бренным.
Всегда, знаете ли, хорошо, когда о тебе заботятся.
Этот старый мудрый человек.
Добродетельный человек.
Осторожный, как все старики.
Благоразумный.
Осмотрительный.
Внимательный.
Заботливый.
Предусмотрительный.
Бережливый.
Рачительный.
Быть может, чуть–чуть скуповатый, как все старики.
Потому что у них остается уже не так много жизни.
Главнейшего из благ.
Самого большого блага.
Вооз был весьма рачительным. [394]
Рачительный, дорожащий своими силами.
Рачительный, дорожащий своими деньгами.
И, конечно, дорожащий своим временем.
Он все–таки сделал себе гробницу.
Превосходную гробницу.
Превосходную усыпальницу.
Вырубленную в камне, в скале.
Прямо в скале.
На свою усыпальницу он все–же слегка раскошелился.
Чтобы потом ему было хорошо.
Теперь же ссужает, отдает, оставляет гробницу свою Иисусу.
Ох, ох, это значит, что сын ее вовсе не всеми оставлен.
Раз уж богач уступает ему свою гробницу.
Уступить свою гробницу – это, пожалуй, самое большее, чем можно пожертвовать ради другого.
Особенно если ты стар.
И рассчитывал там почивать в мире.
Специально для этого ее соорудил.
Специально для себя.
Чтобы там почивать в мире.
Старик этот.
Определенно, человек этот самую большую жертву принес, из возможных, Иисусу Христу.
Это был очень достойный человек.
Он был вхож к власть имущим.
К наместнику.
Прокуратору Иудейскому.
Он прекрасно знал Пилата.
Он, возможно, был даже накоротке с Пилатом.
Кто знает.
Никогда ведь не знаешь.
Тем больше заслуга, что занялся он ее сыном.
Она плакала. Она плакала. Она таяла.
Она исходила слезами.
Она глотала горькие слезы.
И в то же время горло у нее было сухим, горящим.
От лихорадки.
Гортань – сухой.
Горящей.
Она обливалась слезами.
И слез не убывало.
Они все лились и лились.
И в то же время голова ее была воспаленной, тяжелой, горя щей.
Тяжелой, как камень.
Глаза разъедало.
В висках стучало.
Оттого что она так много плакала.
И оттого что еще больше хотела плакать.
Она плакала. Она таяла. Таяло ее сердце.
Таяло ее тело.
Она истаивала от доброты.
От милосердия.
Лишь голова ее пылала.
Она шла как в тумане.
Она больше не узнавала сама себя.
Она больше ни на кого не сердилась.
Она исходила добротой.
Милосердием.
Это было слишком большое несчастье.
Боль ее была слишком велика.
Это была слишком большая боль.
На кого на свете сердиться за несчастие, превосходящее все на свете.
Что сердиться теперь на весь свет.
Что сердиться теперь на кого бы то ни было.
Раньше она защитила бы своего мальчика от любых напастей.
Когда он был маленьким.
Сегодня же она оставляла Его этой толпе.
Не сопротивлялась.
Покорилась.
Что одна женщина может сделать против толпы. Спрашивается.
Она больше не узнавала себя.
Она очень изменилась.
Она скоро услышит крик.
Крик, который не затихнет ни в одну ночь ни одного времени.
Неудивительно, что она больше себя не узнавала.
Она действительно была уже не та.
До этого дня она была Царицей Красоты.
А теперь она вновь будет, она вновь станет Царицей Красоты лишь на небе.
В день своей смерти, в день успения.
После дня своей смерти, после успения. Навечно.
Но сегодня она сделалась Царицей Сострадания.
И пребудет такой во веки веков.
И все же она была рада, что этот богач занялся ее сыном.
Человек степенный.
Уважаемый.
Почтенный торговец.
Ушедший на покой.
Отошедший от дел.
И все ж, несомненно, он близко знавал ее сына.
Ведь собственную гробницу не уступают так просто кому–то,
с кем не был знаком.
Кого даже не знаешь.
Так что теперь уж не смогут сказать, что ее сын – беспутный.
Праздношатающййся.
Бродяга.
Как неустанно твердили пред трибуналом первосвященники.
Хоть и пришлось ей признать, что вот уж три года Он дома не появлялся.
И бродил по дорогам с людьми, забросившими ремесло.
Разве могла она обвинять своего сына.
