355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Север Гансовский » Дружба. Выпуск 3 » Текст книги (страница 8)
Дружба. Выпуск 3
  • Текст добавлен: 17 октября 2016, 03:18

Текст книги "Дружба. Выпуск 3"


Автор книги: Север Гансовский


Соавторы: Юрий Никулин,Радий Погодин,Дмитрий Гаврилов,Аделаида Котовщикова,Аркадий Минчковский,Александр Валевский,Вениамин Вахман,Эдуард Шим,Антонина Голубева,Михаил Колосов
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 41 страниц)

– Елизавета Васильевна, я забыла дома свою тетрадь.

– Я верю тебе. Но я не могу тебе верить больше, чем другим. И если я взяла тетради у всех, то должна видеть перед собой и твою…

– Я завтра принесу.

– Не завтра, а сегодня. Если у тебя, как ты говоришь, домашняя работа выполнена.

Едва прозвенел звонок, Оленька бросилась из класса и что было духу побежала домой. Дверь в сени была на замке. Достав из потайного места ключ, Оленька открыла дверь. И сразу на нее дохнул запах яблок, и каких яблок – антоновки! От них так и повеяло Ладогой. Но где яблоки? Не уйдет же она, не попробовав ну хотя бы самого маленького яблочка! Ух ты! Да тут не какая-нибудь корзиночка, а целых два ящика. Оленька взяла яблоко. А может быть, взять пару – угостить Володю? Тогда придется выбрать самое большое. Оленька протянула к ящику руку, но тут же испуганно отпрянула назад и бросилась прочь из сеней. Где мама? Куда она ушла? Пусть она скажет, – откуда у нее эти яблоки? И увидела у калитки мать. Та шла, осторожно неся большую, полную яиц корзину… Оленька крикнула:

– Мама!

– Осторожно, доченька.

– Яблоки и это вот… Откуда?

Оленьке всё стало ясно. Значит, мама согласилась! Согласилась, хотя вчера она просила ее не слушаться дяди Павла.

Она вернулась в школу и в коридоре столкнулась с Елизаветой Васильевной.

– Где тетрадь?

– Тетрадь? – Тетради не было. – Я забыла принести.

– Опять забыла? Утром забыла, днем забыла… А не забыла ли ты, что надо выполнять домашние задания?

– Я забыла! – повторила Оленька.

– Забыла, что нельзя лгать! – продолжала Елизавета Васильевна. – И чтобы ты лучше помнила об этом, я поставлю тебе двойку. Ступай в класс.

В классе шла зоология. Дегтярев сначала объяснял урок, а потом, незадолго до звонка, неожиданно сказал:

– А теперь мне хочется рассказать вам, что я видел на опытной станции. Помните, не так давно между мною и Егором Копыловым возник спор о живой земле.

– Алексей Константинович, вы извините его…

– Белогонов, не перебивай меня. Так вот, ребята, я должен вам сказать, что прав был не я, а Копылов. – И он рассказал всё, что узнал на опытной станции.

Все были ошеломлены неожиданным признанием Алексея Константиновича. Так, значит, прав Копылов? Даже Егорушка чувствовал себя смущенным. Сам Дегтярев вызволил его из беды.

Егорушка торжествующе оглядел класс. Что, здорово получилось? А от него требовали, чтобы он извинился перед Алексеем Константиновичем. Теперь не к чему, раз он прав. И вдруг Егорушка увидел перед собой бледного, с дрожащими губами Белогонова. И не успел Егорушка подумать, что хочет от него Володька, как у парты оказались и другие ребята.

– Извинись, Егор, перед Алексеем Константиновичем. Слышишь? Извинись!

Перед ним плечом к плечу стоял чуть ли не весь класс, и впервые он почувствовал, что самый сильный человек слабее коллектива и что он, Егорка, либо подчинится требованию этого коллектива, либо окончательно потеряет всех своих друзей и товарищей и останется один. Егорушка понимал, что Дегтярев победил его своей прямотой, тем, что, не боясь, признал свою ошибку. Так вот где требуется больше всего смелости! Егорушка вышел из-за парты. И в смелости признать свою ошибку, признать, что он не имел права грубо ответить учителю, он не хотел уступить Алексею Константиновичу. Но прежде чем Копылов успел подойти к столу, Дегтярев остановил его у парты Оленьки и сказал строго, требовательно:

– Если ты понял свою ошибку, то извинись сперва перед Ольгой Дегтяревой. Разве Анисья Олейникова спекулянтка? А Ольга помогала ей спекулировать?

