Текст книги "Шарль пеги. наша юность. мистерия о милосердии жанны д арк."
Автор книги: Шарль Пеги
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
Овьетта
– Да замолчи же. Замолчи, пожалуйста. Про кого это ты? О ком это ты говоришь? Я такой не знаю. Я ничего подобного не знаю. Я ничего подобного не слышала. Нет, нет, я никого такого не знаю. Заканчивай–ка свою историю, и не будем больше об этом говорить. Знаю я эту твою историю. Она мне не по вкусу. Незачем и досказывать. Я и так знаю ее конец. Ты отдала им весь свой хлеб.
Жаннетта
– Я отдала им свой хлеб, мои обеденные припасы и то, что предназначалось на четыре часа. Они набросились на все это как зверьки, они накинулись на все это как зверьки; и их радость причинила мне боль, еще более пронзительную боль, потому что как–то сразу, непроизвольно, я вспомнила (мучительная мысль неожиданно возникла, неожиданно вспыхнула в моем мозгу) и помимо своей воли осознала, поняла, увидела – я подумала обо всех других голодных, которым нечего есть, о множестве голодных, о бесчисленном множестве голодных, которым нечего есть; я подумала обо всех несчастных, которым не дано было утешения, о многих и многих несчастных, о бесчисленном множестве несчастных, я подумала о худших из всех, о последних, о дошедших до края, о самых худших, о тех, кто не ищет утешения, о многих и многих, кто больше не ищет утешения, кому уже опротивело утешение и кто изверился в Божьей доброте. Несчастные не могут больше выносить несчастий, а вместе с ними и самого утешения; они быстрее начинают тяготиться тем, что их утешают, чем мы тем, что нам приходится их утешать, словно в самой сути утешения есть какая–то ущербность, словно в нем есть червоточина; и, когда мы еще полны желания отдать, они уже больше не могут получать, они уже не хотят получать; они больше не согласны, они больше не стремятся получать, они ничего больше не желают получать; как дать тому, кто уже не хочет получать? Нужны святые, нужны новые святые, которые придумали бы новые способы. И я почувствовала, что сейчас расплачусь. Глаза мои были полны слез, я отвернулась, потому что не хотела причинять им страдания, хотя бы этим двум.
Овьетта
– О да, да, вы и это выдумали. Все это очень хитроумно. У вас для этого есть особый способ. Вы умудряетесь страдать больше самих страдающих. Когда несчастные просто несчастны, вы делаетесь несчастными стократно из–за того же самого несчастия. Когда несчастные несчастны – вы несчастны; когда несчастные счастливы – вы несчастны для разнообразия. Когда несчастные несчастны, вы несчастны вместе с ними, когда несчастные счастливы, то, чтобы восполнить ущерб, вы еще более несчастны. Нужно это изменить, дочь моя, нужно это изменить. Или это плохо кончится. Оба эти парнишки были счастливы, пока ели твой хлеб. Им выпала удачная четверть часа. Но вы, особенные, пользуетесь этим, чтобы доставить себе еще четверть часа страдания. Это уж как водится. Вы хитроумны. У вас ничего не пропадает зря. Четверть часа глубочайшего страдания. Вы умеете пользоваться моментом, у вас все идет в ход. Четверть часа глубочайшего страдания. И на том – хорошо. И на том – спасибо. Уж вы–то своего не упустите.
Жаннетта
– Я отдала им свой хлеб: многообещающее начало! Сегодня же вечером они снова захотят есть, и завтра они будут голодны.
Овьетта
– Сегодня вечером они захотят есть, но они не думали об этом сегодня утром; они вчера были голодны, но они не думали об этом сегодня утром. А вот ты об этом думала. Вы испытываете чувство голода за других. Но они найдут еще кого–то.
Вы испытываете чувство голода за тех, кто голодает, даже когда они не голодны.
Жаннетта
– Остаться голодной, самой остаться без еды – какой это был бы пустяк! Можно было бы недоедать постоянно, если бы это помогало постоянно.
Можно было бы недоедать постоянно, если бы это хоть раз помогло. Можно было бы недоедать постоянно, если бы это хоть когда–нибудь помогло.