Дети порой приносят много печали.
Сударыня.
Но этот им приносил всегда только радость.
Такую, что большей нельзя и желать в этой жизни.
Пока Он не вырос.
Пока Он оставался дома.
Вплоть до того дня, вплоть до того самого дня, когда Он начал свое служение.
Когда Он приступил к своему служению.
Но с тех пор, как Он начал свое служение.
Приступил к своему служению.
С тех пор, как Он покинул дом.
Он приносил им только заботы.
Он, признаться, постоянно им приносил только заботы.
С детьми подчас много забот.
Дети подчас приносят много печали.
Он же был прежде для них лишь усладой.
Он же был прежде для них одной лишь усладой.
Дети порой приносят много печали.
Пока они растут.
Говорила ведь она Иосифу.
Это плохо кончится.
Как они были счастливы, пока Ему не стукнуло тридцать лет.
Это не могло так продолжаться.
Это не могло хорошо кончиться.
Это не могло кончиться иначе.
Он таскал за собой.
Он бродил по дорогам.
Он таскал за собой всяких людей, о которых ей не хотелось бы плохо отзываться.
Но грош им цена.
Раз они за Него не вступились.
Прежде всего, Он наживал себе слишком много врагов.
Это неосторожно.
Враги рано или поздно дают о себе знать.
Враги, которых наживаешь, в конце концов дают о себе знать.
А еще.
Он беспокоил слишком многих людей.
Люди не любят, когда их беспокоят.
Чудную порой получаешь награду в жизни.
Никогда еще сын не заставлял свою мать столько плакать.
Чудная порой выпадает награда.
Чудную подчас получаешь награду в жизни земной.
Никогда еще мальчик не заставлял свою мать столько плакать.
Как Он ее.
За эти три дня и три ночи.
За эти три года.
Как жаль.
Жизнь, которая так хорошо начиналась.
Очень жаль.
Она ведь прекрасно помнит.
Как Он лежал, лучезарный, на соломе в хлеву Вифлеемском.
Звезда взошла.
Пастухи Его обожали.
Волхвы Его обожали.
Ангелы Его обожали.
Что же стало со всеми этими людьми.
Чудную порой получаешь награду.
С этими детьми.
Звезда взошла.
Пастухи Его обожали.
И дарили Ему шерсть.
Мотки шерсти.
Клубки шерсти.
Волхвы Его обожали.
И дарили Ему золото, ладан и смирну.
Ангелы Его обожали.
Волхвы Каспар, Мельхиор и Валтасар.
Что же стало со всеми этими людьми.
Что стало со всем этим миром.
Однако это были все те же люди.
Это был все тот же мир.
Люди по–прежнему были людьми.
Мир по–прежнему был миром.
Мир не изменился.
Волхвы по–прежнему были волхвами.
Пастухи по–прежнему – пастухами.
Великие мира сего – великими.
Малые – малыми.
Богачи по–прежнему были богачами.
Бедняки же по–прежнему – бедняками.
Власти по–прежнему были властями.
Она что–то не видит, чтоб и впрямь Он изменил мир.
Это были все те же пастухи, все те же крестьяне из деревни.
Которые пришли в город.
Сегодня.
Которые теперь Его травили.
Значит мир все же изменился за тридцать лет.
Она что–то не видит.
Чтоб и впрямь Он изменил мир.
Которые теперь готовы были загнать Его до смерти.
Она что–то не видит, чтобы и впрямь
Он изменил мир.
Кто тянул Его, кто толкал.
То туда, то сюда.
Но и тот, кто Его тянул, и тот, кто толкал.
Гнали Его к вершине Голгофы.
Очень жаль, это жизнь, которая так хорошо начиналась.
Все так хорошо Его встретили.
При Его появлении на свет.
При Его рождении.
Которое называют Его Рождеством.
Оказали Ему столь радушный прием.
Когда Он был маленьким.
Но теперь, когда Он стал взрослым.
Когда Он стал мужчиной.
Никто больше не хотел ничего знать.
Меж тем, это был тот же самый мир.
Меж тем, это был тот же самый человек.
Никто больше не хотел ничего знать.
Знай лишь набрасывались на Него, все.
С бранью.
С отвратительной бранью.
И криками: «Смерть!»
Они ничего больше не видели. И не слышали.
Они ничего больше не чувствовали.
Они жаждали одного.