Егорушка стоял, опустив голову. Так, значит, ему предстоит извиниться и перед Ольгой Дегтяревой? Что ж, если быть смелым, то до конца. Он и сам видит, что напрасно обидел Дегтяреву, и если бы не эта история с живой землей, то попрежнему они работали бы рядом на опытном поле. И он ничего не имеет против того, чтобы она была старостой. Если сложить ее шереметевские да ладожские трудодни, то ни у кого больше не будет. Только кто это выдумал все эти извинения? Неужели нельзя просто помириться без «извините», «простите»? Егорушка пересилил себя, поднял голову и откинул назад прядь волос.

– Оля… – Он не договорил.

Она смотрела на него испуганными глазами. Зачем он просит прощения? Ведь ее мать спекулянтка! И сейчас, наверное, вместе с дядей Павлом, нет, не с дядей Павлом, а с Юшкой скупает яблоки, яйца, еще что-нибудь. И класс, ждавший, что же скажет Егорушка, услышал Оленьку.

– Не надо, я не хочу! – закричала она голосом, полным отчаяния, и выбежала в коридор.

29

Всё произошло так неожиданно, что сразу никто ничего не мог понять. Что случилось с Оленькой Дегтяревой, почему она отказалась принять извинение Егорушки? А потом каждый по-своему стал истолковывать ее бегство из класса. Ишь, какая гордая! И зло долго помнит! Даже Зойка, которая никогда не упускала случая насолить мальчишкам, и та признала, что Дегтярева напрасно отказалась помириться с Копыловым. Так или иначе, но все порицали Оленьку. Все, кроме Егорушки. Он видел, какими умоляющими глазами она смотрела на него, в них не было ни злобы, ни гордости.

После урока Алексей Константинович разыскал Оленьку на школьном дворе. Она сидела на скамейке, где обычно, перед тем, как идти на опытный участок, собирались юннаты, и плакала. Он обратил внимание на ее осунувшееся, похудевшее лицо. Уж не больна ли Оленька? Тогда всё, что произошло в классе, легко и просто объяснить. Оленька вытерли кулаком слезы и упрямо сказала:

– Не буду мириться, не хочу!

– Не забывай, что ты пионерка. Почему ты отказываешься быть старостой?

– Не хочу!

– Это не ответ, Оленька. Скажи, что с тобой?

Сказать, что с ней? Нет, никогда и никому она не расскажет о своем позоре, о том, что ее мать спекулянтка, а она, Ольга Дегтярева, дочь спекулянтки. И ни с кем не будет дружить. И не будет старостой.

– Так что же ты молчишь?

– А ей стыдно отвечать! – Оленька не заметила, как подошла Катя. – Расскажи, расскажи, как ты хотела обмануть Елизавету Васильевну.

Оленька в первую минуту даже обрадовалась. Она всё объяснит двойкой по истории, и ни о чем ее больше расспрашивать не будут. Но, взглянув на Катю, она увидела в ее глазах не упрек, нет, и даже не суровое осуждение. Они смотрели на нее с презрением. И тогда Оленька с гордым достоинством ответила:

– Я получила за домашнюю работу двойку, но я не обманывала.

– Ты всё упорствуешь?

– Тетрадь дома! Я ее забыла!

– Ты так же говорила Елизавете Васильевне.

– Я говорила правду.

– Екатерина Ильинична, – вмешался Дегтярев, – сейчас конец перемены, а после уроков, когда мы будем идти мимо Оленькиного дома, она вынесет нам тетрадь…

После занятий Оленька побежала домой, взяла тетрадь и вынесла ее Алексею Константиновичу и Кате. Когда Оленька скрылась за калиткой, Дегтярев спросил Катю.

– Что вы скажете?

– Мне кажется, что всему причиной двойка и чувство обиды на Елизавету Васильевну.