Овьетта
– Не заботься ни о вчерашнем дне, ни о завтрашнем: довольно для каждого дня своей заботы. [326] Нужно принимать все так, как есть, даже то, что происходит с другими. Нужно принимать все так, как ниспосылает нам Господь, даже то, что он ниспосылает другим, так, как Он ниспосылает нам то, что происходит с другими.
Жаннетта
– Их отца убили бургундцы. Увы, увы, даже не англичане. Англичане не понадобились, чтобы истреблять французов. И их мать, увы, и их мать. Оба мальчика спаслись чудом, сами не знают как. И никогда не узнают. Все это рассказал мне старший, когда поел, прежде чем вновь пуститься в путь.
Непродолжительное молчание.
И вот они уже снова бредут по дороге, сулящей голод. В пыли, в грязи, голодные. В будущее, в тоску, в тревожное будущее. Кто же даст им, Господи, кто же даст им хлеб насущный? Наоборот, на пути своем они встретят лишь тоску и ежедневный голод. Они все еще плакали, смеясь. И смеялись, плача, словно луч солнца пробивался сквозь их слезы. Крупные слезинки, которых они не замечали, скатывались и падали на хлеб, словно последние капли дождя в лучах выглянувшего из–за туч солнца. Они ели хлеб, сдобренный собственными слезами вместо масла. Чего стоят наши усилия, приносящие облегчение лишь на день, чего стоят наши благие жертвы? А ведь я не могу отдавать всегда. Я не могу отдавать все. Я не могу отдавать всем. Я не могу раздать прохожим весь хлеб моего отца. Но и в этом случае, разве было бы это заметно? В толпе голодных. (Непроизвольно она прекращает прясть). Вместо одного раненого, которого мы случайно выхаживаем, вместо одного ребенка, которому мы даем поесть, неутомимая война порождает сотни других, каждый день она порождает раненых, больных, осиротевших. Все наши усилия напрасны, наши жертвы напрасны. Война – вот главный источник страданий. О! Будь она проклята! И будь прокляты те, кто принес ее на землю Франции!
Она полностью прекратила прясть.
Молчание.
Все наши усилия напрасны, напрасны, они постоянно нас опережают, они успевают сделать больше, чем мы, неизмеримо больше. Одного огнива достаточно, чтобы сжечь ферму. А чтобы построить ее, понадобились многие годы. В этом нет ничего трудного, ничего хитрого. Не один месяц нужен, требуется много, очень много труда, чтобы вырастить хлеб. И лишь одно огниво – чтобы его спалить. Годы и годы необходимы, чтобы вырастить человека; требуется хлеб, много хлеба, и труд, много труда, и хлопоты, множество всяких хлопот. И достаточно одного удара, чтобы человека убить. Удар меча – и его нет. Чтобы взрастить доброго христианина, нужно возделывать ниву двадцать лет. А чтобы погубить – достаточно, чтобы сабля поработала минуту. И так всегда. Ниву приходится возделывать двадцать лет, а сабле довольно и минуты, чтобы добиться большего результата, чтобы оказаться сильнейшей. Чтобы покончить с этим. Вот почему мы вечно будем слабейшими. Мы вечно будем отставать, вечно меньше успевать сделать. Мы – партия тех, кто созидает. Они – партия тех, кто разрушает. Мы – партия нивы, они – партия меча. Мы обречены на постоянное поражение. Они всегда будут брать над нами верх, брать верх.
Что бы мы не говорили.
Молчание.
Вместо одного раненого, который тащится по нескончаемым дорогам, вместо одного человека, которого мы подбираем на обочине, вместо одного ребенка, бредущего вдоль дороги, скольких еще породит война – раненых, больных и осиротевших; несчастных женщин и осиротевших детей; и мертвых; и стольких несчастных, которые губят свою душу. Те, кто убивает, губят свою душу, потому что убивают. А те, кого убивают, губят свою душу, потому что их убивают. Сильнейшие, те, кто убивает, губят свою душу из–за совершенного ими убийства. А те, кого убивают, те, кто слабее, губят свою душу из–за того, что оказываются убитыми, поскольку видят, что они слабее и что их убивают, видят, что более слабыми и несчастными, побежденными, убитыми вечно остаются одни и те же, и погрому несчастные теряют надежду на свое спасение, так как теряют веру в доброту Господню. Так что, как ни поверни, с какой стороны ни взгляни – это игра, в которой, как бы ты ни играл, что бы ни делал, спасение всегда в проигрыше, а погибель – в выигрыше. Повсюду лишь неблагодарность, отчаяние, погибель.