Они жаждали лишь одного.
Наброситься на Него.
Когда Он был маленьким, все были Ему рады.
Всем доставляло удовольствие Его видеть.
А теперь, когда Он стал взрослым.
Когда Он стал мужчиной.
Никто больше не был Ему рад.
Никто больше не хотел даже слышать о Нем.
Мир изменчив.
Однако с тех пор о Нем ходило немало толков.
Никто больше не хотел Его видеть.
Мир сильно изменился.
Люди сильно изменились.
Маленькие детки, маленькие бедки.
Вырастают детки, вырастают бедки.
Дети порой приносят много горя, сударыня.
Не скажешь, что она нашла утешение в своем мальчике.
Она, прежде такие надежды на него возлагавшая.
Она, прежде такой счастливой себя почитавшая.
Никто не скажет, что она нашла в Нем опору.
Вот уж не скажешь.
Но, может быть, это и их вина.
Вот уж не скажешь.
Это их вина. Должно быть, это их вина.
Они всегда Им слишком гордились.
Они с Иосифом всегда Им слишком гордились.
Это должно было плохо кончиться.
Не следует быть таким гордым.
Не следует быть настолько гордым.
Не следует кичиться.
Разве не было им приятно.
В тот день, когда старик Симеон
Возгласил то славословие Господу,
Что будут петь во веки веков.
Аминь.
А в храме была еще та добрая старушка. [395]
Разве не они были Им горды.
Слишком горды.
И в тот раз тоже.
В тот раз, когда Он блистал среди учителей.
Как же они испугались сперва.
Возвращаясь домой.
Он куда–то исчез.
Он вдруг куда–то исчез.
Они думали, что где–то Его оставили.
Она до сих пор трепещет при мысли.
Они думали, что потеряли Его.
Они думали, что где–то Его потеряли.
Шутка ли. Она до сих пор вся дрожит.
Не каждый день такое случается.
Не каждый же день теряется двенадцатилетний мальчик.
Взрослый уж мальчик двенадцати лет.
К счастью, они нашли Его в храме, среди учителей.
Сидящим среди учителей.
Учителя слушали Его благоговейно.
Он поучал, в двенадцать лет Он поучал учителей.
Разве не были они Им горды.
Слишком горды.
Он должен был все же поостеречься в тот день.
Он действительно был слишком блестящ. Он слишком блистал, слишком сиял среди учителей.
Для учителей.
Он был слишком велик среди учителей.
Для учителей.
Он слишком ясно дал понять.
Он слишком прозрачно дал понять.
Он слишком открыто дал понять, что Он – Бог.
Учителя такого не любят.
Он должен был поостеречься.
У этих людей отличная память.
На то они и учителя.
Он наверняка задел их в тот день.
У учителей крепкая память.
У учителей долгая память.
Он должен был поостеречься.
У этих людей долгая память.
И потом, они держатся друг за друга.
Они поддерживают друг друга.
У учителей долгая память.
Он наверняка задел их в тот день.
В двенадцать лет.
А в тридцать три года они поймали Его.
И теперь уже не упустят.
Это – смерть.
Они Его заполучили.
Живым Ему не уйти.
В тридцать три года они поймали Его.
У учителей долгая память.
Они Его подловили на перекрестке.
На переломе.
На повороте пути жизни бренной.
На повороте пути жизни в Духе.
И указали Ему дорогу к смерти.
К этой смерти.
Они крепко держали Его.
В этот раз.
И уже не упустят.
Теперь не упустят.
Ах, Он больше не блистал среди учителей!
Сидя среди учителей.
Он не блистал.
А меж тем Он блистал вечно.
Блистал больше, чем когда–либо.
Блистал больше, чем где–либо.
И вот какова ей награда.
Чудную порой получаешь награду.
Чудная порой выпадает награда.
А они так дружно жили вместе.
Мальчик и мать.
Они были так счастливы в то время.
Мать и мальчик.
Вот какова ей награда.
Вот, какую награду она получила.
За то, что выносила.
За то, что родила.
За то, что вскормила.
За то, что носила.
На руках.
Того, кто умер за грехи мира.
За то, что выносила.
За то, что родила.
За то, что вскормила.
За то, что носила.
На руках.
Того, кто умер во спасение мира.
За то, что выносила.
За то, что родила.
За то, что вскормила.
За то, что носила.
На руках.