– Вы в этом уверены? Не слишком ли просто? Двойка, обида на директора, но при чем здесь Егорушка? Наоборот, она должна была бы стремиться искать защиту у ребят, их дружбу. Всё это очень странно. А самое странное, нет, – пожалуй, страшное в том, что мы не понимаем, что происходит в душе этой девочки. Мы годами воспитываем ребят, создаем для них всякие опытные участки, вырабатываем их мировоззрение, и вдруг что-то трескается во всей нашей воспитательной постройке. А мы даже не знаем, что треснуло и отчего треснуло. И заметьте, не в слабых звеньях: Егор Копылов, Оленька. Это не Колька Камыш, мечтающий быть птичьим царем!

– Алексей Константинович, но, может быть, всё-таки стоит попросить Елизавету Васильевну зачеркнуть двойку? Ведь Оленька не обманывала…

– Совершенно верно, не обманывала, – согласился Дегтярев. – Но за дважды забытую тетрадь я бы тоже поставил двойку… Уверяю вас, не стоит думать о ней.

О двойке меньше всего думала сама Оленька. Оправдав себя в глазах Дегтярева и Кати, Оленька выбросила из головы забытую тетрадь и думала о том, что действительно ее волновало и заставляло страдать. Она наблюдала за матерью, за каждым ее шагом, за всем, что происходило в доме.

А дома стали появляться какие-то незнакомые люди, обычная тишина сменилась говорливой суетой, в сенях уже пахло не только яблоками, но и чесноком, луком, неведомо откуда взявшимся лавровым листом. Редко проходило утро, чтобы Оленьку не разбудил стук в окно. Тогда сквозь дрему она слышала, как мать вскакивала с кровати, бежала в сени и, разговаривая с кем-то простуженным голосом, возила по полу какие-то тяжелые ящики. Случалось, что ее будили даже ночью. Тогда темный двор прорезывал свет фар автомашины, а в кухне появлялся Юшка. Он разговаривал громко, ничуть не стесняясь, что в чужом доме, и мать всё время останавливала его:

– Тише ты, не кричи, Оленьку разбудишь.

Однажды туманным октябрьским утром Анисья уехала в район. Она вернулась лишь через два дня. Увидев мать, Оленька обрадованно бросилась к ней.

– Мама, где ты пропадала? Я так беспокоилась…

– Задержалась, доченька. Задержалась, ну да не зря. – И, наклонившись к Оленьке, устало улыбнулась. – Две ноченьки не спала.

– Мама, зачем это? Не надо, мама!

– Надоело, Оленька, каждую копейку считать.

– А ты их считаешь, мама, больше, чем раньше. Всё что-то выгадываешь.

– Скоро легче будет, доченька. Дядя Павел поможет.

– Не надо, мама, чтобы он нам помогал! – встревоженно воскликнула Оленька. – Не надо нам чужих денег!

– Чудачка. – Анисья притянула к себе девочку и смущенно взглянула ей в глаза. – Не чужой он нам. Скоро в нашем доме жить будет…

– Разве у него нет своего дома?

– Он будет твоим отцом!

– Отцом? – Оленька вырвалась из рук матери, какую-то минуту смотрела на нее непонимающими, испуганными глазами.

– Не надо, мама, – сказала она тихо, – он чужой.

– Да ты вспомни, вспомни, что говорила…

Но Оленька словно ничего не слышала.

– Я не хочу, чтобы он был мне отцом. Слышишь? Не хочу…

Анисья этого не ожидала. То дядя Павел хорош, то плох. Опять с девчонкой что-то неладное. И, поднявшись, сказала решительно:

– Ступай к себе! Уроки приготовила?

Но прежде чем Оленька вышла, в дверях появилась Юха. Высокая, плоская, как доска, с худощавым лицом, которое пожелтело от какого-то внутреннего недуга, Юха была похожа на монашенку, и это сходство еще более усиливалось оттого, что Юха и в жаркий летний день и в осеннюю непогоду всегда ходила в черной юбке, в такой же кофте и повязывалась черной косынкой. Еще в первые дни приезда в Шереметевку Оленька отметила, что старуха говорила медленно, как бы нехотя, словно боясь, что слова выдадут ее. Глаза у Юхи были навыкат, смотрели на людей зло и остро, но редко кто успевал заметить их выражение, потому что они всегда были потуплены, и от этого Юха казалась смиренной, покорной.

Юха поздоровалась.

– Вернулась?

– Оленька, включи чайник, – сказала мать.

– Всю жизнь не пила и пить не буду это зелье. Деньги-то сполна привезла? – недоверчиво проговорила Юха и, пряча сверток в карман юбки, кивнула на дверь: – Идем, в одно место сведу тебя.

