Текст книги "Шарль пеги. наша юность. мистерия о милосердии жанны д арк."

Автор книги: Шарль Пеги

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Госпожа Жервеза

Грезя на пару с Жаннеттой.

Он здесь.

Он здесь как в первый день. Он здесь среди нас как в день своей смерти. Он вечно среди нас словно в первый день. Вечно, изо дня в день.

Он здесь, среди нас, изо дня в день своей вечной жизни.

Его тело, все то же Его тело, висит на том же кресте; Его глаза, все те же Его глаза, мерцают от тех же слез; Его кровь, все та же Его кровь, сочится из тех же ран; Его сердце, все то же Его сердце, источает все ту же любовь.

В силу той же жертвы льется та же кровь.

Один приход озарен вечным сиянием. Но и все приходы озаряются вечным сиянием, ибо во всех приходах есть тело Иисуса Христа.

В силу той же жертвы распято то же тело, в силу той же жертвы льется та же кровь.

В силу той же жертвы недвижна та же плоть, в силу той же жертвы льется та же кровь.

В силу той же жертвы приносятся в дар та же плоть и та же кровь.

Это та же история, абсолютно та же, вечно та же, которая произошла в то время и в том краю и которая происходит ежедневно, изо дня в день до скончания веков.

Во всех приходах всего христианского мира.

Будь то хоть в Лотарингии, хоть во Франции. Все городки сияют в присутствии Божием. Все городки – христианские в глазах Божиих.

Евреи, вы не сознаете своего блаженства; Израиль, Израиль, ты не сознаешь своего блаженства; но и вы, христиане, тоже не сознаете своего блаженства; своего нынешнего блаженства; а это все то же блаженство.

Ваше вечное блаженство.

Израиль, Израиль, ты совершенно не сознаешь своего величия; но и вы, христиане, не сознаете своего величия; своего нынешнего величия; а это все то же величие.

Ваше вечное величие.

Показывая на все городки, все приходы, все колокольни долины – Домреми, Максэ, Вокулер, и в них, и помимо них на все городки, все приходы, все колокольни христианского мира.

Все городки любимы в глазах Божиих,

Все городки – христианские, все городки священные,

Все городки – Божий в глазах Божиих.

Словно заметив, наконец, друг друга.

Жаннетта

– Здравствуйте, госпожа Жервеза.

Госпожа Жервеза

– Здравствуй, дочь моя. Спаси, Господи, твою душу.

Жаннетта

– Аминь. Мой дядюшка сказал Вам, госпожа Жервеза, что я хочу Вас видеть?

Госпожа Жервеза

– Да, дочь моя, и я подумала, что ты несчастна.

Жаннетта

– Увы.

Госпожа Жервеза

– Господь ведет нас, дитя мое, Господь ведет нас за руку. Все в руках Божиих. Мы не совершаем ничего, на что не было бы воли Божией и что не было бы ему угодно. Это Господь, сам Господь привел меня сегодня утром к тебе.

Жаннетта

– Воистину так, госпожа Жервеза.

Госпожа Жервеза

– Господь привел меня к тебе, потому что ты несчастна. Здесь в приходе наивно полагают, что твоя жизнь тебе по душе, потому что ты добрая христианка, потому что ты хорошая прихожанка, потому что ты набожна; потому что ты как должно прошла свое первое причастие; потому что ты исправно посещаешь обедни и вечерни; потому что ты часто ходишь и церковь; и потому что в поле ты становишься на колени, когда издалека доносится мирный перезвон колоколов.

Жаннетта

– Увы.

Госпожа Жервеза

– Но я–то знаю, что всего этого недостаточно. Я подумала, что и ты тоже несчастна, вот почему я сразу же пришла.

Молчание.

Я знаю. Знаю, что ты, напротив, вместила в себе всю печаль христианской души. А эта печаль бесконечна.

Молчание.

Я прошла через это. Святительницы и святители, все святительницы и святители прошли через это. Таково, собственно, условие, тяжкое условие, тяжкий закон, тяжкая школа святости. Я тоже прошла через это, да, и я, недостойная, тоже. Настал твой черед. Каждому свой черед. Каждому свое время. Господь испытывает нас, когда Ему угодно. Господь испытывает нас, каждого в свой черед. Ты не первая. И не последняя.

