Текст книги "Шарль пеги. наша юность. мистерия о милосердии жанны д арк."
Автор книги: Шарль Пеги
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Факт несправедливого осуждения Дрейфуса явился тем узловым пунктом, вокруг которого разразился крупный политический кризис во Франции, поставивший страну у порога гражданской войны. Уже одно то, что Дрейфус был осужден по прямому требованию монархистов, клерикалов и антисемитов, сделало развернувшуюся борьбу за пересмотр его дела крупнейшим политическим событием, поскольку под лозунгом «за пересмотр» стало разворачиваться движение, направленное не только против реакционной военщины, но и враждебное всему государству. Весьма скоро, после нескольких неудачных попыток вооруженного переворота со стороны монархистов, правящие круги постарались свести все Дело к частному вопросу о судьбе самого Дрейфуса и, чтобы окончательно устранить конфликт, пошли не только на помилование Дрейфуса, но и на развертывание шумной кампании по борьбе с католической церковью.
Страстный дрейфусар, Пеги с неистовством и со страстью участвовал в развернувшейся борьбе. Он был окрылен возможностью бороться за справедливость, принять участие в «битве века» в одном строю со своими единомышленниками. Чувство дружбы, единомыслия было для Пеги чрезвычайно важным. Дружба была одной из связей с миром, тропинкой, которая неизбежно должна была, слившись со множеством других, привести к общему пути. Совместная борьба наполняла его жизнь не просто смыслом, но сознанием высокой цели. Однако, как выяснилось позже, это чувство разделяли не все его друзья. И когда правительство свело широкое движение протеста лишь к спорам в частном судебном разбирательстве, стало ясно, что единого фронта единомышленников и не было, поскольку и цели у них, в сущности, были разными. Пеги сражался за справедливость и за Град гармонии, а его друзья социалисты видели перед собой совсем другую цель: они уже делили министерские портфели. Эту ситуацию прекрасно понял и обрисовал А. В. Луначарский: «Все „пегисты“ были в то время чистыми демократами-социалистами. Но они с ужасом отшатнулись от своих друзей-победителей, когда увидели, что большинство этих соратников сражались под знаменем правды лишь для того, чтобы, оттолкнувши противника от общественного пирога, присоединиться к нему с еще более развязной наглостью и с еще более жадным аппетитом на глазах у оставшихся голодными масс». [33] Пеги со свойственной ему бескомпромиссностью отвернулся от своих прежних учителей и кумиров, в том числе от своего друга и идейного наставника Люсьена Эрра и даже от Жана Жореса, перед которым преклонялся.
Это первое столкновение Пеги с политикой определило его будущее положение человека, стоящего вне группировок и партий. Его обвинения в адрес политики прозвучат в будущем несколько необычно, но всеобъемлюще, ибо писатель считает, что политика отъединена от мистики, ползучий эмпиризм политики не позволяет ей поднять глаза на небо, она лишена трансцендентального начала, политика неизбежно приводит к борьбе за власть. Любопытно, но позицию Пеги можно объяснить с точки зрения его русского современника, философа старшего поколения Вл. Соловьева.