Юха с матерью вышли из дома, Оленька бросилась к окну. В сумерках вечера Юха вся в черном выглядела зловеще. Она словно отняла у нее мать и уводила куда-то в темноту.

Оленька не верила, что Юшка войдет в их дом и в то же время только и думала о том, что это может случиться. Нет, она не допустит, она не хочет, чтобы ее отцом был спекулянт. Как он уговаривал маму, чтобы она ему помогала! И откуда у него деньги? Отец, мать… Нет, если Юшка войдет в их дом, у нее не будет ни отца, ни матери.

В окне послышался стук. Оленька подняла голову и увидела Лукерью Камышеву. Приставив ко лбу руку, та сквозь стекло спросила:

– Мать-то дома? Приехала?

– Вышла куда-то, – ответила Оленька.

– Так я ее подожду.

Оленька открыла дверь, и Лукерья, войдя в кухню, сердито спросила:

– Не говорила Анисья, – далече пошла?

– Нет.

– Носится нивесть где, поди угляди за ней. – И вдруг вскочила с табуретки, словно ее кто-то подхлестнул. – Долго это я буду за свое добро кланяться?

Оленька знала сварливый характер матери Кольки Камыша; ее не удивило, что даже в чужом доме она ругается, и спокойно ответила:

– Тетя Луша, если вам некогда, вы не ждите маму, а когда она вернется, я прибегу и скажу.

– Нет уж, хватит. Вот сяду и буду ждать. Не будет к ночи, ночевать останусь. Но когда дождусь, я ей всё скажу. Я ей покажу, как за нос меня водить да душу мне выматывать…

Оленька решила, что мать забыла вернуть Камышевой взятую на время какую-нибудь сковородку, и сказала, желая поскорее выпроводить скандальную гостью:

– Вы скажите, что мама взяла, я отдам…

– Нашлась отдатчица, – еще больше разъярилась Лукерья. – Что с тебя взять?!

– Тогда возьмите, когда мама придет.

– Как же, держи карман шире, с нее получишь!

Оленька побледнела.

– Вы не смеете! – Голос дрожал и плохо слушался ее.

– Ишь ты, какая защитница! А кому я на той неделе три корзины яблок продала по трешке? А кто моего поросенка на базар возил? Твоя мать – вот кто! Взять взяла, а деньги не отдает! Мало на моем добре нажилась, так еще деньги зажилила.

Этого Оленька стерпеть уж не могла и закричала:

– Неправда это!

– А вот и зажилила, – словно дразня Оленьку, повторила Камышева.

– Слышите? Уходите отсюда!

– А вот и не уйду… – решительно отказалась Колькина мать и, снова присев на табуретку, зло засмеялась. – Ну что ты со мной сделаешь, ну что?

Вдруг Лукерья увидела в руках Оленьки кочергу. А сама Оленька шла на нее спокойно и молча. Камышева вскочила с табуретки, бросилась в сени и закричала: «Спасите, бьют». Никто ее еще не бил. Она сначала забарабанила кулаком в дверь, потом, выбежав на улицу, долго и зло ругалась, стоя у калитки. Дома от нее попало и мужу Никандру и сыну Кольке.

– Ишь, расселись за столом! А до матери и дела нет!

Они действительно играли за столом в шашки, не обращая никакого внимания на Лукерью, потому что давно привыкли к ее ругани.

Анисья вернулась в сумерки. В руках у нее был большой, аккуратно перевязанный сверток. Наконец-то у Оленьки будет новое пальто!

– Получай, дочка! Не очень ли широко в плечах? Не морщит ли в рукавах? Всё-таки на рост куплено.

Оленька стояла неподвижно, словно не видя, что мать держит перед ней пальто.

– В универмаге задержалась, – продолжала, ничего не замечая мать. – А шла обратно, всё думала: вот и у меня с Оленькой есть деньги. А давно ли плакалась, не знала, как будем жить? Только вышло наоборот! Крепче на ноги стала. Дай срок, заживем еще лучше, доченька! Ну-ка надень! Поглядись в зеркало!

Как хотелось Оленьке прервать мать, заставить ее замолчать! Но не всё ли ей равно теперь: молчит мать или говорит о своих деньгах, о своей торговле. В висках стучало. В мыслях было только одно слово: «спекулянтка, спекулянтка»! Больше ни о чем Оленька не могла думать.