Жаннетта

Словно бросаясь в атаку.

Внезапно.

– Знаете ли Вы, госпожа Жервеза, что повсюду солдаты штурмуют города и оскверняют церкви?

Госпожа Жервеза

Поначалу словно невольно обороняясь.

– Знаю, дочь моя.

Жаннетта

– Знаете ли Вы, что они кормят своих лошадей овсом прямо на священном алтаре?

Госпожа Жервеза

– Знаю, дочь моя. И уверяют, что получается прекрасная кормушка, очень удобная, как раз на уровне лошадиной головы.

Жаннетта

– И что они говорят ужасные вещи о Пресвятой Богородице, о Матушке нашей Пресвятой Богородице; и что они поносят, что они хулят распятого Иисуса.

Мне даже сказали, что однажды они ударили распятого Иисуса по щеке.

Госпожа Жервеза

– Это не первая пощечина, которую Он получил. Наши Грехи больнее хлещут Его по щекам каждый день.

Наши грехи каждый день наносят Ему тяжкие удары и оскорбления.

Жаннетта

– Знаете ли Вы, госпожа Жервеза, и да простит мне Господь, что я осмеливаюсь вымолвить при Вас эти слова, знаете ли Вы, что солдаты пьют из священной чаши вино, которое дурманит им голову?

Госпожа Жервеза

– Знаю, дочь моя.

Жаннетта

– Следует ли, Господи, следует ли сказать Вам еще и это. Следует ли, в конце концов…

Госпожа Жервеза

– … чтобы исчерпать эту печаль…

Жаннетта

– Следует ли мне сказать Вам еще и это? Знаете ли Вы, что во время пирушек угощением им служат священные пиры?

Госпожа Жервеза

– Все святительницы и святители прошли через это. И мы, недостойные, мы, ничтожные, мы, малые, проходим через это. Я через это прошла, ты – проходишь, мы все через это пройдем. И все же мы лишь простые смертные.

Жаннетта

– Кровь Христова, сосуд, чаша, наполненная кровью Христовой.

Госпожа Жервеза

– Они разрушают дома, они разрушают церкви.

Один дом разрушается, другой строится; один дом разрушается—и этот же дом отстраивается вновь; один дом разрушается – другой дом строится; мы отстроим разрушенный дом заново, мы всегда будем строить новые дома на месте прежних; у нас никогда не будет недостатка в рассыпанных по земле камнях для постройки новых домов, новых земных домов; и у нас никогда не будет недостатка в руках, у нас не будет недостатка в рабочих руках для постройки земных домов, для возведения домов дольних.

Не страшно, мы всегда построим на месте прежних достаточно новых домов.

Мы построим достаточно домов дольних.

Жаннетта

– Кровь Христова, кровь Христова.

Госпожа Жервеза

– Они разрушают наши дома; но даже если бы они разрушили всё, у нас есть, у нас будет, если на то будет воля Божия, в угодиях Отца нашего дом, которого солдаты никогда не разрушат.

Жаннетта

– Плоть Христова, плоть Христова. Что они оскверняют хлеб и вино, плоть и кровь Христову.

Госпожа Жервеза

– У нас есть иные дома, чем те, что нам принадлежат. У нас есть дома, к которым солдаты никогда не подступятся.

Дом, которого солдаты никогда не разрушат.

У нас есть иные дома, у нас есть иные дома.

Есть иные дома, чем отчий дом. Есть иной Отец, чем наш родной отец. Господь уготовил нам, Иисус стяжал для нас иные чертоги, Иисус стяжал для нас чертоги горние.

У нас есть иной Отец, чем тот, который доводится нам родным.

Жаннетта

– Плоть Христова, священная плоть Христова.

Госпожа Жервеза

– Они разрушают церкви, но мы всегда будем отстраивать их заново.'Мы всегда отстроим заново каменные церкви.

Есть иной Отец, чем наш отец.

Мы всегда отстроим заново церкви дольние, мы всегда возведем церкви бренные.

Но есть Церковь, к которой они никогда не подступятся. Есть Церковь Божия, к которой они никогда не подступятся. Есть Церковь горняя, Церковь на небесах Господних. Есть Церковь Вечная. К которой они не подступятся никогда.

