Текст книги "Шарль пеги. наша юность. мистерия о милосердии жанны д арк."
Автор книги: Шарль Пеги
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
Молчание.
Есть страдание полезное и страдание бесполезное. Страдание плодотворное и страдание бесплодное.
Молчание.
Вот почему всеобщий наш Учитель…
Жаннетта
– Господь наш, Господь наш Иисус Христос.
Госпожа Жервеза
– Учитель, передающий нам умение, всякое умение, и то и другое умение, умение повелевать и умение учиться, умение властвовать и умение перенимать ремесло.
Жаннетта
– Господь наш, Господь наш Иисус.
Госпожа Жервеза
– Уж Он–то должен был уметь. Это Его ремесло. Спасать. Это Его занятие. Он должен был уметь. Он – наш Учитель в деле спасения. Вот почему всеобщий наш Учитель, Сын Человеческий, умевший платить своим страданием, пожелал заплатить за спасение наших душ любым страданием, действенным, вплоть до мук искушения, но Он никогда не доходил до того, чтобы платить бесполезным страданием, муками греха. Спаситель пожелал заплатить всеми муками людскими; так было условлено, так было договорено. Он вочеловечился, и муки Его тоже стали муками людскими, страданиями чисто человеческими. Но Он не пожелал навлечь на Себя муки вечные; это бессмысленно, это непостижимо, это абсурдно; это было бы богохульством, даже вообразить себе такое – значило бы совершить безмерное богохульство; это значило бы совершить неслыханное святотатство; ибо Он знал, что даже Его муки адские, даже Им испытанные муки адские не могли бы послужить нашему спасению.
Нет, безумие даже допускать такую мысль.
Безумие даже допустить такую мысль. Допускать, чтобы она даже промелькнула в голове.
Это чудовищное святотатство. Чудовищное искушение. Это больше, чем святотатство.
Это неслыханное искушение.
Ужасающее богохульство.
Жаннетта
– Возможно ль, чтобы было столько мук напрасных.
Госпожа Жервеза
– Это тайна, дитя (словно делая признание): величайшая тайна творения. Это даже большая тайна, чем само Воплощение и Искупление, чем тайна Воплощения и тайна Искупления. Ведь Страсти Христовы – по крайней мере видишь, ради чего они. И Воплощение разъясняется Искуплением.
Жаннетта
– О, если нужно, чтоб спасти от вечного огня Тела усопших грешников, безумных от страданья, Предать страданьям человеческим мое надолго тело, Мое, Господь, страданьям тело предназначь;
И если нужно, чтоб спасти от вечной Утраты Души проклятых, безумных от Утраты, Предать страданьям человеческим мою надолго душу, В страданьях человеческих она пусть далее живет.
Госпожа Жервеза
– Умолкни, сестра моя: ты богохульствуешь; Коль скоро Сын Человеческий в свой смертный час Вскричал сильней, чем грешник окаянный, от чудовищной тоски,
И вопль тот резал ухо, как божественное богохульство, Значит Сын Божий знал.
Почему же, спрашивается, издал Он этот ужасный вопль. В самом деле, почему?
Все тексты категоричны, именно в этот момент издал Он ужасный вопль.
Так, почему же, спрашивается, издал Он в этот момент ужасный вопль. [367]
Ведь все предполагало совершенно обратное. Он должен был быть доволен.
Все было кончено.
Все свершилось.
Чаша испита.
Его страсти закончились; его воплощение было, считай, закончено, завершилось; страдания испиты; завершились; искупление осуществлено. Завершилось.
Оставалась лишь формальная (для Него) смерть.
Искупление было закончено и увенчано;
увенчано терниями, высшим венцом.
Именно в этот момент Он должен был, Он должен был бы быть счастлив.
О, любимейший Сын, который вновь обретал Отца; Сын возвышенной любви, который восходил на небеса, Сын среди всех сынов, который возвращался к Своему Отцу,
Блудное Дитя, блудный Сын единокровный;
О, любимейший Сын, который возносился к Своему Отцу.
Отчего бы, спрашивается, Ему кричать в этот момент. Все как раз подходило к концу.
Закончился срок Его человеческой жизни; Он покидал тюрьму ради чертога славы; Он возвращался в дом Своего Отца.
Словно путник на исходе странствия,
Он завершил свой земной путь;
Он испил чашу своего иерусалимского странствия.