И вдруг она выхватила из рук матери пальто, бросила его на пол и закричала:

– Отдай чужие деньги! Всем, всем отдай!

30

Оленька презирала себя. За слабость, нерешительность, трусость. На ее месте Егорушка поступил бы совсем иначе. А она не может. Не может приказать матери: прогони Юшку, не езди с ним по базарам. Были минуты, когда Оленька готова была поделиться своими думами с Катей, но и здесь у нее не хватало решимости. Что будет с ней, когда все узнают, чем занимается ее мать?

Оленьку угнетало, что мать ее спекулирует, а сама она живет на деньги, добытые нечестным путем. Нет, она не может быть старостой опытного поля. И не будет.

Каждое утро, входя в класс, Оленька с замиранием сердца думала: «А вдруг всё стало известным?» Она вглядывалась в лица ребят, наблюдала за их отношением к себе и успокаивалась лишь после того, как убеждалась, что никто ничего не знает о ее матери.

Оленька чувствовала себя одинокой и дома и в школе. В школе они спасалась от дома, а дома – от школы. Но и дома и в школе ей было одинаково тяжело. Она была полна своими переживаниями и нередко на уроке забывала, что сидит в классе, а готовя уроки, она порой не видела перед собой книжку. И произошло то, что неизбежно в таких случаях: посыпались одна за другой плохие отметки. Но если раньше даже тройка была для Оленьки неприятным событием, то теперь она совершенно спокойно клала на учительский стол свой дневник, чтобы унести с собой очередную двойку. Она научилась даже с достоинством и не без гордости получать плохие отметки. Не путалась, не пыталась создать впечатление, что знает урок, нет, она выходила к столу и откровение говорила:

– Я отвечать не буду.

– Ты, может быть, приготовила урок, но забыла, как тетрадь дома? – спросила однажды с усмешкой Елизавета Васильевна.

– Я не выучила урока…

– А то, может быть, сходишь в большую перемену домом? – Елизавета Васильевна оглядела класс. Ребята не смеялись. Никто даже не улыбнулся. Ну что ж, тем хуже для этой девчонки. И ома поставила в журнал единицу.

Это была та самая единица, которую обязательно обсуждают и на классном собрании, и на пионерском сборе, бывает, и на педсовете И, конечно, она обеспокоила Володю Белогонова, Зойку и даже Егорушку Копылова. Друг не друг, а если одноклассник получает единицу, ему надо помочь.

В этот день сразу же после занятий Володя, Зойка и Егорушка пошли на школьный канал, где, по имеющимся у них сведениям, поливальщицы будут учиться заряжать сифоны. Юннаты вышагивали по дороге и взволнованно рассуждали – как помочь Дегтяревой.

– Надо шефство взять над ней, – предлагала Зойка, руководствуясь тем, что в таких случаях рекомендовалось делать в пионерской газете. – У нее с чем плохо? История, алгебра, геометрия, литература…

– По всем предметам сразу не подтянешь, – возразил Володя. – Нужно помочь по таким, где в четверти может быть двойка. И что мы смотрели?

Их догнала Катя.

– Ребята, Алексей Константинович просил передать, что обучение будет на речке.

Когда они повернули обратно, Зойка сказала:

– Екатерина Ильинична, Дегтярева единицу по истории схватила…

– Знаю…

– Надо взять над ней шефство… Мы уж говорили…

– Не знаю, поможет ли это.

Они шли мимо Анисьиного дома, и Володя предложил:

– Давайте зайдем за Дегтяревой. – Он свернул к калитке, заглянул во двор и тут же вышел. – Замок на дверях, – наверное, ушла куда-нибудь…

Оленька знала о предстоящей учебе будущих поливальщиц, и ее тянуло на опытное поле.

Но пойти туда после того, как она отказалась быть старостой, было неудобно. Тогда она решилась на хитрость и подговорила Кольку Камыша ловить в пруду карасей.

Пруд отделялся от канала небольшой плотиной, и отсюда, как на ладони, была видна вся оросительная система опытного школьного участка. Прямо перед глазами лежал, словно серебряный меч, главный магистральный канал, от него трезубцами расходились более узкие хозяйственные каналы, а дальше шли временные оросители. Всё это было так хорошо знакомо Оленьке, что она могла бы пройти от плотины до любой делянки с завязанными глазами. Но сейчас она так смотрела вокруг себя, словно впервые видела орошаемые поля. Они были уже голы, потеряли свою недавнюю красоту и радовали глаз лишь зеленой озимью. Всё же для Оленьки даже такие поля казались необыкновенно прекрасными. Это была потерянная для нее земля.