Молчание.
А хлеб небесный? Тот, кому так остро не хватает хлеба насущного, теряет вкус к хлебу небесному, к хлебу Христову.
Молчание.
Будь она проклята, Богом проклята; самим Богом; и будь прокляты те, кто принес ее на землю Франции; но следует ли тем, кто принес ее на землю Франции, следует ли им, Господи, быть проклятыми еще и тобой? Следует ли нам просить Тебя обрушить на них проклятия, Твои проклятия. Твое осуждение. Ведь Твое дело, Господи, – благословлять. Когда мы просим Твоего благословения, мы просим Тебя заниматься своим делом. Ты предназначен для того, чтобы ниспосылать благословения словно дождь, словно благотворный дождь, словно теплый, ласковый, приятный дождь, словно живительный дождь на землю, словно благой дождь, словно осенний дождь на голову, на головы Твоих детей; всех вместе. Возможно ли, Господи, возможно ли, чтобы теперь мы просили, мы должны были бы просить у Тебя проклятий, Твоих проклятий, будучи все Твоими детьми, одни на других.
Когда мы просим проклятий, когда мы просим у Тебя осуждения, мы заставляем Тебя заниматься не своим делом, мы заставляем Тебя делать нечто, Тебе не свойственное.
Молчание.
Господи, Господи, мы заставляем Тебя заниматься не своим делом.
Молчание. Она снова принимается прясть.
Да и что они ей сделают, мои проклятия? Проведи я хоть всю свою жизнь, проклиная ее с утра до вечера, города не станут штурмовать реже, и ратники не станут реже вытаптывать дорогие сердцу колосящиеся нивы.
Молчание.
О вы, колосья, священные колосья, превращающиеся в хлеб, пшеница, колос, пшеничное зернышко. Весь урожай хлебных нив. О хлеб, что был подан на стол Господу нашему. Зерно, хлеб, который ел сам Господь Бог, который был съеден в один из несчетного множества дней.
Колосья, священные колосья, преображенные в тело Христово в один из несчетного множества дней, колосья, питающие нас ежедневно, став не просто колосьями, а телом Христовым.
Молчание.
О, зерно, ставшее не просто зерном видимым; хлеб, ставший не просто хлебом зримым; о хлеб, который перестал быть обычным хлебом.
О хлеб, ты уж не тот, что прежде.
Долгое молчание.
И ты, виноградная лоза, сестра колосящегося хлеба. Виноградинка из виноградной грозди. Виноград, обвивающий шпалеру. Виноградное вино нового урожая. Кусты и гроздья винограда. Виноградники на склонах.
О вино, которое было подано к столу Господа нашего. Виноград, вино, которое было выпито самим Господом нашим, которое было выпито в один из несчетного множества дней.
О лоза, священная лоза, вино, преображенное в кровь Христову в один из несчетного множества дней, что каждый день преображается в кровь Христову в руках священника, став не просто вином, но кровью Христовой.
Молчание.
Вино, которое лишь внешне походит на вино, вино, которое сохраняет лишь видимость вина, вино, которое лишь кажется вином.
Хлеб, ставший телом, вино, ставшее кровью. [327]
Хлеб, переставший быть прежним хлебом, вино, переставшее быть прежним вином.
Молчание.
Господи, неужели и впрямь суждено, чтобы кровь Сына Твоего проливалась напрасно; чтобы она была пролита напрасно как–то раз и еще великое множество раз.
Как–то раз, в тот самый раз, и великое множество раз с тех пор.
Неужели и впрямь нужно, Господи, чтобы тело Сына Твоего было принесено в жертву понапрасну; чтобы оно было принесено в жертву как–то раз и еще великое множество раз.
Как–то раз, в тот самый раз, и еще великое множество раз.