Словно усталый путник на исходе странствия Он видел дом.
И словно жнец на исходе дня В руки Своего Отца высыпал Он заработанное; Словно усталый жнец на исходе жатвы В руки Своего Отца высыпал Он заработанное, Души праведников, которые Он искупил, Заработок, давшийся ему так тяжело.
Души святых, которые Он освятил. Души праведников, которые Он сохранил. И души грешников, которые Он оправдал, трудясь не покладая рук.
Которые Он подобрал, словно упавшие колоски. Которые Он оправдал своими деяниями.
Души праведников, которые Он заработал за день, словно поденщик.
Словно жалкий батрак, который работает на фермах. Словно бедный работник, который трудится не разгибая спины. Все то, что Он собрал.
Все те души, которые Он смог собрать, старательно трудясь. Целую охапку.
Все, что Он мог удержать обеими руками. Не тратя зря времени. Потому что это было время Его хозяина. Его Отца, который был Его хозяином. Все, что Он мог удержать обеими руками. Своими вечными руками.
Души праведников, которые Он наполнил благоуханием своих добродетелей.
Целый букет, целый пук, целую охапку, целую связку, целый сноп душ.
Столько, сколько он мог удержать в обеих руках. Столько, сколько он мог удержать обеими руками.
Он был словно сын на исходе дня; Его Отец ждал Его, чтобы наконец Его обнять; Вечный поцелуй скоро омоет Его чистый бок; Отеческий поцелуй омоет Его чистый лоб; Вечный поцелуй Его Отца омоет Его живые раны, Освежит Его живые раны,
И Его голову, и Его бок, и Его ноги, и Его руки. Вечный источник,
Вечная, чистая вода ждала Его живые раны.
Вечный поцелуй запечатлеется на его боку; Отчий поцелуй коснется его лба.
Он покидал дом земной ради дома небесного; Дом временный ради дома вечного.
Он вскоре должен был вернуться в свою вечность.
Задача Его была выполнена и труд Его завершен. Закончился срок Его земной жизни.
Ангелы ждали Его, чтобы устроить Ему радостную встречу.
Ангелы ждали Его, чтобы омыть Его живые раны.
Ангелы ждали Его, чтобы промыть Его живые раны.
Чтобы промокнуть Его живые раны.
Чтобы наложить Ему повязки.
Ангелы ждали Его, чтобы омыть Ему раны.
Ангелы ждали Его, чтобы ополоснуть Ему раны.
Чтобы промокнуть Его живые раны.
Пять повязок для пяти Ран.
Из тончайшего полотна.
Из льна.
Но уже слегка поистертого. Потому что так нежнее. Вечный источник для омовения Его ран.
Ангелы ждали Его, чтобы принять Его из наших рук, Чтобы восславить имя Его и пропеть Ему аллилуйю; Чтобы омыть Ему бок; чтобы омыть Ему руки; Ангелы ждали Его, чтобы ополоснуть Ему, чтобы омыть Ему Его раны;
И кровь с Его рук, и кровь с Его ног;
И раны от гвоздей на руках Его, и раны от гвоздей на ногах Его.
Как Он омыл ноги учеников своих
Так ангелы омоют ноги Его.
Ноги Учителя.
И не только ноги.
Но, как просил когда–то Петр.
Симон Петр.
Не только ноги, но и руки и голову. [368]
Как когда–то омыл Он ноги своим ученикам.
Это было в потаенной горнице.
Где царил покой.
В комнате для вечерней трапезы.
Совершенно потаенной, где еще царил покой.
А теперь это будет на небесах.
Впредь это будет на небесах.
Отныне.
Духи ждали Его после смерти тел;
И чистые духи – чистыми после тел плотских. И тонкие духи – чистыми после смерти плотской, после смерти грубой.
И тонкие духи – чистыми после грубых тел. Странное таинство.
Духи ждали Его, чтобы омыть Ему Его тело. Словно они представляли себе, что такое тело. Словно они знали, что такое тело. Словно это их касалось. Странное таинство.
Совершенно очевидно, что это было именно Его тело.
Его престол ждал Его по правую руку Отца. Он был цесаревичем, восходящим к Царю.
Ведь он собирался вернуться в Свою вечность, Он вот–вот должен был вернуться в Свою вечность, И именно тогда, все тексты совпадают, все тексты указывают точно, что именно тогда Он издал тот ужасный вопль. Отправляясь снова в свою вечность.
После несчетного множества лет, после несчетного множества веков одно–единственное деяние Приуготовляло дом материнской славы.
После долгого странствия входил Он в Свой дом.
После такой битвы – вечный мир; После такой войны – вечная победа; После такого унижения – вечная слава; После такого умаления – вечное возвышение; После такого оспаривания – бесспорное воцарение.
Ты понимаешь. Все было кончено. Он отправлялся к Себе. Он возвращался к Себе. Ему оставалось лишь вернуться к Себе. Он уходил отсюда. Издали Он видел вновь дом своего Отца. Он вновь видел также свой здешний дом. Другой дом, дом своего приемного отца.
Он вновь видел жалкую колыбель Своего детства, в которую Его тело было положено в первый раз. Пеленки на соломе и бык, и брюхо Осла, и дары пастухов и волхвов.
Жаннетта
– Он родился в Вифлееме в бедном хлеву.
Госпожа Жервеза
– Дары, которые Ему принесли пастухи и волхвы. Он вновь видел жалкую вифлеемскую колыбель,
В которую Его тело было положено в первый раз; Дары, которые Ему поднесли, которые Ему подносили пастухи и волхвы.
Вифлеем, Вифлеем, и ты, Иерусалим. Жизнь, начавшаяся в Вифлееме и закончившаяся в Иерусалиме. Жизнь, заключенная между Вифлеемом и Иерусалимом. Жизнь, вписанная между Вифлеемом и Иерусалимом. Он вновь видел жалкую колыбель своего детства.
Жизнь, начавшаяся в Вифлееме и вовсе не закончившаяся в Иерусалиме.
Пеленки на соломе были собраны для стирки; На смену была приготовлена другая стопка пеленок. Простершись ниц, пастухи дарили шерсть.
Шерсть своих овец, дитя мое. Шерсть овец того времени. Такую же шерсть, как та, что прядем мы.
Жаннетта
– Такую, как эта.
Госпожа Жервеза
– Волхвы подарили золото, ладан и смирну. Золото – как своему Царю.
Жаннетта
– Ладан – как своему Богу.
Госпожа Жервеза
– Смирну – как смертному человеку.
Жаннетта
– Который однажды будет умащен благовониями.
Госпожа Жервеза
– Волхвы Гаспар, Мельхиор и Валтасар. [369]
Жаннетта
– Гаспар, Валтасар и Мельхиор, волхвы.
Госпожа Жервеза
– Все это происходило под ясными небесами. Ангелы в ночи образовали хороводы.
Ангелы в ночи пели, сплетаясь в венок, словно цветы. Над пастухами, над волхвами. Ангелы в ночи пели вечно.
Под добрыми, под юными, под вечными небесами. Под твердью, которую назвал Он небом [370]
Словно цветы песнопения, словно цветы гимна, словно цветы молитвы, словно цветы благодарственного молебна.
Словно распускающиеся цветы, словно распускающаяся листва, завязывающиеся плоды молитвы и благодарения.
Все это происходило под хорами ангелов. Все это происходило под добрыми небесами. Гнезда в ночи блестела словно шляпка золотого гвоздя. Звезда в ночи блестела вечно, звезда в ночи – словно золотая булавка.
Жаннетта
– Появилась звезда, взошла звезда, которая не взойдет уж больше никогда.
Госпожа Жервеза
– Как все маленькие дети, Он забавлялся картинками.
Совершенно неожиданно:
Вопль, который звучит еще во всем человечестве;
Вопль, от которого пошатнулась воинствующая Церковь;
В котором Страдающая узнала свой собственный ужас;
Которым Торжествующая поверила свое торжество;
Вопль, который звучит еще в сердцах всех людей;
Вопль, который звучит в сердцах всех христиан;
О, кульминационный крик, вопль вечный и непреходящий.
Крик, словно Бог, подобно нам, впал в грех;
Словно даже Бог пришел в отчаяние;
О, кульминационный крик, вопль вечный и непреходящий.
Словно даже Бог, подобно нам, впал в грех.
В грех самый тяжкий.
Грех утраты надежды.
Грех отчаяния.
Словно Он согрешил сильнее, чем два разбойника, распятых по бокам; что выли смертным воем, как две тощие собаки.
Разбойники те выли лишь воем человеческим;
Разбойники кричали лишь человеческим предсмертным криком;
И брызгали лишь человеческой слюной:
Один лишь Праведник издал вопль вечный.
Но почему же? Что с Ним было?
Разбойники те исходили лишь воплем человеческим:
Они ведь познали лишь человеческую смертную тоску;
Они вкусили лишь человеческую смертную тоску.
Один лишь Он мог вопль сверхчеловеческий издать;
Один лишь Он, сверхчеловеческой тоской пронзенный.
Вот почему разбойники издали лишь крик, который затих в ночи.
А крик, который Он издал, будет звучать всегда, во веки вечные, крик, тот, который не затихнет уж никогда во веки веков.
Ни в одну из ночей. Ни в одну из ночей времени и вечности.
Ведь разбойник слева и разбойник справа
Чувствовали лишь гвозди в ладонях рук.
Что причинял Ему удар римского копья;
Что причиняли Ему удары молотка по гвоздям;
Вонзающиеся гвозди, пронзающее копье;
Что причиняли Ему гвозди в ладонях Его рук;
Гвозди, вонзающиеся в ладони обеих Его рук;
Его горло, которое болело. Которое сохло. Которое горело. Которое саднило.
Его пересохшее горло, жаждавшее воды.
Его пересохшая гортань.
Его гортань, жаждавшая воды.
Его левая рука, которая горела.
И Его правая рука.
Его левая нога, которая горела.
Его правая нога.
Потому что Его левая рука была пронзена.
И Его правая рука.
И Его левая нога была пронзена.
И Его правая нога.
Обе Его руки и обе Его ноги.
Обе Его бедные руки и обе ноги.
И Его бок, который жгло, будто огнем.
Его пронзенный бок.
Его пронзенное сердце.
И Его сердце, которое жгло, будто огнем.
Его сердце, испепеленное любовью.
Его сердце, истерзанное любовью.
Отречение Петра [371] и римское копье;
Плевки, оскорбления, терновый венец;
Бичующая трость, тростниковый скипетр;
Крики толпы и римские палачи.
Пощечина. Ведь Он впервые получил пощечину.
Не закричал Он от удара римского копья;
Не закричал Он от вероломного поцелуя; [372]
Не закричал Он и от урагана брани;
Не закричал Он от римских палачей.
Не закричал Он от горечи и неблагодарности.
Вкус горечи в горле.
В гортани.
Горло сухое и горькое от горечи.
Сухое от проглоченной горечи.
Сухое, горькое от проглоченной неблагодарности.
Людской.
Горькое, сжатое удушьем от проглоченного.
Сжатое удушьем от волн неблагодарности.
Сжатое спазмом от проглоченного.
Больше Он уже не заговорит иносказаниями.
Не закричал Он при виде лица вероломного;
Не закричал Он при виде лиц хулителей;
Не закричал Он при виде лиц римских палачей.
Так почему ж тогда Он закричал; при виде чего Он закричал.
Tristis, tristis usque ad mortem; [373]
Печальный до смерти; но до какой же смерти;
До смерти совершившейся; или до смерти
Запечатленной.
Он вновь видел жалкую колыбель своего детства.
Ясли,
В которые Его тело было положено в первый раз;
Он провидел усыпальницу Своего мертвого тела,
Последнюю колыбель любого человека,
В которую будет положен каждый человек.
Чтобы уснуть. Будто бы
С виду.
Чтобы отдохнуть наконец.
Чтобы истлеть.
Его тело.
Между четырьмя досками.
Вплоть до воскресения тел.
Так как души, к счастью, нетленны.
Ведь Он был человеком;
Он должен был подчиниться общей судьбе;
Лечь туда, как все;
Он должен был пройти через это, как все;
Он через это пройдет.
Как другие.
Как все.
После стольких других.
Его тело будет положено туда в последний раз.
Но оно останется там лишь два дня, лишь три дня; благодаря воскресению.
Ведь Он воскреснет на третий день.
Потому что Ему суждено особое воскресение и вознесение. Его личное.
Которое Он совершил вместе с собственным телом, с тем самым телом.
Его погребальная пелена;
Белая, как плат той, что звалась Вероникой;
Пелена, белая, как пеленка.
И которую заворачивают, как в пеленку.
Но больше, гораздо больше.
Потому что и сам Он уж вырос.
Он стал мужчиной.
Дитя уже выросло.
Его большая белая погребальная простыня.
Он будет погребен этими женщинами.
Благоговейно, руками этих женщин. [374]
Как человек, который умер в деревне.
Спокойно, в своем доме, в своей деревне.
Умащенный благовониями.
Благоговейно и спокойно погребен этими женщинами,
Которых никто не потревожит.
Благоговейными руками этих женщин.
Благоговейными пальцами этих женщин.
Это и назовут потом снятием с креста.
Потому что римляне не были злыми.
Все эти римляне.
В глубине души они не были злыми.
Они не отдадут на поругание Его тело, Распятое.
И снятое с креста.
Они не станут глумиться над Его останками.
Бренными.
Они не станут искать ссор с этими бедными женщинами.
Со святыми женщинами.
Ни с этим старым Иосифом Аримафейским. [375]
Этим добрым стариком.
Этим мудрым добрым стариком,
Который уступит Ему свою усыпальницу.
Можно одолжить друг другу уйму разных вещей, пока ты жив
По–свойски.
Можно одолжить своего осла, чтобы съездить на рынок.
Можно одолжить свою лохань, чтобы постирать белье.
И свой валёк.
Можно одолжить свою кастрюлю.
И свой котел.
И свой чугунок, чтобы сварить суп.
Для детей.
Для всех домашних.
Но одолжить другому могилу.
Это необычно.
Одолжить другому усыпальницу.
Свою собственную усыпальницу.
А этот старик одолжит Ему свою усыпальницу.
Этот мудрый старик.
Этот дальновидный старик.
Этот богатый человек.
Этот прозорливый старец.
Этот седобородый муж.
С убеленной сединами головой.
Этот старый мудрец.
Этот седой как лунь старик.
Усыпальницу, которую он давно велел соорудить.
Которую он давно велел приготовить для себя самого.
Потому что так было угодно Богу–Отцу.
Чтобы молодые часто умирали раньше стариков.
И чтобы многие старики вовсе не собирались умирать.
И чтобы Он умер совсем молодым, тридцати трех лет от роду.
Когда же настал вечер, пришел богатый Человек из Аримафеи, именем Иосиф,
который также учился у Иисуса.
Он, придя к Пилату, просил тела Иисусова.
Ведь рано или поздно наступает день, когда приходится что–нибудь просить у власть имущих.
Пока человек жив, он действует им наперекор.
Герой, святой, мученик действует им наперекор.
Но когда он умирает.
Другие не идут им наперекор ради него в вопросах погребения.
Это доказывает, что Иосиф Аримафейский не боялся обращаться к власть имущим.
Объясняться с власть имущими.
Он умел говорить.
Он умел договариваться.
Несомненно, это был человек, который умел столковываться.
Он не боялся объясняться.
Он знал, что сказать.
Он не боялся.
Даже Пилата.
Он умел хлопотать.
Он, придя к Пилату, просил Тела Иисусова.
Тогда Пилат приказал отдать тело.
Большего и не потребовалось.
Этот Пилат определенно был неплохим человеком
Это был хороший чиновник.
Прокуратор.
Римский.
Он не питал личной неприязни к Иисусу.
Он не питал неприязни к телу Иисусову.
Назавтра он больше уже и не думал об этом.
Он не питал неприязни лично к Иисусу.
Он не питал неприязни к телу Иисусову.
Ему и без того забот хватало.
Назавтра он больше уже и не думал об этом.
А все человечество думает об этом вечно.
И, взяв Тело,
Иосиф обвил Его чистою плащаницею.
В чистую плашаницу.
In sindone munda [376]
В белую плащаницу.
И положил Его в новом своем гробе.
В своем новом гробе.
Posuit illud. [377] Он Его положил.
Который высек он в скале.
В скале.
И, привалив большой камень,
Он велел подкатить большой валун.
К двери гроба,
Ко входу гроба.
Удалился.
Потом, надо полагать, он приискал для своего собственного тела другую гробницу.
Великая усыпальница Его погребения
Гроб Господень.
Гробница Его великого упокоения.
Он сказал Иоанну: «Иоанн, вот мать твоя.
– И вот сын твой». [378]
Он вовсе не печалился об Иоанне, Марии и Магдалине;
Он покидал их всего на несколько лет;
В положенный день и час они вознеслись в обитель Его Отца;
Разлука отмерялась лишь мерой человеческой.
Все, что было связано с Ним, все, что исходило от Него, все, что оставалось после Него, в этом отношении, было лишь человеческим.
Далекая колыбель, ясли в хлеву; под песенный хоровод, под хор ангелов; под спокойными, но дрожащими, трепещущими крыльями ангелов.
Он полнее познал, .глубину муки, чем они;
Ведь они оценивали ее лишь человеческим взглядом;
Даже проклятый, даже разбойник, чья душа пошла в ад;
По сравнению с Ним разбойники были лишь погибшими человеческими существами.
Своим божественным взглядом созерцая вечность,
Он был одновременно и в самом начале – и там,
Он был одновременно и в самом конце – и тогда.
Он был посреди и вместе с тем на обоих концах.
Он один.
Из всех.
Одним взглядом Он объял свою человеческую жизнь,
Которая, несмотря на тридцать лет, проведенных в семье, и три года, проведенных на людях,
Все еще оставалась невыполненной;
Которая, несмотря на тридцать лет, проведенных в семье, и три года, проведенных с учениками,
Его новой семьей,
Совсем иной семьей,
Его семьей телесной и Его семьей избранной,
И той и другой – телесной, и той и другой – избранной.
Обеими – телесными, обеими – избранными,
Все еще оставалась незавершенной;
Которая, несмотря на тридцать лет работы и три года молитв,
Тридцать три года работы, тридцать три года молитв,
Все еще оставалась незаконченной;
Несмотря на тридцать три года работы, тридцать три года молитв.
Которая, несмотря на тридцать лет плотницкой работы и три года проповедей,
Несмотря на тридцать три года плотницкой работы, тридцать три года проповедей, тайных; открытых;
Все еще оставалась неисчерпанной;
Ведь поначалу Он работал по плотницкой части, по своей профессии.
Он работал, Он состоял в плотницкой артели.
В плотницкой мастерской.
Он был мастеровым–плотником.
И даже был в ту пору хорошим работником.
Потому что Он был в ту пору хорош во всем.
Он был товарищем плотника.
Его отец был хозяином небольшой мастерской.
Он работал у своего отца.
Выполнял надомную работу.
А еще Он видел, Он вновь видел верстак и рубанок.
Верстак. Чурбан, на который ставится кусок дерева для колки.
Пилу и фуганок.
Хорошенькие древесные завитушки, хорошенькие древесные стружки.
Чудесный запах свежего дерева.
Свежесрубленного.
Свежеотесанного.
Свежераспиленного.
И прекрасный цвет, и прекрасный запах,
И чудесный цвет, и чудесный запах.
Дерева, с которого снимают кору.
С которого счищают кожицу.
Как с прекрасного фрукта.
Как с чудесного фрукта.
Который так и хочется съесть.
Только едят его инструменты.
И кору, которая отделяется.
Которая отстает.
Которая счищается.
Которая потихоньку снимается топором.
Которая так хорошо пахнет и у которой такой чудесный коричневый цвет.
Потому что Он любил это ремесло.
Кору, у которой такой чудесный цвет, такой чудесный запах.
Потому что Он любил свое ремесло.
Он был создан для этого ремесла.
Определенно.
Ремесла колыбелей и гробов.
Которые так похожи друг на друга.
Столов и стульев.
А также другой мебели.
Любой мебели.
Потому что никого не следует забывать.
Никого не следует огорчать.
Ремесла буфетов, шкафов, комодов.
Ларей.
Куда кладут хлеб.
Скамеечек под ноги.
Земля подножье ног Его [379]
Так как в это время столяры еще не были отделены от плотников.
Все, что связано с работой по дереву.
Потому что в ту пору Он любил хорошо выполненную работу.
Хорошо сделанную работу.
Он был в ту пору хорошим работником.
Хорошим плотником.
Потому что Он был в ту пору хорошим сыном.
Хорошим сыном для своей матери Марии.
Послушным ребенком.
Покладистым.
Покорным.
Повинующимся своим отцу и матери.
Ребенком.
Какого все родители хотели бы иметь.
Хорошим сыном для своего отца Иосифа.
Хорошим сыном для своего приемного отца Иосифа.
Старого плотника.
Хозяина плотницкой мастерской.
Потому что Он был также хорошим сыном для своего Отца.
Для своего Отца, сущего на небесах.
Потому что в ту пору Он был хорошим товарищем для своих маленьких приятелей.
Хорошим товарищем по школе.
Хорошим приятелем по играм.
Хорошим товарищем по играм.
Хорошим товарищем по мастерской.
Хорошим товарищем плотника.
Среди всех других сотоварищей.
Плотников.
Для всех сотоварищей. Плотников.
Потому что в ту пору Он был таким, каким пристало быть бедняку.
Потому что в ту пору Он был таким, каким пристало быть гражданину.
В ту пору Он был хорошим сыном для своих отца и матери.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Проповедь.
Хорошим сыном для своей матери Марии.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Хорошим сыном для своего отца Иосифа.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Словом, все было хорошо.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Он был всеми любим.
Все очень Его любили.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Приятели, друзья, сотоварищи, власти,
Сограждане,
Отец и мать
Были всем этим очень довольны.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Приятели считали, что Он хороший товарищ.
Друзья – что хороший друг.
Сотоварищи–плотники – что хороший компаньон.
Не гордый.
Сограждане считали, что Он хороший гражданин.
Равные – что Он и впрямь им ровня.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Сограждане считали, что Он хороший гражданин.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Вплоть до того дня, когда Он проявил себя как иной гражданин.
Как основатель, как гражданин иного Града.
Града Небесного.
Града Вечного.
Власти были всем этим очень довольны.
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение.
Власти считали, что Он – человек добропорядочный.
Степенный молодой человек.
Спокойный молодой человек.
Серьезный молодой человек.
Хорошо управляемый.
И воздающий Кесарю Кесарево.
Вплоть до того дня, когда Он положил начало смуте.
Внес смуту.
Величайшую смуту, какая только была на свете.
Какая только была когда–нибудь на свете.
Величайший порядок, который только был на свете. Единственный порядок.
Который когда–нибудь был на свете.
Вплоть до того дня, когда Он сбился с пути истинного.
И сбившись, сбил с пути истинного весь свет.
Вплоть до того дня, когда Он выказал себя
Единственным Пастырем на свете.
Учителем всего света.
Единственным Учителем на свете.
И когда Он явил себя всему свету.
Когда равные ясно поняли,
Что нет Ему равных.
Тогда свет счел, что Он слишком велик.
И у Него начались неприятности.
Вплоть до того дня, когда Он начал воздавать Богу Богово.
Он был хорошим сыном для своих отца и матери.
Хорошим сыном для своей матери Марии.
И Его отец и мать были этим очень довольны.
Его мать Мария была этим очень довольна.
Она была счастлива, она гордилась тем, что у нее такой сын,
Что она – мать подобного сына.
Такого сына.
Возможно, в глубине души она хватила себя за это и возносила хвалу Господу.
Magnificat anima теа.
Dominum.
Et exultavit spiritus meus. Magnificat. Magnificat. [380] [381]
Вплоть до того дня, когда Он начал свое служение,
Но с тех пор, как Он начал свое служение.
Возможно, она больше уже не возносила благодарностей.
Вот уже три дня она плакала.
Плакала, плакала.
Как ни одна женщина никогда не плакала.
Ни единая.
Вот что принес Он своей матери.
Никогда ни один мальчик не стоил стольких слез своей матери.
Никогда ни один мальчик не заставлял столько плакать свою мать.
Вот что принес Он своей матери.
С тех пор как Он начал свое служение.
Оттого что Он начал свое служение.
Вот уже три дня она плакала.
Вот уже три дня она скиталась, она шла следом.
Она шла следом за кортежем.
Она следила за событиями.
Она шла следом, как на похоронах.
Но это были похороны живого.
Пока еще живого.
Она следила за происходящим.
Она шла следом, словно сама принадлежала к кортежу.
Этой церемонии.
Она шла следом словно сопровождающая.
Словно служанка. Словно римская плакальщица.
На римских похоронах.
Словно это было ее ремеслом.
Плакать.
Она шла следом словно бедная женщина.
Словно привычная участница кортежа.
Словно следующая за кортежем простолюдинка.
Словно служанка.
Словно уже привычная.
Она шла следом словно нищенка.
Словно бродяжка, просящая подаяние.
А ведь они никогда ничего ни у кого не просили.
Теперь же она просила милостыню.
Не подавая вида, она просила милостыню.
Потому что, не подавая вида, сама даже того не зная, она просила милостыню сострадания.
Сострадательной любви.
Хоть чуточку любви.
Pietas. [382] [383]
Вот в кого Он превратил свою мать.
С тех пор, как Он начал свое служение.
Она шла следом, она плакала.
Плакала, плакала.
Женщины только и умеют, что плакать.
Ее видели повсюду.
В кортеже, но чуть в стороне от кортежа.
В галереях, в аркадах, в потоках воздуха.
В храмах, во дворцах.
На улицах.
Во дворах и на задних дворах.
И она тоже взошла на Лысую гору, [384]
Она тоже вскарабкалась на Лысую гору.
Хоть это крутая гора.
А она даже не чувствовала, что идет.
Она даже не чувствовала, как ее несут ноги.
Она ног под собой не чуяла.
Да, она тоже прошла свой крестный путь.
Она тоже пронесла свой крест, пронесла.
В шумной толпе, чуть позади.
Пронесла по Голгофе.
На Голгофу.
На вершину.
До самой вершины.
Где Он был теперь распят.
Прибит за руки и за ноги.
Как ночная птица на двери гумна.
Он, Царь Света.
В месте, называемом Голгофа.
Что значит Лобное место.
Вот в кого Он превратил свою мать.
Родную мать.
В женщину в слезах.
В нищенку.
Скорбную нищенку.
Скорбящую нищенку.
Молящую о сострадании.
С тех пор, как Он начал свое служение.
Вот уже три дня она все шла и шла следом.
Провожаемая лишь тремя–четырьмя женщинами.
Этими святыми женщинами.
В сопровождении, в окружении этих нескольких же Нескольких святых женщин.
Святых женщин.
Наконец.
Потому что их вечно должны так называть.
Заслуживших таким образом.
Обеспечивших таким образом свою долю рая.
И наверняка они получат хорошее место.
Не хуже того, что у них было в этот момент.
Потому что у них будет то же место.
Ведь они будут так же близко от Него, как и в этот момент.
Я имею в виду, что они будут так же близко от Него, как и в этот момент.
Как в этот самый момент.
Вечно так же близко, как в этот самый момент.
Вечно так же близко, как в этот самый момент времени.
Иудейского времени.
Вечно так же близко в Его славе.
Как и во время Его страстей.
В славе Его страстей.
Все четверо вместе, а может быть, чуть больше, чуть меньше.
Чуть больше, чуть меньше.
Они всегда составляли отдельную группку.
Маленький кортеж чуть позади большого кортежа.
Чуть поодаль.
И их узнавали.
Она плакала, плакала под большим льняным покровом.
Большим синим покровом.
Немного выцветшим.
Вот в кого Он превратил свою мать.
Она плакала, как никогда не доведется;
Как никогда не придется
Плакать ни одной женщине на земле.
Никогда во веки веков.
Никакой другой женщине.
Вот в кого Он превратил свою мать.
Родную мать.
Как ни странно, все относились к ней с сочувствием.
Люди с большим сочувствием относятся к родителям осужденных.
Они говорили даже: бедная женщина.
И в то же время они глумились над ее сыном.
Ибо таков человек.
Так уж устроен человек.
Таков мир.
Люди таковы, каковы они есть, и никогда их не изменить.
Она не знала, что Он, наоборот, пришел изменить человека.
Это Он пришел изменить мир.
Она шла следом, она плакала.
И в то же время они глумились над ее мальчиком.
А она все шла и шла.
Таковы люди.
Их не изменить.
Их не переделать.
Их никогда не переделать.
Он же пришел, чтобы их изменить.
Чтобы их переделать.
Чтобы изменить мир.
Чтобы его переделать.
Она шла следом, она плакала.
Все относились к ней с сочувствием.
Все ее жалели.
Говорили: бедная женщина.
Ведь все они, возможно, были людьми незлыми.
В глубине души они были незлыми.
Они следовали Писанию.
Как ни странно, все относились к ней с сочувствием.
Сочувствовали, уважали, преклонялись перед ее горем.