На опытном участке было тихо и безлюдно. Оленька, взглянув на уровень воды, сразу поняла, что обучение, наверное, перенесли на речку.

Надвинувшаяся было на Шереметевку осенняя непогода неожиданно сменилась теплом. Если бы не голая степь, не разворошенные колхозные огороды да желтая листва кленов и ивы, густо осыпавшая шереметевский сад, то можно было подумать, что вот-вот снова нагрянет лето. В пруду после летних поливов и так осталось мало воды, а тут его сначала проморозило, а потом пригрело, и уровень воды упал ниже последней отметки, оголив глубоко вбитые сваи плотины.

Оставив Камыша ловить карасей, Оленька вышла на речку и направилась вдоль берега к переправе. Едва миновав ее, она увидела у небольшой, прорытой к воде канавки Катю, Егорушку, Володю и Зойку.

Катя окликнула ее. Но Оленька сделала вид, что не расслышала, и, не доходя до канавки, свернула к воде и присела на старую, побрякивающую ржавой цепью лодку. На берегу было тихо, и через реку тянулась золотистая солнечная дорожка. Изредка на солнце набегали облака, и тогда река казалась глубже, и всю ее от берега к берегу покрывала легкая чешуйчатая рябь. Оленька перегнулась через борт лодки и увидела в воде себя, берег и юннатов. А потом она увидела отца Егорушки Семена Ивановича. Он подошел к канавке, весь обвешанный сифонами, и Оленька слышала, как он поздоровался: «Вон сколько вас, мастеров!»

К началу занятий на берегу собралось много народу. Пришли не только будущие поливальщицы, тут были даже доярки, конюхи и скотницы, – одним словом, не мало людей, которые как будто не имели прямого отношения к поливам. Пестрая толпа окружала канаву, рассматривала сифоны; кое-кто уже опускал их в воду и дивился, – как это вода пойдет по трубке вверх через бровку канавы!

– Пойдет, пойдет, не беспокойтесь, – весело посмеивался над скептиками Володя Белогонов. – И не пойти не может, – закон физики.

– А может, он в нашей местности не действителен, – сомневался отец Кольки Камыша. – Никанор Камышев. – Ну, скажем, у нас тяжелая вода.

Сомнения Камышева вызывали улыбку, но всё же и другие не так уж были уверены, что трубы потянут воду. Тут было многое непонятно: и как без напора пойдет вверх вода, и для чего сифон сделан в виде воротцев, и не будет ли так, что вода сначала пойдет по какому-то там закону, а потом возьмет и перестанет.

– А ну, юннаты, покажите, как это выходит у вас! – сказал Копылов и протянул Володе сифон. – Пока инструктор в чайной обедает, ты поучи нас.

Володя взял в руки сифон, заглянул в одно отверстие, потом и другое и сказал, нагнувшись к канавке:

– Самое простое дело. Вот я опускаю сифон в воду, там зажимаю ладонью отверстие, – и еще до того, как он успел вытащить конец трубы из канавы, сказал совершенно уверенно: – и вода пошла!

И вдруг в тишине кто-то разочарованно проговорил:

– А вот и не пошла…

И в следующее мгновение послышался смех.

– Глянь-ка, верно не пошла.

– Вот тебе и закон физики!

Белогонов смутился; но тут же овладел собой.

– Ерунда! Подумаешь! Просто рука соскользнула.

В наступившей тишине Володя повторил зарядку, но вода опять не пошла. Смущенный, совершенно растерянный, он стоял и что-то бормотал в свое оправдание. Он слышал, как кто-то с сочувствием произнес:

– Парню на пианинах играть, а не сифоны заряжать.

К канаве протиснулся Егорушка. Вечно у Володьки не ладится что-нибудь на поливе. Только юннатов позорит.

– А ну, дай-ка я!

– Изловчись, изловчись, главный пионер!

Главный пионер хорошо понимал, что момент наступил весьма ответственный, и быстро проделал всё необходимое для зарядки. Но и у него вода не пошла. Тогда он опустил снова сифон в канаву, однако и на этот раз безрезультатно. Вода никак не хотела идти по трубе. Семен Иванович не выдержал и отобрал у сына сифон:

– Ишь, нашлись учителя!