Святые сподобились святости навсегда, святые пребудут святы всегда, во веки вечные. Ничто больше не может погубить святых. Иисус сподобился святости навсегда, Иисус свят, Он пребудет Иисусом Христом всегда, во веки вечные. А на небесах Господних пребудет плоть Христова, которой никогда больше не коснутся пальцы грешных рук, никогда во веки веков.

Плоть Христова, которой пальцы грешных рук не осквернят больше никогда.

Жаннетта

– Плоть Христова. Заставить служить греху даже саму плоть, священную плоть Христову.

Госпожа Жервеза

– Есть иная Церковь, чем все церкви (указывая на них) Мёз и Лотарингии, чем Домреми и Максэ, Вокулер и Нанси, Реймс и Руан, Париж и Рим. Есть Рим небесный. Есть Иерусалим небесный. Есть иная Церковь, чем все церкви земли. Есть иная Церковь, чем все церкви христианского мира. Есть иная Церковь, которую грешные руки не разрушат, не осквернят никогда, во веки веков. Есть иная Церковь, чем все церкви земли христианской.

Жаннетта

– Полбеды, что римские солдаты осмелились притрагиваться к Твоему тленному телу, к Твоему нетленному телу: они, по крайней мере, не знали, что Ты – Сын Божий. Но эти–то, христиане, христианские солдаты, стараниями отцов и матерей крещенные в своих приходах приходскими священниками, в присутствии крестных отцов и матерей, оскорбляют Тебя, зная, кто Ты, они оскверняют Тебя, оскверняют Твою плоть, зная, кто Ты. Истинно, Господи, они уже не знают, что и придумать, какое зло совершить; теперь совершают такие грехи, каких не совершали никогда. Не знают, что и придумать.

Грехи, которые и представить–то себе было невозможно.

Госпожа Жервеза

– Знаю, дочь моя.

Знаю и то, что проклятье надвигается словно вздыбившаяся до небес волна, в которой тонут души.

Знаю, что душа твоя полна смертельной муки, когда ты видишь вечное проклятье, все нарастающее вечное проклятье душ.

Жаннетта

– Знаете ли вы, госпожа Жервеза, что раз мы наблюдаем, как все это происходит у нас на глазах, и ничего не предпринимаем, кроме тщетных попыток проявить милосердие…

Госпожа Жервеза

– Дитя мое, дитя мое, дитя мое, милосердие никогда не бывает тщетным.

Жаннетта —… и не стремимся убить войну…

Госпожа Жервеза

– Дитя мое, мое бедное дитя, дитя мое, мое милое дитя, маленькие девочки, маленькие девочки–христианки так не рассуждают.

Главное – не впадай в гнев. Ведь это тоже большой грех.

Жаннетта

– … и ничего не предпринимаем, кроме тщетных попыток проявить милосердие, раз мы не стремимся убить войну, то становимся соучастниками всего этого? Знаете ли вы, что, раз мы позволяем солдатам все это делать, мы тоже становимся мучительницами тел и погубительницами душ. Мы тоже, мы сами бьем распятого Христа по щекам. Мы тоже, мы сами оскверняем нетленное тело Христово.

Молчание.

Соучастник, соучастник – это почти что виновник преступления. Раз мы соучастники, то мы и виновники преступления. Соучастник, соучастник, это, иначе говоря, виновник преступления.

Тот, кто позволяет его совершить, ничем не отличается от того, кто подстрекает его совершить. Все едино. Два сапога – пара. А тот, кто позволяет его совершить и кто вместе с тем подстрекает его совершить, это все равно что тот, кто его совершает. (Словно восставая). Он хуже того, кто его совершает. Ведь тот, кто его совершает, по крайней мере, имеет мужество его совершить. Тот, кто совершает преступление, по крайней мере, имеет достаточно мужества, чтобы его совершить. А когда ему не препятствуют, налицо то же преступление; это то же преступление; но сверх того еще и малодушие. Вдобавок еще и малодушие.

Повсюду – безграничное малодушие.

Соучастник, соучастник – это хуже, чем виновник преступления, несравнимо хуже.

Госпожа Жервеза

– Я знаю, дочь моя, что вы, все вы, – погубительницы душ. Знаю и то, что душа твоя полна смертельной муки от сознания, что она – соучастница Мирового Зла; соучастница и виновница, ты это признаешь; соучастница и виновница Мирового Зла; соучастница и виновница Греха; соучастница и виновница этой всеобщей погибели,

и ты себя чувствуешь безнадежно малодушной.

Молчание.

Но это еще пустяк. Это пустяк.

Долгое молчание.

Дочь моя, прости мне то, что я осмелюсь тебе сказать; я всего лишь простая женщина; я тоже столько всего этого повидала в детстве, когда была маленькой девочкой, такой как ты. Как ты сейчас. Они думают, что словами: «Она ушла в монастырь», – все сказано. Никогда не говорят толком. И никогда не говорят заблаговременно. Об этом никогда не говорят толком со своими друзьями. Ни достаточно заблаговременно. Ни, тем более, со своими наперсниками. Но я предпочту разбередить твою рану, но сослужить тебе службу; перед Богом; чем, не касаясь ее, тем самым тебя предать. Я должна разбередить, если надо. Прости мне то, что я осмелюсь тебе сказать; потом я уйду, если захочешь, и больше никогда с тобой не увижусь.

Непродолжительное молчание.

Мне ведомо также твое новое страдание; мне ведомо то страдание, которое кажется тебе ужаснее всякого другого страдания, ужаснее всего, что только можно вообразить; то, ради чего ты меня вызвала; ради чего я пришла.

Непродолжительное молчание.

Презирать самого себя, еще как–то можно было бы презирать самого себя, к этому можно было бы приспособиться, с этим можно было бы свыкнуться; порой и не к такому привыкаешь: ты поняла, что малодушны все те, кого ты любила с давних пор… кого ты любила…

Жаннетта вспыхивает.

Кого ты любишь, кого ты любишь, кого ты любишь, дочь моя, бедное мое дитя.

Негодование Жаннетты слабеет.

Ты права, дочь моя, бедное мое дитя.

Дитя мое, дитя мое, любовь не проходит. Но любить тех, кого презираешь, – большое благо. А вот презирать тех, кого любишь, – величайшее страдание, какое только может быть.

Тех, кого хотела бы почитать, кого должна почитать, кого хочешь почитать. Кого почитаешь. Все–таки.

Это самая большая низость и самая большая мерзость.

Ты поняла, что все те, кого ты любила с давних пор, – малодушны; ты поняла, что малодушен твой отец; что малодушна твоя мать;

Жаннетта опускает голову.

Твой отец, этот большой сильный человек, такой хороший христианин, который никого не боится, кроме Бога; твоя мать, такая хорошая христианка, которая совершила не одно паломничество; и твои братья, и твоя старшая сестра, и твои подруги.

Охваченная воспоминаниями:

У меня тоже были когда–то подруги. У меня тоже были подруги.

В прежнем тоне.

Манжетта, которую я видела сегодня утром; Овьетта, которая не хочет меня видеть.

Отрицательно качая головой в ответ на протестующее движение Жаннетты.

Знаю, знаю (Сухо, но вместе с тем очень печально).

Нет, она не хочет. Ты поняла, что все они малодушны и псе они соучастники Мирового Зла; соучастники, виновники Греха; соучастники, виновники этой всеобщей погибели, а значит – они за это ответственны. Виновны. Ответственны за души, которые губят себя. Перед самими этими душами и перед Богом, ибо души принадлежат Ему, а вы позволяете им гибнуть, ничего не предпринимая, и вы сами губите себя тем, что позволяете тем самым гибнуть душам Божиим.

Молчание.

Таковы бесконечный ряд, нескончаемая череда гибельных душевных падений, объяснение бесконечных душевных падений; хоровод, отвратительная пляска гибельных падений; одно неизбежно влечет за собой другое; одно, образуя порочный круг, влечет за собой другое; одно держит другое за руку словно отвратительного собрата; они так крепко держатся друг за друга, что их руки никогда не разомкнутся. Одно держит другое, и то держит первое, одно держится за другое, и одно укрепляет другое. Что ни день – новое изобретение. Что ни день – новая выдумка. Новые гибельные падения, вдвое больше гибельных падений, круги ада уходят все ниже и ниже один под другим.

Молчание.

Ты стала обманщицей.

С тех пор как ты это поняла, ты стала обманывать: обманывать своего отца, обманывать свою мать, своих братьев, свою старшую сестру, своих подружек: ты делаешь вид, что любишь их, а сама не можешь их любить. И тем не менее ты все–таки их любишь. Ты обманываешь саму себя, так как хочешь убедить себя, что ты их любишь, а сама не можешь их любить. И тем не менее ты все–таки их любишь.

Ты их не любишь и тем не менее любишь их.

Ты все–таки их любишь. Какой любовью. Как можешь ты их любить. Любовью, подорванной обманом, любовью, подорванной предательством. Любовью, которая сама себя предает, которая непрерывно сама себя предает, любовью исковерканной. Отныне все, что было белым, стало черным, все белое превратилось теперь в черное. Обманчиво звучание твоего голоса. Обманчив взгляд твоих глаз. Все навсегда исковеркано в твоей душе. Все навсегда исковеркано в твоей жизни: исковеркана дочерняя любовь и исковеркана любовь братская; дочерняя любовь – первейшее из благ; после благ Божиих; среди благ Божиих; братская любовь – первейшее из благ; после благ Божиих; среди благ Божиих; дружба – первейшее из благ; после благ Божиих; среди благ Божиих; исковеркана дружба; исковеркана любовь к твоим домашним; исковеркана любовь к твоим друзьями; исковерканы узы дружбы; исковерканы твои чувства. Вся твоя жизнь целиком полна обмана и исковеркана. И живя в своем доме, среди своих близких, ты чувствуешь себя более непоправимо одинокой и несчастной, чем дитя без матери.

Продолжительное Молчание.

Тебе оставалась одна надежда. Тебе скоро должно исполниться двенадцать лет. Как ни велика была твоя скорбь, ты все–таки ждала, ты говорила себе, что она скоро пройдет, потому что тебе вскоре предстоит причаститься плоти Господа нашего, ты вот–вот причастишься плоти Господа нашего, а причастие плоти Господа нашего излечивает все болезни.

Продолжительное Молчание.

И вот час, долгожданный час настал; долгожданный час, час, ожидание которого растянулось на целую вечность.

Час, которого ждала ты многие и многие дни, час, которого ждала ты с момента своего крещения, час, которого ждала ты целую вечность. По–твоему, целую вечность.

И вот день, великий день настал, ты причастилась плоти Господа нашего.

В свой черед, после тысяч и тысяч, после сотен тысяч других, после сотен и тысяч христианок; в свой черед, христианка и прихожанка, как бесчисленное множество христианок, как бесчисленное множество прихожанок, как множество самих святительниц, в свой черед ты причастилась плоти Господа нашего Иисуса Христа, той же плоти Господа нашего Иисуса Христа.

По прошествии четырнадцати веков, когда настал твой черед получить причастие. Твой черед причаститься.

В свой черед ты впервые причастилась плоти Господа нашего Иисуса Христа.

Долгожданный день. День глубочайшего траура, ибо причастие плоти Господа нашего излечивает все болезни; а вечером ты вновь оказалась одна; ты вновь была одна; а ведь ты уже вкусила тех святых даров, тех же самых, которые вкушали святители и святительницы; а причащение плоти Господа нашего излечивает все болезни; и вот Господь пришел; а вечером ты вновь оказалась одна все в том же состоянии; но оно уже было не таким, оно было бесконечно хуже; ты вновь испытала ту же муку; но она уже была не такой, она была бесконечно хуже, она стала бесконечной; тебя вновь охватила все та же скорбь; все та же, увы, все та же; но она была уже не той; она стала бесконечно хуже, она стала бесконечной; она стала другой; ибо величайший лекарь на свете посетил тебя и ничем не помог.

То же одиночество. В том же одиночестве. Но оно уже было не тем.

Оно было уже не до. Это было после. Вечером твоего дня. До того это была великая скорбь, но это была лишь великая скорбь, которая ждала лекарства. После же это была великая скорбь, которая больше не ждала лекарства. Это была великая скорбь, лекарство от которой уже было дано. Но не помогло. Все та же скорбь; иная скорбь, бесконечно иная, бесконечно худшая; бесконечно испытанная, бесконечно изведанная; ставшая бесконечной; потому что единственное лекарство на свете уже было дано. Но совершенно не помогло.

Все та же, изначально все та же, оставаясь все той же, ставшая другой, бесконечно другой. До, после.

Ибо час вечерний бесконечно иной, нежели тот же час утренний.

Внезапно, почти грубо:

Словом, ты потерпела крах на своем первом причастии. ^[366]

Молчание.

Мрачно:

Это чуть ли не хуже, чем потерпеть крах в свой судный день и в день своей смерти.

Продолжительное Молчание.

Жаннетта

– Это правда.

Правда, что душа моя полна смертной муки; мной владеет скорбь; я никогда не поверила бы, что смерть моей души будет такой мучительной.

Все те, кого я любила, потеряны для меня.

Госпожа Жервеза

– Даже Бог. Да, все.

Жаннетта

– Все те, кого я любила, потеряны для меня.

Госпожа Жервеза

– Это и есть истинное проклятие; это и есть истинная погибель.

Жаннетта

– Все те, кого я люблю, потеряны для меня; это–то и сгубило меня безвозвратно…

Госпожа Жервеза

– Единственное лекарство на свете было тебе дано и единственный лекарь посетил тебя; но лекарство совершенно тебе не помогло; лекарь совершенно тебе не помог; и вечером того дня ты оказалась в том же положении, что и утром…

Жаннетта

– Увы.

Госпожа Жервеза

– Твоя жизнь – постоянный обман. И все ж в то утро ты благословила занимавшийся день; ты благословила солнце, которое вставало над холмами (показывая на холмы напротив); над лотарингскими холмами, над холмами вдоль Мёз.

Жаннетта

– Увы, увы.

Госпожа Жервеза

– Нерукотворное солнце над нерукотворной Мёз.

Жаннетта

– Все те, кого я люблю, потеряны для меня, это–то и сгубило меня безвозвратно; и я чувствую, что скоро придет моя земная смерть.

Путь мой будет недолог. Я не могу больше идти. Жизнь уже совсем истощилась во мне.

Госпожа Жервеза

– Горе сердцу, которого не наполнила плоть Христова; горе сердцу, которого плоть Христова не насытила.

Жаннетта

– Я не могу больше, я не могу больше идти.

О Господи, пусть придет скорей моя земная смерть. О Господи, скорблю я о нашей земной жизни, в которой те, кого мы любим, навек утрачены для нас.

Госпожа Жервеза

– Дитя! Скорби о вечной гибели; дитя, скорби о жизни адской, там грешники окаянные, грешники пропащие, обречены на самое тяжкое страдание, утрату самого Бога в их вечной жизни.

Жаннетта

– О, если нужно, чтоб спасти от вечного огня

Тела усопших грешников, безумных от страдания,

Предать мое лишь тело вечному огню,

Предай мое лишь тело вечному огню, о Боже;

Мое лишь тело, лишь тело бедное мое тому огню, что не угаснет вечно.

Мое, возьми мое лишь тело на потребу того огня.

Лишь тело жалкое мое,

Которое не в счет, которое так мало значит.

И так весит мало.

Лишь тело бедное мое, которому невелика цена.

Молчание.

О, если нужно, чтобы от Утраты вечной спасти Все души осужденных грешников, безумных от Утраты, Мою лишь душу бедную обречь на вечную Утрату, Пусть боль Утраты вечной поглотит ее.

Мою лишь душу на Утрату, боль которой не угаснет вечно.

Госпожа Жервеза

– Замолчи, сестра моя: ты богохульствуешь: Господь, в бесконечной милости своей, хотел, чтобы мучения людские служили для спасения души; я говорю «мучения людские»; муки земные; муки борьбы; но, без сомнения, не муки мученические, несомненно, безусловно, никак не муки адские.

Как бы вскрикивая от невозможности; от очевидности этого:

Тогда они не были бы пропащими, если бы муки их не пропадали зря. Тогда их терзали бы те же муки, что и нас, это были бы те же муки, что и у нас. Тогда они были бы такими же, как мы.

Им было бы даровано прощение.

Однако они не такие, как мы. Разница есть. Она бесконечна. Свершается, свершился Высший Суд.

Ведь иначе они были бы такими же, как мы. Есть, не может не быть, два сорта, два рода мук: мучения, которые не пропадают напрасно, и мучения, которые пропадают зря. Мучения, не пропадающие зря, роднят нас с Иисусом Христом; наши муки того же сорта, такого же рода, что и муки Иисуса Христа; наши страдания никогда не пропадают зря, если мы этого хотим.

Муки, которые не пропадают зря, если мы этого хотим, роднят нас всех – от Иисуса до последнего из христиан.

От самого Иисуса до последнего из грешников.

Но есть в мире ином муки, которые пропадают зря; которые пропадают совершенно напрасно; которые пропадают всегда; даже если хотели бы, чтоб они не пропали; чего бы ни хотели, чего бы они ни хотели; чего бы они вечно ни хотели.

Что бы они ни делали. Вечно, что бы они ни делали.

Это и есть ад. Иначе не было бы ада. Там было бы то же, что и у нас; было бы одно и то же повсюду.

Во всем творении.

Если бы их муки могли чему–то служить, дитя мое, бедное мое дитя, они были бы такими же, как мы; они были бы нами; и не было бы, и никогда не было бы Суда Божьего. Пели бы их муки могли чему–то служить, ведь коль скоро муки могут служить, они уподобляются, они становятся сродни, они сближаются с муками Иисуса Христа. Они становятся того же рода. Они сразу же становятся того же сорта, того же рода, они становятся сродни мукам Иисуса Христа.

Они становятся сестрами мук Иисусовых.

Они становятся муками сопричастными.

Не было бы никакой разницы.

Если бы их муки чему–то служили, дитя мое, если бы они могли чему–то служить, тогда они были бы в семье Христовой.

Но ведь их нет в семье Христовой.

Всякие муки, которые могут чему–то служить, всякие муки, которые чему–то служат, – это сестры мук Иисуса Христа; они – дочери Божиих мук; они такие же, как и муки Иисуса Христа.

Не было бы Суда Божия.

Но есть, есть в мире ином муки, которые ничему не служат, которые вечно ничему не служат. Которые всегда напрасны, тщетны, которые всегда бессмысленны, всегда бесполезны, всегда бесплодны, всегда не званы, а значит всегда и не избранны, все до единой, всегда, вечно все до единой, вечно – всегда, чего бы окаянные не хотели.

Что бы они ни делали. Вечно, что бы они ни делали.

Что бы ни было.

Знай, дитя мое, знай, что такое ад.

В этом признак, в этом отличие, в этом разница. Она бесконечна.

Иначе, если бы их муки служили чему–то, они были бы, как мы. Они были бы столь же блаженны, как мы. Они были бы, как Иисус, распятый на кресте. Только мы имеем право быть образом и подобием, быть подражанием Христа; страдать по образу и подобию; в подражание Христу. Они же, несчастные, даже не имеют права быть распятыми на кресте.

Слишком поздно, слишком поздно, после – уже слишком поздно.

Действенно лишь то, что на земле. После – уже не на земле.

Действенны лишь муки на земле, а после – все.

Иначе они не были бы мертвы, они не были бы пропащими, они не были бы прокляты, они не были бы осуждены.

Они были бы такими же людьми, как мы; они были бы живыми, земными; они были бы живыми людьми, какими бывают до Суда Божия. А не после.

Молчание.

Дочь моя, дочь моя, есть много Церквей; в Церкви. Но существует лишь одна Церковь. Лишь одна. Есть много Церквей. Есть церковь воинствующая, Церковь воинов Христовых на земле, к которой принадлежим мы. Есть Церковь страдающая, Церковь грешников в чистилище, причастности к которой мы избежим; если будет на то воля Божия. Есть Церковь торжествующая, Церковь праведников на небесах, о причастности к которой мы должны просить Бога. Если на то будет Его воля. Но нет Церкви адской.

Нет Церкви горящей в геенне огненной.

Это лишено смысла. Это абсурдная выдумка. Это немыслимо.

Все три Церкви – Церкви живые; нет и не может быть Церкви мертвой.

Церковь по сути своей, по природе своей – живая. Она непрерывно приемлет жизнь от Бога, Иисус пообещал ей жизнь вечную. В силу естественных, в силу сверхъестественных причин она – живая. Нет и не может быть Церкви мертвой.

Если бы их муки могли чему–то послужить, чему–нибудь служили, они были бы Церковью, они были бы в Церкви.

Воинствующая, страдающая, торжествующая – все три Церкви живые, нет и не может быть Церкви мертвой.

Молчание.

Есть Церковь воинствующая; к ней принадлежим мы; это Церковь солдат некоей войны; к ней принадлежим мы; все через нее проходят, все через нее прошли; мы знаем, что нам следует в ней делать.

Мы через нее проходим. Все несут в ней службу, определенное время несут службу.

На эту службу нельзя заступить повторно.

Повторно не призывают.

После – одних от других отделяют.

Есть Церковь страдающая, Церковь грешников в чистилище. Мы должны попытаться, мы должны просить Бога о том, чтобы к ней не принадлежать. Таков закон; таков устав. Ради них, ради их блага мы можем, мы должны умножать наши труды, наши молитвы, наши страдания. Наши деяния, если только позволительно позаимствовать это слово у Иисуса Христа. У единственных деяний. У деяний Иисуса Христа. В ней могут быть наши отцы и отцы наших отцов. Их души принадлежат Господу. Трудиться ради них, молиться за них, принимать страдания ради них. Совершать деяния ради них. Таков закон; таков устав. И нет нужды просить нас об этом; нет нужды указывать нам. Ни заставлять нас, ни даже призывать. Это наше побуждение, это наше внутреннее побуждение; это сама наша любовь; это само причастие.

Это внутреннее побуждение, естественное побуждение нашей любви.

Нашей человеческой любви, нашей родственной любви, нашей сыновней любви.

Есть Церковь торжествующая, Церковь праведников на небесах; мы должны постараться попасть туда. И не нужно этого скрывать. Изображать из себя скромников. Мы должны стараться, мы должны просить Бога о том, чтобы к ней принадлежать. Таков закон; таков устав. Общий. Мы должны их молить, а пока мы должны их молить за других и за себя, и незачем этого скрывать, молить их за других, членов Церкви страдающей и Церкви воинствующей, за других, живущих на земле, и за себя, и за других, пребывающих в мире ином, просить их заступничества, просить, чтобы заступились они за всех других и за нас, за всех членов Церкви страдающей и Церкви воинствующей. Чтобы позже быть с ними. Среди них. Чтобы быть с ними и как они. Это не только закон и устав. Это ещё и наше внутреннее побуждение. Это ещё и сама наша любовь. Это ещё и само причастие. Это наше внутреннее побуждение.

Это внутреннее побуждение, естественное побуждение нашей любви. Побуждение нашего милосердия.

Нашей человеческой любви, нашей родственной любви, нашей сыновней любви, нашего милосердия.

Есть еще вот какое различие. И оно – основное. В нем – всё. Те, кто принадлежит к Церкви мучеников, уверены в том, что вступят в торжествующую. Мы же не уверены ни в чем. Потому что мы – до. Абсолютно ни в чем.

Потому что Бог еще ничего не решил о нас. Еще не направил. Не разделил.

Не послал по одной из трех троп. По одному из трех путей. По одной из двух дорог.

Такова суть причастия, такова жизнь трех живых Церквей. Но не существует Церкви мертвой. Не существует Церкви, которая бы не причащалась.

Которая не была бы Церковью, которая, стало быть, не была бы Церковью. Нет Церкви мертвой.

Молчание.

Дитя мое, милая моя девочка, Господь милосердный положил пределы. Нужно трудиться, нужно молиться, нужно страдать, не выходя за положенные Господом пределы. Он приемлет страдания наши в этом мире ради спасения душ, сбившихся 'с пути истинного. Но Он не допустил, чтобы муки адские служили спасению душ; Он не принял бы, ради спасения душ, сбившихся с пути истинного, мук в мире ином. Нет Церкви мертвой.

Жаннетта

Просто:

– Сколько же тогда напрасных страданий.

Госпожа Жервеза

– Бедное, бедное дитя, что ты говоришь.

Жаннетта

– Сколько же в мироздании напрасных мук созданий Божиих.

Госпожа Жервеза

– Дело не в том, чтобы страдать. Если бы дело было лишь в том, чтоб пострадать, кто ни страдал бы. Кто ни страдает.