Того, кем грехи мира будут отпущены.
И за то, что готовила Ему еду и до тридцати лет застилала постель.
Так как Он охотно позволял ей окружать себя нежностью. Он знал, что это продлится недолго.
Какой матери приятно было бы видеть, что с ее ребенком обращаются так, как теперь обращаются с ее мальчиком. Глумление. Надругательство. Побои. Немыслимая брань. Оскорбления. Мучения, о которых лучше и не вспоминать.
Немыслимые мучения.
И наконец – смерть.
В конце концов – смерть.
Дети приносят столько горя.
Растишь их, растишь, а потом.
Она ощущала все, что происходило с Его телом.
Особенно страдания.
Дети приносят вам только муку.
Все, что было с Его телом.
С Его телом, словно с ее собственным.
Она ощущала Его тело словно свое собственное.
Потому что она была матерью.
Она была матерью.
Она была Его матерью.
Матерью, зачавшей Его от Духа Святого, и матерью, родившей Его во плоти.
Матерью, вскормившей Его.
Вдобавок Его сводило судорогой.
Сверх всего Его сводило судорогой.
Ужасной судорогой.
Из–за этой позы.
Из–за того, что Он не мог изменить позы.
Она ее чувствовала.
Из–за того, что Он вынужден оставаться в этой ужасной позе.
Все тело сводило судорогой.
Всей тяжестью тело давило на Его четыре Раны.
Его сводило судорогами.
Она прекрасно знала, как Он страдает.
И она ощущала, какая острая боль Его пронзает.
Это ее голову, ее бок, ее четыре Раны пронзала боль.
И в душе Он говорил себе: «Вот мать моя. В кого я ее превратил.
Вот в кого я превратил свою мать».
В эту бедную старую женщину.
Состарившуюся.
Которая вот уже сутки идет следом.
Из судилища в судилище.
И из судилища на толпище.
Почитай отца твоего и мать твою. [396]
Чтобы продлились дни твои на земле.
Таков был закон Его Отца.
Отца нашего, сущего на небесах.
Каким продиктовал Он его Моисею.
Первому Законодателю.
Его Отца, воззвавшего из Неопалимой Купины. [397]
И вот сколь долги дни Его.
Если говорить не о Его жизни вечной.
И вот как почитал Он отца своего и мать свою.
Если говорить не об их жизни вечной.
Он превратил ее в эту старуху.
Обычно, когда родители стареют.
Дети кормят отца и мать своих.
Когда отцы и матери становятся старыми.
Таков обычай. Таков закон.
Когда дети выросли.
Когда дети стали взрослыми.
Стали мужчинами.
Таков обычай. Таков порядок. Таков закон.
Таков закон Его Отца.
И вот как Он кормит своих родителей.
Если говорить не о Его жизни вечной.
Он заставил ее, свою мать, проделать свой собственный крестный путь.
То чуть дальше, то чуть ближе.
То поодаль, то близехонько.
Шла она следом.
По крестному пути, гораздо более мучительному, чем Его собственный.
Потому что гораздо мучительнее видеть, как страдает твой сын.
Чем страдать самой.
Гораздо мучительнее видеть, как умирает твой сын.
Чем умирать самой.
Он накормил их.
Своих родителей.
Вот только накормил Он их горьким горюшком.
Таков обычай, таков порядок, таков закон.
Что сыновья приносят что–то в благодарность своим родителям.
Что дети.
Повзрослевшие.
Приносят что–то своим родителям.
Постаревшим.
И вот что принес Он своим отцу и матери.
Вот что принес Он своей матери.
Вот что вложил Он в ее руку.
Вот как Он ее отблагодарил.
Он ей принес.
Он вложил в ее руку.
Семь скорбей.
Он ей принес.
Он вложил в ее руку.
Дар быть Царицей.
Быть Матерью.
Он ей принес дар.
Быть
Богоматерью Семи Скорбей.
И вот еще что нужно сказать.
Нужно сказать, что то был дар царский.
Нужно сказать, что то был дар вечный.
Тогда, как все умирающие, Он заново перебирал в памяти всю свою жизнь.
Всю жизнь в Назарете.
Он вновь видел все, что с Ним было в жизни.
И Он спрашивал себя, как Он мог нажить себе столько врагов.
Невероятно. Как Он ухитрился нажить себе столько врагов.
Невероятно. Уму непостижимо.
Все эти люди из города, из пригородов, из деревень.
Все, кто пришел, кто был здесь.
Кто здесь столпился.
Кто собрался.
Как на праздник.
На отвратительный праздник.
Поденщики, чернорабочие.
Батраки, рантье.
Великий понтифик, первосвященники.
Писари, то есть книжники.
Святоши, мытари.
Сборщики податей, по–иному – откупщики.
Фарисеи и Саддукеи.
Вы, христиане, знаете почему:
Просто Он пришел провозгласить Царствие Божие.
И в общем весь этот люд был прав.
Весь этот люд не так уж ошибался.
Это был великий праздник, который был дан в честь спасения мира.
Только расплачиваться за все приходилось Ему.
Ну понятно еще – торговцы.
Он сам первым начал.
Однажды Он обрушил на них свой гнев.
Праведный гнев.
И изгнал их из храма.
Яростными ударами бича.
Кажется, яростными ударами бича.
Со словами, которые вряд ли могли им понравиться. [398]
Он их этим стеснил.
В их делах.
Потревожил.
Ненадолго.
В их делах.
Он затронул их интересы.
Он, возможно, повредил их торговле.
Он выгнал ведущих торг из храма.
Всех продающих и покупающих в храме.
Он опрокинул столы меновщиков.
Mensas numerariorum. [399]
И скамьи продающих голубей.
Et cathedras vendentium columbas. [400]
И не позволял, чтобы кто–нибудь пронес через храм какую–либо вещь. [401]
Et non sinebat ut quisquam transferret vas per templum.
Но вообще–то торговцы эти сами виноваты.
Зачем превратили они в вертеп разбойников
Дом Божий.
Не написано ли:
Nonne scriptum est: [402]
Дом Мой домом молитвы наречется для всех народов. Quia domus теа, domus orationis vocabitur omnibus gentibus. [403]
A вы сделали его вертепом разбойников.
Vos autem fecistis eam speluncam latronum. [404]
И Он продолжал учить в храмах. И исцелять.
Он каждый день учил в храмах.
Вот что сделал Он в Иерусалиме.
Почти сразу же после своего въезда в Иерусалим.
Почти сразу же после того, как Он въехал в Иерусалим.
Сидя на ослице и молодом осле, сыне подъяремной.
Да сбудутся Писания Пророков.
К тому же Он не любил торгующих.
Мастеровой.
Сын мастеровых.
Сын взращенный.
Сын вскормленный.
Трудовой семьей.
Он инстинктивно не любил торгующих.
Он ничего не смыслил в торговле.
В коммерции.
Он умел только работать.
Он склонен был считать, что все торговцы – воры.
Торговцев, торговцев из Храма Он еще понимал.
Но остальные.
Как умирающий, как все умирающие, Он заново перебирал в памяти всю свою жизнь.
В тот момент, когда должен был предъявить ее, В ней отчитываться своему отцу.
В один прекрасный день товарищи сочли, что Он слишком велик.
Просто.
В один прекрасный день друзья, да, друзья сочли, что Он слишком велик.
В один прекрасный день сограждане сочли, что Он слишком велик.
И Он не стал пророком в своем отечестве.
Вы, христиане, знаете почему:
Просто Он пришел провозгласить Царствие Божие.
Все сочли, что Он слишком велик.
Слишком бросалось в глаза, что Он – Сын Божий
При встрече с Ним.
Евреи сочли, что Он слишком велик
Для еврея.
Слишком великий еврей.
Слишком бросалось в глаза, что Он – Мессия, предсказанный пророками.
Возвещенный, ожидаемый испокон веков.
Он заново перебирал в памяти, переживал заново каждый час своей жизни.
Всю свою жизнь в Назарете.
Он посеял столько любви.
Он пожинал столько ненависти.
Его сердце жгло огнем.
Его сердце, истерзанное любовью.
И вот что принес Он своей матери.
Видеть, что так поступают
С плодом ее чрева.
И это всё те же, что в Вербное воскресенье.
Несколько дней тому назад.
Несколько месяцев.
Несколько недель.
В Вербное воскресенье.
Устроили Ему тот триумфальный въезд.
Триумфальный въезд в Иерусалим. [405]
Его сердце жгло огнем.
Его сердце рвалось от терзаний.
Его сердце, опаленное любовью.
Его сердце, истерзанное любовью.