– Пусть Зойка попробует, – раздались отовсюду женские голоса. – Не привыкать учить мужиков. А ну, Зойка, давай! Покажи им Феклу Ферапонтовну.

Семен Иванович, так же, как и Егорушка, не мог понять, почему не заряжаются сифоны. Но когда Зойку Горшкову постигла та же неудача, что и ее товарищей, он подошел к Кате и сказал:

– Оскандалились ваши пионеры. Выходит, одно дело – школьные деляночки, а другое – колхозное поле…

К реке спускался Дегтярев. Увидев учителя, шереметевцы раздвинулись, дали ему пройти к канаве.

– Еще не началась учеба?

– Ваши мастера себя показать хотели, да оконфузились.

Дегтярев нагнулся, поднял валявшийся у канавы сифон, удивленно взглянул на председателя колхоза:

– И вы хотите, чтобы эти сифоны подали воду?

– Сифоны не плохие. По стандарту сделаны…

– Вот в том-то и дело, что по стандарту, Семен Иванович. Да разве отверстие такого сифона плотно закроет детская рука?

– Это еще хуже, – хмуро проговорил Копылов. – А я крепко рассчитывал на ребят. Помогут колхозу на поливе.

– Ничего не поделаешь, подрастут – помогут!

В эту минуту все услышали взволнованный удивленный голос Петяя:

– Зарядилась! Зарядилась!

Все увидели действующий сифон и были поражены не меньше, чем сам Петяй. Чудеса!

– А ну, Петяй, покажи, как ты зарядил трубку!

Все окружили мальчика. Он взял сифон, окунул его в воду, вытащил один конец. И ничего не получилось. Вода не пошла. И сколько ни силился он повторить зарядку, результат был тот же. А первый сифон продолжал подавать воду, он словно дразнил и подзадоривал ребят.

– Алексей Константинович, ведь можно и с настоящим сифоном управиться, только надо суметь догадаться, как!

– Если можно, то догадаемся, – уверенно отвечал Дегтярев и продолжал выпытывать у Петяя. – Да ты вспомни, как это у тебя получилось.

Петяй хмурил брови, морщил лоб, сопел носом. Ему было обидно: тоже изобретатель! Потерял свое изобретение!

С берега реки Катя и Дегтярев возвращались вместе. Дегтярев сказал:

– Екатерина Ильинична, что будем делать с Ольгой Дегтяревой?

– Двойки и двойки без конца…

– Хуже того, – она стала нелюдимой, бросила общественную работу. Надо вызвать ее на откровенность.

– Может быть, сначала поговорить с матерью?

– Нет, нет, сначала с Ольгой. Мне кажется, что в матери всё дело. Но в чем именно, я сказать не могу.

31

На следующий день, закончив занятия со своими малышами, Катя пришла к семиклассникам на урок географии и попросила Надежду Георгиевну вызвать Дегтяреву.

Оленька встала у карты СССР. Надежда Георгиевна молча перелистала ее дневник… Плохо, очень плохо стала учиться девочка. Начала с пятерок, а дошла до двоек. И по географии отвечает плохо. На прошлой неделе едва вытянула на тройку. Не смогла проехать водным путем из Астрахани в Архангельск, заблудилась в притоках Волги. А девочка способная, любознательная… Так, во всяком случае, казалось в начале года.

– На прошлом уроке я рассказывала вам о реках Сибири. Расскажи, Дегтярева: какие в Сибири самые большие реки, куда они впадают, в чем их значение для страны?

Оленька взглянула на бескрайние, закрашенные зеленой краской просторы Сибири, на ее извилистые реки и, как ей показалось, ощутила их холодное дыхание. Она бы еще могла кое-как перечислить эти реки, даже сказать, куда они впадают, это видно и на карге, но совсем не знает, в чем их значение для страны. Енисей, Ангара, Тобол! Они ничего не говорили ей о себе, они молчали.