Возможно ли, что Ты оставишь, чтобы Ты оставил христианский мир детей Твоих.
Повсюду – война и погибель. Война порождает погибель. Ужель оставишь нас на произвол войны.
Молчание.
Ты нужен нам, Ты, некогда простерший длань над всей землей.
Некогда Ты свершил это. Свершил ради иных народов. Ужели не свершишь того же для народа Франции.
Народам тем Ты ниспослал святых. Ты ниспослал им даже воинов.
Мы – грешники, но все же мы – христиане. Христианский народ. Народ Твоего христианского мира.
Молчание.
Иначе, что ей наши проклятия? Проведи мы хоть всю свою жизнь, проклиная ее с утра до вечера, проклиная ее так истово, как обычно молятся. На ней проклятие Христа, а она, негодяйка, чувствует себя при этом ничуть не хуже, вот что страшно. На ней лежит проклятие, осуждение самого Иисуса, примеры тому – святой Петр [328] и меч Малха. [329] Малх и меч святого Петра. Так по какому же праву, какой силой, какой властью мы стали бы проклинать ее? Как страшно, что есть некто, на ком лежит проклятие Иисуса и кто победоносно шествует по дорогам сего мира. Ужель отдашь Ты мир сей в руки этой негодяйки.
Молчание.
Какой же смысл и что толку нам, слабым, проклинать ее? Лучше бы мне было спокойно прясть. До тех пор, пока не сыщется кто–то, кто покончит с негодяйкой, кто предаст смерти смертоубийство и спасет наш народ, пока не сыщется кто–то, кто покончит с войной, мы будем походить на детей, внизу на лугу устраивающих ради забавы запруды и плотины из земли и песка, смешанных с илом Мёз. В конце концов, Мёз всегда берет верх. Рано или поздно.
Овьетта
– Из–за этого ты и хочешь повидать госпожу Жервезу?
Жаннетта
Овьетта
– Госпожу Жервезу, а ведь она тебе не подруга…
Жаннетта
– Невозможно быть подругой святой.
Овьетта, весьма жестоко:
– Святости в ней меньше, чем в тебе.
Жаннетта, покраснев от неожиданности и закрыв на мгновение глаза.
– Замолчи, несчастная, как ты смеешь так говорить? Это дочь Божия.
Овьетта
– Я – девушка ясновидящая. С дочерью Божией не дружат.
Жаннетта
– Госпожа Жервеза в монастыре. Ни одна девушка не уходит в монастырь, если Господь не позвал ее по имени. Существует призвание. Призвание должно существовать. Ни одна девушка не уходит в монастырь, ни одна душа не ищет убежища в монастыре, увы, ни одна душа, как и ни одно тело, если Господь не призвал ее, по имени, просвященную, следующую Его воле, предназначенную, по имени, ведомую за руку, а иногда и захваченную силой, увлекаемую к нему. Нужно призвание. Нужно, чтобы Бог предназначил ее для этого. Избрал. А коли так – Бог открыл им, Бог, без сомнения, должен был сказать им то, чего мы не знаем, чего мы, простые смертные, не ведаем. Бог должен был даровать им особые откровения.
Овьетта
– Нет никаких особых откровений. Есть лишь одно откровение для всех; это откровение Бога–Отца и Господа нашего Иисуса Христа. Откровение, дарованное самим Богом и Господом нашим Иисусом Христом. Это откровение для всех добрых христиан, для всех христиан, даже для плохих, и для грешников, и для всех добрых прихожан. Для каждого мужчины и каждой женщины, для любого из приходской паствы. Любому прихожанину ведомо. Что спасение обещано… Богом его созданию. Твердо известно. Когда бьют в колокола, когда колокольным звоном возвещают о жатве, то звонят для всех, для всех жнецов. Когда после жатвы колокольным звоном возвещают о сборе колосьев, то звонят для всех, для всех сборщиц колосьев, для всех тех бедных женщин, которые будут собирать колосья, подбирать колоски в полях, колоски, которые выпали из снопов. Когда колокольным звоном возвещают о сборе винограда, то звонят для всех, для всех сборщиков винограда. А после сбора винограда, когда колокольным звоном возвещают, что пора снимать гроздья, оставшиеся после сбора винограда, об этом возвещают для всех бедных, добрых женщин, которые будут собирать остатки винограда, для всех добрых старых женщин, которые будут снимать с кустов то, что на них осталось, то, что не успело еще созреть во время сбора винограда. Все, что было еще чуть–чуть зеленым, слегка зеленоватым. А ведь о спасении возвестили уже четырнадцать веков назад. Для всех приходов. Для всех прихожан всех приходов. Это общее откровение. Христианское откровение. Господь милосердный призвал всех, предназначил всех, предначертал всем. Промысел Божий предусматривает. Промысел Божий предвидит. Промысел Божий печется обо всех, всех призревает, для всех узревает. Он обо всех позаботился. Он всех ведет за руку. Он всех нас предназначил. Мы все вступили в монастырь христианства. Мы все нашли прибежище в великом монастыре христианства. Господь всех нас просвятил, всех призвал, всем нам возвестил свою волю. У всех нас общий дом, единый дом, и Господь ведет за собой всех домочадцев. Он всех нас позвал по имени, это имя дано нам при крещении. Он всем нам даровал единое откровение о том, что мы попадем в рай, если будем жить как добрые христиане. Он всем нам даровал единое призвание – в свой черед попасть в рай, если мы будем жить как добрые христиане. Нет среди христиан ни одного, которому Бог был бы доступнее, чем другим. Любое слово мужчины и женщины, отца, матери и детей попадает Прямо Богу в уши, любая человеческая мольба, любая христианская молитва доходит, напрямую достигает слуха Божьего. Любое слово, изреченное и неизреченное. А вы, старшие, те, кто уже начал, кто уже принял свое первое причастие, [330] вы непосредственно видите, вы вкушаете милосердного Бога, вы непосредственно питаетесь Богом.
Жаннетта опускает голову.
Ничто не может сблизить больше, чем прикосновение. Ничто не может сблизить больше, чем пища. Пища, которая входит в вашу плоть и кровь, которая в вас воплощается.
Молитва одна для всех. Таинство едино для всех.
Мы тоже были призваны крещением, нашим крещением, быть добрыми христианами, быть христианами. И мы также были призваны быть добродетельными девушками и приносить радость отцу с матерью, и заниматься своими младшими братьями и сестрами, и всем, что положено выполнять в течение святого дня.
Жаннетта
– Госпожа Жервеза в монастыре, основатели которого – святые дочери и сыновья Господни. Столько святых, столько великих святых было основоположниками монастырей, что вся их святость должна распространиться, должна излиться прежде всего на тех, кто призван в их монастыри.
Овьетта
– Господь наш Иисус Христос – первый среди святых и первый среди основоположников. Он – величайший святой и величайший основоположник. И вся Его святость распространяется, изливается на любого, кто именует себя христианином.
На любого, кто наречен христианином. Его деяния, Его святость изливаются вечно.
Жаннетта
– Деяния, великие деяния святительниц и святителей – основоположников – должны особенно сильно преображать сыновей и дочерей, породненных с ними через призвание.
Овьетта
– Деяния Господа нашего Иисуса Христа – величайшие из деяний, деяния безмерные – вместе преображают весь христианский мир.
Всех нас, простых смертных – Его дочерей и сыновей. Его братьев и сестер.
Всех Его дочерей и сыновей, всех Его братьев и сестер, породненных с Ним крещением.
Всех, кого породнило с Ним крещение.
Существует содружество, общение [331] святых; и начинается оно с Христа. Он входит в него. Он его возглавляет. Все молитвы, все испытания вместе, все деяния, все заслуги, все добродетели Христа и всех остальных святых вместе, вся святая братия вместе трудится и молится за всех нас вместе, за спасение всех. Вместе.
Я – маленькая француженка, ясновидящая, и я не перестану возражать. Я – лотарингская девчушка, которая видит ясно.
Жаннетта
– Госпожа Жервеза в монастыре: она должна знать, почему милосердный Боже допускает, чтобы было столько страданий.
Столько страданий и погибели.
Овьетта
– А знаешь ли ты толком, как госпожа Жервеза попала в монастырь?
Жаннетта
– Да: здесь проезжала госпожа Колетта, ставшая святой. Она обратила Жервезу и трех ее подруг.
Овьетта
– Много слез выплакала тогда ее мать.
Жаннетта, Жаннетта, что если бы все начали так поступать.
Господь наш Иисус Христос не был в монастыре. Он не жил в монастыре. Он жил у своего отца и матери как обычный парень. Занимался плотницким делом. Да и потом Он не удалился от мира. Наоборот, три года он проповедовал, странствуя среди людей.
Жаннетта
– Я хотела повидать госпожу Колетту, но ей приходится спасать многие души. Тогда я попросила дядюшку разыскать в Нанси госпожу Жервезу.
Сходить за госпожой Жервезой.
Овьетта
– С тех пор как она в монастыре, ее мать – одна–одинешенька, она тоскует и плачет, на нее больно смотреть.
Жаннетта
– Она сразу же вышла к нему, я жду ее сегодня утром.
Овьетта
– Последний раз, когда по деревне прошли солдаты, ее мать спасалась вместе с нами на острове; только с ней не было никого, кто помог бы ей унести веши; я не могла ей помочь, не могла поднести ей вещи, потому что нужна была своей маме. Бедная моя Жаннетта, бедная Жаннетта, как нестерпимо было одиночество этой старой женщины. Это было ужасно, ужасно. Слезы на глаза наворачивались. Это было душераздирающее зрелище, жалкое зрелище. Но ничего нельзя было поделать. Она бежала, сгорбившись. Я так и вижу ее до сих пор. Было так стыдно, что хотелось одолжить ей детей. К тому же, когда она после этого вернулась домой, она ничего не нашла из того, что раньше у нее было: солдаты все украли, все сожгли. Стыдно было перед ней.
Она спасалась, словно бедная старая женщина, бездетная старушка.
Непродолжительное молчание.
По правде говоря, госпожа Жервеза выбрала неудачное время, чтобы оставить мир и спасать свою душу.
Молчание.
Послушай Жаннетта. Не стоит уподобляться ей и уходить в монастырь, чтобы спасти собственную душу. Нельзя спасать свою душу, как спасают сокровище.
Жаннетта
– Увы, увы, между тем это самое большое сокровище. Это единственное сокровище.
Овьетта
– Значит надо спасать ее так, как сокровище теряют. [332] Растрачивая ее. Нужно спасаться вместе. Нужно вместе прийти к Богу. Нужно вместе предстать пред Ним. Не следует пытаться обрести Бога поодиночке, друг без друга. Мы должны все вместе вернуться в дом нашего Отца. Нужно немножко думать и о других; нужно хоть что–то делать друг для друга. Что бы Он сказал нам, если бы мы явились порознь, если бы мы вернулись друг без друга?
Жаннетта
– Так ты на этом настаиваешь? Настаиваешь на том, чтобы мы вместе строили запруды и плотины из земли, из земли, смешанной с речным илом, из песка, поперек этой реки погибели?
Овьетта
– Ладно, Жаннетта, не сердись! Ты права. Будь это возможно, лучше всего было бы покончить с войной, как ты говоришь.
Жаннетта
– Шансы неравны. Для спасения потребовался Иисус, Иисус и все святые.
Овьетта
– Все остальные святые.
Жаннетта
– Двадцать веков, неизвестно сколько веков пророков. Четырнадцать веков христианства. И лишь одно мгновение – чтобы погубить душу. Для погибели нужно лишь мгновение.
Вечно одно и то же. Шансы неравны. Война воюет с миром. А мир, естественно, не воюет с войной. Мир оставляет войну в покое. Мир уничтожается войной. А война не уничтожается миром. Раз уж она не была уничтожена миром Божьим, миром Иисуса Христа, как уничтожилась бы она людским миром?
Миром человеческим.
Овьетта
– Ты права, старшая, ты права. Будь это возможно, лучше всего было бы покончить с войной, как ты говоришь. Но чтобы покончить с войной, нужно воевать; чтобы покончить с войной, нужен военачальник; (смеясь, как от самой неожиданной шутки, как от самой неправдоподобной фантазии): но ведь не мы же будем воевать? не так ли? не мы же в конце концов станем военачальниками? А значит нам, до тех пор, пока с войной не покончено, нужно каждому по–своему стараться, стараться, сколько хватит сил, сохранить невредимым все, что ещё не испорчено.
Каждому из нас.
Жаннетта
– Ох уж эти солдаты, солдаты, приносящие лишь гибель. В свое время были люди, которые служили и тому и другому. То спасали, то губили. Но теперь они только губят. В свое время существовали разные ремесла, у каждого было свое; и, занимаясь своим ремеслом, они подчас губили, но подчас и выручали. Теперь же ЛИШЬ губят. Это стало ремеслом. Трудно себе даже вообразить подобное несчастье, подобную напасть. Господи, Господи, как допускаешь Ты это? У людей есть ремесло; но это ремесло – вечно приносить гибель, убивать душу, губить душу.
Овьетта
– Послушай меня, Жаннетта:
Старики говорят, что вот уже 50 лет, как солдат собирает урожай на свой лад. Скоро уже 50 лет, как солдат давит, жжет или ворует, как ему заблагорассудится, созревший хлеб; с тех пор, как он топчет копытами лошадей созревший хлеб. И что же? По прошествии стольких лет каждую осень добрые труженики – твой отец, мой, оба твоих старших брата, отцы наших подруг – всегда одни и те же, одни и те же крестьяне, одни и те же французские крестьяне, перед ликом Божьим с одинаковой заботливостью обрабатывают одни и те же земли, земли там, внизу, и их засевают. Вот на чем все держится. Разрушенные дома отстраивают. Разрушенные церкви, даже церкви, церковные приходы – отстраивают. Паства никогда не бездействовала. И при всей этой путанице служение, служение Богу, никогда не прерывалось. Вот на чем все держится. На добрых христианах. Которые никогда не прекращали служить обедню, вечерню, любую другую церковную службу, любое богослужение, никогда не переставали ходить к причастию, хотя бы раз в год на Страстной неделе. Вот на чем все держится. Труд. Труд во славу Божию. Им достаточно было, как другим, сделаться солдатами; это нетрудно: тебе достанется меньше ударов, поскольку ты сам будешь раздавать их другим. А став солдатами, они тоже могли бы собирать урожай, не сея. Но добрые труженики любят хорошую пахоту и хороший сев.
Словно спохватившись:
Послушай, это может показаться глупостью, но в глубине души я твердо верю, что они так же любят пахоту и сев, как и жатву. В глубине души они так же любят пахать, как и жать, сеять, как и собирать урожай, потому что все это – труд, все тот же труд, все тот же священный труд во славу Божию.
В глубине души они не хотят жать, не вспахав, собирать урожай, не посеяв. Это было бы несправедливо. Это нарушало бы Божий порядок.
Каждый год они с неизменным мужеством в одно и то же время выполняют одно и то же дело, с неизменным терпением на протяжении всего года – одну и ту же работу: вот что все сохраняет, вот на чем все держится. Это они все хранят, это они все поддерживают, они – те, кто знает все, что только можно знать; именно благодаря им все еще не умерло, и, в конце концов, Господь милосердный благословит их жатвы.
А я такая же, как они. Если бы я сидела дома и пряла свою меру шерсти или играла в дровосеков, какая разница, если было бы пора играть и если бы пришли сказать мне, если бы кто–то прибежал сказать: «Овьетта, Овьетта, настал судный час, час Страшного Суда, через полчаса ангел начнет трубить в трубу…».
Жаннетта
– Несчастная, несчастная, о чем ты осмеливаешься говорить?
Овьетта
– Я продолжала бы прясть шерсть или играть в дровосеков – какая разница… [333]
Жаннетта
– Овьетта, Овьетта…
Овьетта
– Потому что Бог радуется, глядя, как играют его создания. Забавы маленьких девочек, невинность маленьких девочек радуют Бога. Невинность детей составляет высшую славу Господню. Все, что мы делаем в течение дня, радует Господа, если, конечно, это то, что следует. Все – для Бога, все касается Бога, все делается на глазах Бога; весь день посвящен Богу. Всякая молитва посвящается Богу; всякая работа посвящается Богу; всякая игра тоже посвящается Богу, если совершается в положенное время. Я – маленькая француженка, я не боюсь Бога, потому что Он – наш Отец. Мой Отец не внушает мне страха. Ради молитвы утренней и молитвы вечерней, Анжелюса утреннего и Анжелюса вечернего, ради завтрака, обеда и ужина, да еще полдника в четыре часа, и хорошего аппетита за едой, и Benedicite [334] перед едой, ради труда от завтрака до обеда и от обеда до ужина, и игры в положенное время, и развлечений, когда выпадает возможность, ради того, чтобы молиться, вставая, потому что день начинается, молиться, ложась, потому что день заканчивается и начинается ночь, просить в начале дня и благодарить в конце, и всегда охотно, ради всего этого вместе, ради всего этого в свой черед появились мы на свет, все это вместе, все это в свой черед и составляет день Божий. Если бы мне вдруг сказали: «Знаешь, Оньетта, через полчаса…».
Жаннетта
– Милая Овьетта, милая Овьетта…
Овьетта
– Я продолжала бы прясть, если бы я в это время пряла, и играть, если бы играла. А представ пред Господом, сказала бы ему: «Отец наш, сущий на небесах, я – маленькая Овьетта из прихода Домреми в Лотарингии готова служить Тебе; из Твоего прихода Домреми в Твоей христианской Лотарингии. Ты призвал нас немножко рановато, ведь я еще совсем маленькая девочка, но Ты – добрый Отец и знаешь, что делаешь».
Молчание.
Я маленькая упрямая француженка, никогда меня не заставят поверить, что нужно бояться милосердного Господа, что можно бояться милосердного Господа. Если я иду по дороге, а мой отец зовет меня домой, мне нечего бояться моего отца.
Молчание.
Я такая же, как они. Мы – их дочери. Чтобы зарубить человека, нужно меньше сил, чем чтобы срубить дуб. Быть солдатом – не так трудно, не так тяжело, как быть дровосеком, легче быть солдатом, чем быть крестьянином; на первый взгляд, легче, приятнее, по крайней мере так говорят; казалось бы, приятнее быть палачом, чем жертвой. Но вот чудо; вот великое доказательство, вот одно из величайших проявлений доброты Божией: при всем этом всегда оказывается столько же крестьян, сколько и солдат, столько же мучеников, сколько и палачей; столько крестьян, сколько нужно, столько мучеников, столько жертв, сколько нужно; всегда столько же одних, сколько и других; это величайшее доказательство присутствия Бога среди нас, доказательство тщетности всех попыток, всех самых упорных попыток свести на нет определенные ремесла, заставить пасть духом определенные ремесла, и доказательство того, что тружеников в этих ремеслах будет всегда столько, ровно столько, сколько нужно, чтобы жизнь продолжалась. Доказательство того, что невозможно лишить крестьян мужества, невозможно лишить мужества жертвы и мучеников. И что солдаты устанут раньше крестьян, а палачи устанут раньше жертв и мучеников.
Кажется, может показаться, что лучше быть на месте палача, чем на месте жертвы, на месте палача, чем на месте мученика. Однако же это ошибка.
Жаннетта
– Уже почти 50 лет, Овьетта, добрые землепашцы молят милосердного Господа о благополучной жатве. Вот уже 8 лет я, девчушка, молю его изо всех сил о благополучной жатве. Госпожа Жервеза – в монастыре: она должна знать, почему милосердный Бог не внемлет усердным молитвам.
Овьетта
– Я – добрая христианка. Я – истинная француженка. Чтобы милосердный Бог благословил жатву, Жаннетта, нужно сначала, чтобы мы посеяли хлеб; поэтому–то мы начинаем каждый год с сева. Потом, когда земля хорошо подготовлена, как следует засеяна, мы молимся о том, чтобы солдаты не пришли, чтобы новое зерно росло и созревало для жатвы, чтобы хлеб уродился на славу и жатва была обильной. Это все, что мы можем сделать, это все, что нам следует делать: остальное – дело Божие; мы – в Его руках; Он – владыка; внять ли нашим молитвам – на то Его воля.