«Социализм… не хочет быть только исторической силой… он хочет быть высшей нравственной силой, имеет притязание на осуществление безусловной правды в области общественных отношений…
Социализм иногда изъявляет притязание осуществлять христианскую мораль.По этому поводу кто-то произнес известную остроту, что между христианством и социализмом в этом отношении только та маленькая разница, что христианство требует отдать свое, социализм требует брать чужое». [34]
Пеги жил и мыслил в кругу людей своего времени. Скорее всего он не был знаком с философией Соловьева. Но ему могло быть близко такое понимание морально-этических основ социализма, и, следовательно, он не мог примириться с тем, что делали социалисты в реальности:
«Большинство не могло устоять против соблазна особого рода – оказывать огромное, интенсивное, неодолимое, необоримое влияние на людей, это опьяняло всех… Все, и среди них Жорес, вновь окунулись в привычную политическую деятельность. Они толкнули на этот путь французский социализм», – писал Р. Роллан. [35]
Остановимся подробнее на взаимоотношениях Пеги и Жореса, ибо история их конфликта и разрыва – это одна из самых трагических и мучительных, с нашей точки зрения, страниц в жизни Пеги, для которого со времени его юношеского увлечения социализмом Жорес был кумиром, а позднее стал старшим другом. Быть может, не менее болезненным был их разрыв и для Жореса, который очень ценил эту дружбу. В статье от 8.01.1900 года в Петит Репюблик он с большой добротой, теплом и без всякого намека на уязвленное самолюбие раскрыл разногласия, которые, как он хорошо понимал, все дальше и дальше удаляли от него Пеги. «Я не думаю, – писал он, – несмотря на сокровища таланта и страстной искренности, которые Пеги тратит на защиту своих убеждений… что нам будет достаточно в качестве некоего моралистского анархизма вызвать в индивидуальном сознании, через индивидуальное сознание тождество правды и справедливости. Нужно еще выковать предназначенные для пролетариата инструменты власти и правосудия. Конечно, может оказаться, что первый инструмент, вышедший из кузницы, будет примитивным и неумелым, зачастую не подчиняющимся нашей воле. Но знаете ли Вы сейчас что-либо лучше?». [36] Однако вспомним о бескомпромиссности Пеги, он был непреклонен. Его даже раздражали корректность и мягкость Жореса. «В неискренности этой учтивости мы не знаем, где начинается и где кончается правда», – писал он в 1901 году. [37] Еще в 1900 году, описывая историческую дуэль Геда и Жореса, Пеги отдал должное высоте мысли Жореса, его честности и доброте. Он посвятил Жоресу эссе на 50 страницах, полное восхищения и симпатии. Но оно осталось незаконченным, Пеги остановился на полуслове. Он вдруг понял, что начатый «…портрет перестает быть правдивым… Жорес уже более не моралист, каким был в начале… теперь он придает капитальное значение борьбе классов…». [38]
На самом деле корни конфликта между Пеги и Жоресом лежат в столкновении социализма, отличающегося унитарным мышлением революционного анархизма, с моральным, социальным и даже научным мистицизмом (здесь сказалось и влияние Бергсона) Пеги. Конфликт и полемика длились долго, последней каплей для Пеги стало намерение Жореса вновь ворошить дело Дрейфуса, которое для Пеги было «святая святых». Он понимал, что дело Дрейфуса не доведено до конца и в принципе не возражал против новой борьбы. Но он не допускал, чтобы Жорес взялся за это руками политика.
Разрыв с социалистами, среди которых у Пеги было много друзей, оказался не только мучительным с точки зрения нравственной, но и чрезвычайно затруднительным в материальном смысле. Двери Ревю Сосиалист оказались закрытыми для него. Он очутился в изоляции, его необычайно деятельная натура не находила себе применения. С 1897 года Пеги не дает покоя мысль о создании собственного социалистического издательства и книжной лавки при нем. Будучи стипендиатом университета, он не имел права приобретать недвижимость. На помощь приходит некий Жорж Беллэ, мелкий коммерсант, приятель одного из друзей Пеги. Его именем Пеги и воспользуется, купив на средства жены небольшую книжную лавку на углу улиц Кижас и Виктор-Кузен напротив Сорбонны. На ее же средства и с ее согласия было образовано небольшое издательство. О лавке Беллэ стоит сказать особо. Для ее открытия Пеги выбрал символическую дату – 1 мая 1898 года, и очень скоро современники стали называть ее бастионом дрейфусаров. Лавка походила на клуб, она была местом сбора дрейфусаров, друзей Пеги. Сюда приходили поспорить и обсудить политические новости. Здесь всегда было множество посетителей, но мало клиентов. Что касается издательства, то Пеги решил публиковать только те произведения, которые имели высокие этические достоинства.
Пеги печатает в своем издательстве драму «Жанна д'Арк», законченную им в 1897 году. Были проданы два экземпляра, остальные, пачками сложенные в лавке, использовались как скамьи.
В апреле 1898 года был закончен «Марсель», и в июне Пеги печатает его. В конце этой публикации он поместил имена девятнадцати рабочих типографии, принимавших участие в выходе книги. В августе 1898 года Пеги опубликовал книгу «Тщедушный носильщик» братьев Таро. Он с особым тщанием отнесся к изданию этого небольшого произведения и даже украсил его фронтисписом, выполненным бельгийским художником символистом Анри де Гру. В конце книги тоже были указаны имена всех печатников и наборщиков.
Следующим изданием, опубликованным в издательстве Пеги, стала революционная драма Р. Роллана «Волки», она была озаглавлена «Morituri» и появилась под псевдонимом Сен-Жюст. Затем вышла в свет монография германиста, философа и историка Шарля Андлера «Князь Бисмарк». Пеги издал брошюру «История колебаний в Генеральном штабе», по свидетельству Андрэ Спира, созданную Франсуа Симианом и Марио Роком, а по свидетельству Буавэна, старшекурсниками Нормальной школы. В этом издании содержалась хронология важнейших событий по делу Дрейфуса и сопоставлялись утверждения генерального штаба с опровержениями лагеря противников. Следующей книгой, опубликованной издательством, была «Социалистическая деятельность» Жореса. Эта публикация была особенно важна для Пеги, полностью поглощенного делом социализма. Без малейших колебаний он напечатал 10 тысяч экземпляров этого произведения, насчитывающего 558 страниц. Для него это был воистину манифест молодого поколения социалистов, программа на будущее. В то время (июнь 1898 года) Пеги еще испытывал самое искреннее восхищение Жоресом и был полностью ему предан. Он еще видел в нем великого основателя и строителя социализма. Жоресовская концепция гуманистического социализма, адресованного всем без исключения, его вера в силу образования как нельзя более полно соответствовали убеждениям Пеги. Разочарование еще не наступило.
Помимо произведений, поименованных выше, Пеги, начиная с января 1899 года, выпускал журнал Мувман Сосиалист (Социалистическое движение), выходящий 2 раза в месяц. Но лавка Беллэ просуществовала совсем недолго. Пеги не был коммерсантом, и его предприятие потерпело полный коммерческий крах. На унизительных для него условиях лавку выкупил его бывший друг Люсьен Эрр вместе с Леоном Блюмом, Юбером Бургэном, Марио Роком и Франсуа Симианом, образовавшими административный совет, от которого Пеги полностью зависел. Он уже не мог единолично принимать решения о том, что и как должно печататься. Конфликт достиг своего апогея, когда Совет отказался печатать «Жана Коста» Антонэна Лаверня. «Это слишком мрачно, – заявил Л. Блюм, – таких несчастных людей не бывает». [39] Пеги, по своей природе борец одиночка, абсолютно неспособный идти на какие-либо компромиссы, не мог действовать в условиях несвободы. Финансовые неудачи не обескуражили его. Он решает создать «настоящий журнал», идею которого вынашивал еще со времени создания Гранд ревю. Так рождаются знаменитые Двухнедельные тетради, которые А. В. Луначарский назвал «…самым замечательным литературным предприятием за последние четверть века». [40]
Большую помощь в создании журнала Пеги оказали его однокашники и друзья по школе святой Варвары, в частности братья Жан и Жером Таро. Журнал выходил в двух сериях: одна была посвящена искусству, другая – политико-социальным вопросам.
Первый номер Тетрадей вышел 5 января 1900 года, и первая публикация в нем называлась «Письмо Провинциала». О факте учреждения журнала сообщается здесь при помощи вымышленного корреспондента, Провинциала, что сразу приближает Тетради к атмосфере писем Паскаля, одного из любимейших авторов Пеги. Школьный учитель из далекой провинции пишет Пеги (этот прием диалога, а зачастую полемики с самим собой вообще ему свойствен и будет неоднократно использован в журнале), как трудно ему и таким, как он, социалистам, страстным дрейфусарам, воспитателям будущих граждан, следить за политической и культурной жизнью в Париже. Выписывать множество парижских журналов им не позволяет их скромный доход, да и выбирать из этих журналов интересующие их публикации, факты не хватает досуга. Им нужен свой журнал. Журнал, не только публикующий все, что им интересно и важно знать, но, главное, близкий им по духу. Автор письма требует, чтобы Пеги продолжал борьбу, чтобы дело Дрейфуса не было похоронено и забыто. Используя свое впечатление от прошедшего только что (3–8 декабря 1899 года) Генерального конгресса французских социалистических организаций, где Жюль Гед, Эдуард Вайан и Жан Жорес скомпрометировали себя, приняв постановление о социалистических изданиях, которые должны, по их мнению, руководствоваться «партийной правдой» и в которых отныне под угрозой их ликвидации запрещается помещать всякую информацию, способную внести раскол в партию и принести вред пролетариату, возмущенный Пеги устами своего корреспондента протестует против таких ограничений. Он призывает журнал «говорить правду, всю правду, ничего кроме правды, говорить глупо глупую правду, скучно скучную правду, грустно грустную правду. [41]
«Здоровая атмосфера свободного журнала», [42] – именно такой журнал требуется Провинциалу, именно такой журнал пытается создать Пеги. Он постарался выполнить все просьбы Провинциала. Журнал действительно был чрезвычайно информативным, с широким охватом событий, особенно в первые дни, когда Пеги давал подробнейшие отчеты «обо всем, что он увидит и узнает о людях и событиях, в особенности то, чего не будет в других журналах». [43] Опираясь на документальные факты, Пеги вводил в журнал такие рубрики, как «Тексты и документы», «Досье», «Тексты и комментарии», «Отчеты» и т. п. На протяжении всего своего существования журнал «драл глотку» за правду. Характерно то, что правда издателя и его журнала касалась «всех живущих на Земле», как и проповедовал Пеги еще задолго до создания Тетрадей в своем «Граде гармонии».
В журнале печатались статьи, касающиеся национального вопроса в России, положения армян, образования на Мадагаскаре, положения евреев в Румынии, событий русской революции 1905 года и многих других вопросов, связанных с положением народных масс за пределами Франции. Этот широкий охват событий является одной из особенностей Двухнедельных тетрадей и отличает их от других политических журналов, даже от такого, например, как Мувман Сосиалист, близкого Тетрадям по направленности, но более узкого по содержанию.
Другой особенностью журнала является его неистребимый дрейфусарский дух. Тетради не только не предали забвению дело Дрейфуса, но, напротив, постоянно поддерживали интерес к нему у своих читателей. Большинство статей, помещенных в журнале, так или иначе затрагивали этот больной для французской интеллигенции вопрос. На протяжении первых пяти лет существования журнала, на которые приходится pacцвет Тетрадей, появляются такие материалы, как упомянутое уже «Письмо Провинциала», вся 5-я Тетрадь 1-й серии, где воспроизведены ответы социалистов на вопросы Международного референдума, начатого в журнале Петит Репюблик в августе 1899 года по поводу дела Дрейфуса; серия статей «О гриппе», в которых автор, больной гриппом, беседует с «доктором революционером-моралистом» и приводит параллели между своей болезнью и болезнью общества, критикуя существующие методы излечения последнего.
Есть отголоски дела Дрейфуса и в 5-й Тетради 3-й серии, посвященной еврейскому вопросу; 17, 18-я и 20-я Тетради 4-й серии воспроизводят тексты и документы по данному делу, а многие другие тетради, даже не касающиеся непосредственно этого вопроса, насквозь проникнуты дрейфусарским духом. Один из виднейших исследователей творчества Пеги Франтишек Лехтер дает анализ первых трех серий Тетрадей под заголовком «Верность принципам дрейфусизма». [44] Формально это верно, но и в 4-й серии есть материалы, относящиеся к делу Дрейфуса. Фактически же Тетради оставались «верными» дрейфусизму до конца.
Необычная атмосфера журнала возникла все же не только и даже не столько благодаря его содержанию, сколько благодаря иным особенностям Тетрадей. Это своеобразие было замечено уже современниками Двухнедельных тетрадей: в декабре 1900 года журнал Эфор проводил анкету, в которой был задан вопрос: «Как определить эти странные тетради, которые не являются ни журналом, ни книгой, ни беседами, ни газетой?». [45]
Попробуем ответить на этот вопрос.
Здесь стоит обратить внимание на подбор авторов. К этому Пеги относился очень взыскательно, руководствуясь в своих критериях отнюдь не известностью автора, не его положением в литературном мире и возможностью привлечения его в качестве рекламы журнала, а исключительно личными симпатиями и соответствием произведений духу Тетрадей. Так попал в Тетради почти никому в ту пору неизвестный Р. Роллан, напечатав у Пеги «Жизнь Бетховена», а затем «Жана-Кристофа». Примечательно, что «Жизнь Бетховена» начинается такими словами: «Вокруг нас душный, спертый воздух… Мир погибает, задыхается. Распахнем же окна. Впустим вольный воздух!». [46] Это пожелание полностью совпадало с тоном и программой Тетрадей.
В подавляющем большинстве авторы журнала были соучениками Пеги по школе святой Варвары или по Высшей Нормальной школе, разделяли его политические и социальные взгляды, были, как и он, дрейфусарами и революционерами по духу. Пеги очень нуждался в их поддержке, но и не остался перед ними в долгу. Вот что пишет об этом Р. Роллан: «Люди сегодняшнего дня часто судят о писателях, участвовавших в Тетрадях, по тому влиянию, какое эти писатели приобрели в мире после сорока лет борьбы… Нынче почти не помнят о Том, что наш вклад в ту пору, когда Тетради только возникли, был ничтожен. Никто из нас не был известен еще, никто не пользовался влиянием…». [47]
Действительно, в журнале печатались еще малоизвестные в То время авторы: братья Жером и Жан Таро, Эмиль Мосли, Рене Саломе, Даниель Галеви, Жорж Сорель и др. Некоторые им них получили признание благодаря Тетрадям. Так, например, братья Таро были удостоены Гонкуровской премии в 1906 году за роман «Дингли», напечатанный в журнале в 1902 году, Эмиль Мосли получил ту же премию в 1907 году за напечатанную в Тетрадях серию статей о Лотарингии. Правда, следует отметить, что на страницах журнала появлялись и сочинения всемирно известных авторов, такие, например, как «Кренкебиль» Анатоля Франса и «Церковь и Государство» Льва Толстого.
Даже внешне Двухнедельные тетради отличались от других журналов: многочисленные чистые листы соседствовали с текстом, вылезающим на страницы обложки, литературный текст неожиданно перебивался то объявлениями, то библиографией; данные о тираже иногда вставлялись в середину Тетрадей.
Причудливой была и форма подачи материала. Пеги забавляется игрой псевдонимов, пишет анонимные статьи, без конца полемизирует и переписывается сам с собой, изобретает новых корреспондентов и собеседников, иногда вполне реальных, а порой фантастических, как например «гражданин доктор социалист революционер моралист интернационалист» в серии статей «О гриппе». Пеги придумывает даже целые сценки, причем позволяет своим собеседникам поносить себя почем зря («Между поездами»).
Мы видим, что и содержание, и подбор авторов, и форма Журнала неразрывно связаны с личностью Пеги, перу которого к тому же принадлежала значительная часть публикаций. Своеобразие его личности определило и особую духовную атмосферу журнала, его неповторимую интонацию. Журнал отражал многие черты характера редактора. Это был удивительный феномен полного слияния, даже отождествления создателя и его детища.
Говоря о Пеги, писателе и публицисте, часто отмечают его ангажированность. Нам кажется, что в данном случае больше бы подошло слово «одержимость». Всю жизнь Пеги был именно одержим идеями всемирного добра, социальной справедливости, христианского равенства, поисков истины. Эта одержимость, хорошо известная как единомышленникам, так и оппонентам Пеги, определяла и лицо журнала. В некоторых публикациях Тетрадей полемическая страсть писателя приводила его и к необъективности, и к несправедливости, а порой даже к некорректности. Таковы материалы, посвященные Жоресу, начиная с ранних – «Краткий ответ Жоресу», «Действительно правда», «Личные выпады» – и кончая программной статьей «Наша юность», написанной в период зрелости в 1910 году. Таковы и непримиримые статьи, посвященные интеллектуалам, к которым Пеги относил университетскую профессуру и к кому всю жизнь сохранял особую неприязнь, считая их слишком элитарными и далекими от истинной французской культуры. Пеги передал Тетрадям и свою удивительную откровенность. Его искренность вызывала порой чувство неловкости, он ощущал себя свободно и легко только среди очень близких и преданных ему людей. То же происходило и на страницах журнала. Пеги был откровенен со своими читателями, полагая, что подписчики Тетрадей – это его друзья. Здесь без стеснения говорилось обо всех трудностях и финансового, и морального плана. Пеги не боялся раскрывать свои карты, публиковал неблагоприятные отзывы о себе и о своем журнале, ничего не утаивал из полемики, даже когда она складывалась не в его пользу. Зато с обезоруживающей прямотой и без ложной скромности он мог написать о себе самом: «…когда я пересматриваю свою жизнь, я вижу, что меня очень плохо использовали… Когда человек стоит столько, сколько я, то допускать, чтобы его изнуряли нуждой и невзгодами – это значит очень плохо его использовать». [48] Он уверен в себе и своем детище и не стесняется заявить об этом: «Мы организовали самое важное, самое крупное журналистское, издательское, литературное и т. д. начинание из всех, какие только были предприняты за последние десять лет…». [49] Быть может, такого рода заявление, как «я не допускаю, что кто-то может быть мне другом, если он не подписался на Тетради», [50] звучит наивно, но Пеги уверен в своем предназначении нравственного целителя общества и готов выполнить эту миссию даже вопреки воли этого общества: «Все Тетради, без исключения… наверняка вызовут неудовольствие по меньшей мере у трети читателей». [51]
Итак, журнал жил идеями Пеги, его страстями, его силой и его слабостями. Это была долгая и мучительная исповедь писателя миру. Журнал-исповедь, журнал-дневник – именно так бы ответили мы на приведенный выше вопрос журнала Эфор. И, быть может, именно эта неповторимо-личная, страстно-субъективная интонация Двухнедельных тетрадей определила их исключительное место в духовной атмосфере Франции на рубеже XIX–XX веков.
Журнал чутко реагировал на изменение политической и общественной ситуации в стране. Так, начиная с 1905 года над Францией все больше нависает угроза новой войны с Германией. Нужно сказать, что такой вопрос, как отношение к ней не, в частности к войне с Германией, был для французов на рубеже XIX–XX веков вопросом кардинальным и очень болезненным, повлекшим за собой расслоение среди интеллигенции, своего рода духовную гражданскую войну. Чем была для французов и Франции той поры, конца XIX, а затем и начала XX века, Германия? Родиной Гёте, Бетховена, Гегеля, страной великой духовной культуры или кулаком Бисмарка, «занесенным над нашей юностью»? [52] Чем была она для Пеги? Прежде чем обвинить Пеги в национализме и реваншизме или же спорить с теми, кто его обвинял в столь тяжких грехах, стоит, наверное, остановиться подробнее на отношениях, сложившихся между Францией и Германией после поражения Франции в 1871 году. Итак, франко-прусская война закончилась поражением Франции, но конфликт на этом не исчерпался и напряженность не спала. «Со времен моего детства не было, пожалуй, двух лет без военной угрозы со стороны Германии», [53] – писал Ромен Роллан в письме к Софье Бертолини от 6 ноября 1908 года. Эта угроза оказала настолько серьезное влияние на французскую культуру, и в частности литературу, что, наверное, в ней можно было бы выделить немецкую тему, аналогично соответствующей теме в советской военной и послевоенной литературе. Вспомним хотя бы творчество Гюго, Золя, Мопассана.
Естественно, что в период нагнетания напряженности между двумя странами, в период усиления во Франции националистической пропаганды, достигших своего апогея в 1905 году, когда последовал так называемый танжерский кризис, творчество Пеги, как, впрочем, и других его современников, которым была небезразлична судьба Франции, не может быть рассмотрено вне проблемы войны с Германией, войны прошедшей и, вероятно, будущей, и тесно связанной с этим проблемы взаимоотношений французской и немецкой культур. Быть или не быть войне? Какую роль должно сыграть искусство в сближении двух стран и в предотвращении возможной войны? Как должно относиться к Германии и что такое патриотизм? Вот основные вопросы, мучившие французскую интеллигенцию. Именно эти вопросы приведут к ее расколу, расколу Необратимому, разверзшемуся как пропасть и фактически приведшему в середине 90-х годов к началу дела Дрейфуса. Однако до 1905 года вопрос еще не стоял так остро. В 1891–1893 годах образовался франко-русский союз, и это, казалось, отодвинуло германскую угрозу. Д. Галеви писал: «Вспоминается этот далекий год (1892. – Т. Т.) с его блестящими перспективами и обещаниями. Он завершил 20 лет тягостной изоляции, которая последовала за 1871 годом. Союз с Россией, наконец-то заключенный, избавил от немецкой угрозы, и Франция, успокоенная, окрепшая, снова стала верить и надеяться». [54] Быть может, оценка Галеви тех лет была слишком оптимистической. Безусловно, наметившийся раскол уже разделил французскую интеллигенцию на так называемых реваншистов, националистов, для которых Германия – это только военная угроза, и тех, для кого Германия – страна великой духовной культуры, страна Шопенгауэра, Вагнера и Ницше, тех, кто считал, что искусство должно победить вражду между двумя великими культурами. Однако борьба еще шла на уровне литературных дебатов, и интеллигенция, несмотря на интерес к политике, главную роль в решении всех сложных вопросов отводила искусству и творческой миссии. Проведенный в 1895 году одновременно двумя журналами Меркюр де Франс (Франция) и Нойе Дойче Рундшау (Германия) опрос показал в целом положительное отношение французской интеллигенции к установлению более тесных культурных связей между Францией и Германией. Тем не менее как в политике (Дерулед и его Лига патриотов), так и в литературе (М. Баррес и его националистическая доктрина «Земля и мертвые») националистические и реваншистские тенденции становятся все популярнее. В ответ на это французы, находившиеся «по другую сторону баррикады», во главе с Ж. Жоресом яростно выступали против реваншизма и крайнего национализма во всех их проявлениях. В 1899 году Жорес писал: «Все французы с гордостью желают Франции великой роли в мире. Однако она обретет ее не в военных авантюрах, а подавая народам пример и знак справедливости». [55] Позже к Жоресу присоединится А. Франс, предупреждавший об опасности национализма.
Какова же в этот критический для Франции период позиция Пеги? Пытаясь разобраться в этом вопросе, следует вновь обратиться к его биографии, к детству. И дело даже не только или не столько в том, что он сын француза, погубленного немцами, сколько в его так называемой «малой родине».
Франция не могла смириться с поражением. Еще менее был склонен принять его родной город Пеги – Орлеан, давший миру и Франции Жанну д'Арк, которую считают наиболее полным воплощением самой идеи патриотизма. Мы уже говорили о культе Девы из Домреми в Орлеане, о том, что каждый год в начале мая весь город праздновал годовщину освобождения Орлеана. По свидетельству друзей детства Пеги, он с жаром участвовал в этих народных уличных праздниках, которые прежде назывались Мистериями об освобождении Орлеана Жанной д'Арк. Образ Жанны останется с Пеги на всю жизнь и займет огромное место в его творчестве, о чем будет сказано ниже. Уже, возможно, в детстве началось отождествление им себя со своей героиней. Детство Пеги приходилось на то время, когда напряжение между Германией и Францией, спавшее на время, было еще очень сильным. И слишком большим искушением было представлять себе на месте англичан XV века пруссаков 1870 года. В начальной школе Пеги читал, как и многие юные французы, рассказы о французской истории и мечтал о военной славе. Эти мечты приобрели конкретность и остроту, после того как в его руки попали (очень рано!) книги Гюго и Мишле. Так что в отличие от героев романа M. Барреса Пеги не был «беспочвенным». Но его и нельзя однозначно называть реваншистом. Пеги боролся за идею чистой, героической и свободной Франции, авторитет которой признали бы во всей Европе. Он, как и Жорес, желал Франции «великой роли в мире», но настроен был гораздо более воинственно. Особенно резкой была реакция Пеги на Танжер. Напомним, что экспансия Франции в Марокко встретила резкий отпор Германии. 31 марта 1905 года Вильгельм II посетил Танжер, где произнес провокационную речь против Франции, засвидетельствовав агрессивные намерения Германии. Это новое унижение Франции вызвало кризис в стране. Под давлением немецкой дипломатии ушел в отставку решительно настроенный премьер-министр Делькассе. Большая часть французской интеллигенции, прежде не столь воинственная, перешла на сторону националистов. У Жореса все же остались сторонники. Так, его поддержал А. Франс. Ответом Пеги на события 1905 года была его знаменитая статья «Наша Родина», появившаяся в октябре того же года. Это блестяще написанное произведение имеет необычную структуру. Вначале Пеги рассказывает о множестве разных событий, явлений в жизни Франции: об отделении церкви от государства, о визите во Францию испанского короля, о домах и улицах Парижа, обо всем, за исключением самого важного, Германии. И только в самом конце, как взрыв, известие о германской угрозе, угрозе реальной и очень близкой: «…в половине двенадцатого я узнал, что за эти два часа наступил новый период в истории и в моей собственной жизни, в истории страны и, конечно, в истории народа». [56] Новость, о которой Пеги говорит, это не просто новость, это колокол, который бьется в сердце каждого француза, бьется в унисон: «Это известие, которое захватывало мало-помалу всех, распространялось не так, как какая-нибудь обычная новость, которая разносится как пыль посредством слов; это было, скорее, какое-то общее прозрение, внутреннее, тайное, глубокое, эхо одного звука; при первом звучании, первой интонации каждый услышал в себе, узнал, как что-то знакомое и свое, этот глубокий резонанс, этот голос, который не был голосом извне, этот голос памяти, погребенной, кто знает, с каких пор и зачем». [57]