Оленька урока не приготовила. Ее ждала уже не тройка, а двойка. И теперь уже двойка в четверти. Это она хорошо понимала. И ей было мучительно стыдно не оттого, что она не знает урока, а что всё это произошло на глазах у Кати. И вдруг, о чудо! Неужели ее пожалела Надежда Георгиевна? А может быть, она хочет проверить, помнит ли Оленька, что проходили раньше? Но, может быть, ей это послышалось, что от нее требуют показать на карте Ладожское озеро и рассказать о нем, – чем оно богато, какие в него впадают реки и какой проходит через него водный путь? Ладога, родная Ладога! Да сама Надежда Георгиевна о тебе знает меньше! Ведь она не была в твоих дремучих лесах, не видела твоей голубой воды, не бродила по твоим каменистым берегам. И Оленька начала отвечать:

– Ладожское озеро расположено между Финским заливом и Онежским озером. В древней Руси через Ладогу пролегал великий водный путь «из варяг в греки».

Оленька говорила о реках, впадающих в Ладожское озеро, о его рыбных богатствах, о лесах, встающих по его берегам. Она упоминала какие-то цифры, сравнивала Ладогу с другими водоемами Европейской части страны, она отвечала, как полагается отвечать урок, коротко и ясно и не вдаваясь в детали, не имеющие отношения к географии. Но именно они-то и волновали ее, были ей особенно близки. Она видела перед собой родной ладожский колхоз, которого не найти на географической карте, зато близкий и дорогой ей колхоз, в котором она жила с бабушкой Савельевной и где за зеленой листвой березовой рощи в большом белокаменном доме осталось ее детство… Ну зачем она уехала из Ладоги?

Оленька отвечала, не чувствуя, что по лицу ее текут слезы, и все слушали ее молча, боясь шелохнуться. А Надежда Георгиевна кивала ей седой головой, подбадривала и мысленно утешала: «Не надо плакать, девочка, – всё будет хорошо». Потом она нагнулась к сидящей у стола Кате и тихо сказала:

– У нее большое горе. Его не вылечишь ни двойками, ни пятерками.

После урока географии Катя задержала Оленьку. В классе никого не было, они сидели за партой, и Катя спросила прямо:

– Ты жалеешь, что уехала из Ладоги? Да? Скажи откровенно…

– Да, – едва слышно ответила Оленька.

– Дядя Павел? – осторожно проговорила Катя. Она слыхала, что Юхов хочет войти в семью Анисьи. Ведь девочка может тяжело переживать предстоящее замужество матери… И всё же для нее было неожиданным, когда Оленька взволнованно встала из-за парты и с ненавистью произнесла:

– Пусть мама его прогонит. Я не могу больше. Я уеду к бабушке. И сквозь слезы, всхлипывая и утирая глаза то платком, то рукой, поведала о всех своих горестях.

Катя не перебивала. Она внимательно слушала рассказ Оленьки и всё время думала: «А не преувеличивает ли девочка? Может быть, никакой спекуляции и нет? Просто не взлюбила Юхова и приписывает ему все грехи».

– Только ты, Катя, никому не говори про маму. Хорошо? Не скажешь?

Катя успокоила Оленьку, оставила ее готовить уроки в классе, а сама направилась к матери девочки. Анисья перебирала в кладовке груши. Маленькие – в одну сторону, большие – в другую. Базарный опыт подсказывал ей, что это лучшее средство выдержать конкуренцию с низкими государственными ценами. В магазинах не сортируют фрукты, а она подберет один к другому, покупатель за одну красоту не пожалеет уплатить дороже. Анисья обрадованно встретила Катю, угостила грушей, провела в комнату. Давно, давно Катенька не была. Ну как там Оленька? Привыкла в школе? Да чего ей беспокоиться? Иль Алексей Константинович в обиду даст!

– А как она дома, тетя Анисья? Довольны ею?

– Не могу пожаловаться, – ответила Анисья Петровна, хотя они видела, что с Оленькой происходит что-то неладное. И разговаривает неохотно, всё больше сидит в своей комнатушке, от нового пальто отказалась…

– Тетя Анисья, а вы интересуетесь ее отметками? Плохо она стали учиться.

– Господи, да неужто плохо? Я ее ладожский табель смотрела – одни четверки да пятерки. С чего бы это ей плохо учиться? Сыта, обута, одета. При матери. Ни в чем отказа нет.

– И всё же плохо она учится, – повторила Катя. – Вы зайдите завтра к Алексею Константиновичу.

– Мне в район с утра ехать!

– Тогда после уроков. Алексей Константинович будет ждать вас в учительской.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю