Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Все повернулись к углу, где сидела Ордынская.

Она забилась туда, как испуганный зверёк, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая, худенькая, она казалась ещё меньше в этом огромном пустом холле. Её плечи мелко дрожали.

Зиновьева отошла от окна и подошла к ней. Остановилась в двух шагах, глядя сверху вниз.

– Чего трясёшься? – голос был холодным, но в нём слышалось что-то похожее на интерес. – Ты же вчера звездой была. Сердце человеку запустила голыми руками. Или что там у тебя было, руками вообще?

Ордынская подняла голову. Её лицо было заплаканным, глаза красные и опухшие.

– Я не знаю, – прошептала она. – Я не знаю, как это вышло. Оно само… Я просто хотела помочь, и оно… оно вырвалось.

– Вырвалось?

– Пожалуйста! – Ордынская вдруг схватила Зиновьеву за руку. Та отшатнулась от неожиданности, но девушка держала крепко. – Пожалуйста, не говорите Разумовскому! А я не знаю как этим управлять! Он решит, что я монстр! Он… он меня выгонит!

– Отпусти.

– Обещайте!

– Я сказала, отпусти.

Зиновьева вырвала руку. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное. Не страх. Скорее… понимание?

– Разумовский не дурак, – сказала она наконец. – Он видел то же, что и все. И если он решит, что ты монстр, значит, так оно и есть. А если нет…

Она не договорила.

Двери аудитории распахнулись.

В холл вошёл Илья Разумовский.

Его шаги гулко отдавались от стен, как удары метронома. Он шёл неторопливо, уверенно, и от этой уверенности у Семёна свело желудок. Так ходят люди, которые уже всё решили. Которые знают, что скажут, и знают, как это изменит чужие жизни.

Все замерли.

Коровин открыл оба глаза и выпрямился в кресле. Тарасов слез с подоконника. Зиновьева отступила от Ордынской, приняв свою обычную надменную позу. Семён перестал метаться и застыл посреди коридора.

Разумовский остановился. Обвёл их взглядом, медленно, внимательно, как полководец осматривает войско перед битвой.

– За мной, – сказал он. – Все.

И вошёл обратно в аудиторию.

* * *

Аудитория была большой и пустой.

Ряды кресел уходили вниз амфитеатром, к сцене, на которой стояла одинокая кафедра. Окна под потолком пропускали серый зимний свет, отчего всё помещение казалось холодным и неуютным.

Я стоял на сцене, глядя на них сверху вниз.

Они расселись в первом ряду, не решаясь занять места дальше. Пятеро. Помятые, уставшие, напуганные. Они смотрели на меня как кролики на удава, ожидая приговора.

– Тяни, тяни, садист, – хихикнул Фырк у меня на плече. – Им полезно понервничать.

Я позволил себе лёгкую улыбку. Едва заметную, самыми уголками губ.

– Вчера, – начал я негромко, но голос разнёсся по пустой аудитории как колокол, – вы показали мне свои слабости.

Зиновьева опустила глаза. Её пальцы снова потянулись к пуговице.

– Брезгливость. Страх. Агрессию. Неумение работать в команде. Неспособность принимать решения. Всё то, что делает лекаря беспомощным перед лицом смерти.

Ордынская сжалась в комок, как будто пытаясь стать невидимой.

– Но.

Я сделал паузу. Долгую, томительную.

– Вы показали и силу. Вы не сбежали. Когда кровь хлестала фонтаном, когда пациенты умирали у вас на руках, когда всё шло к чёрту, вы остались. Вы боролись. Каждый по-своему, но боролись.

Семён поднял голову. В его глазах загорелся слабый огонёк надежды.

– Семён Величко взял скальпель и оперировал аорту, хотя не имел на это права. И спас человека.

Семён сглотнул.

– Глеб Тарасов работал ассистентом так, как будто делал это всю жизнь. Без паники, без лишних вопросов.

Тарасов едва заметно кивнул.

– Александра Зиновьева преодолела своё отвращение и сделала то, что было нужно. Катетер она поставила идеально, между прочим.

Зиновьева подняла глаза. На её лице читалось удивление.

– Захар Коровин в свои годы ассистировал на операции, которая и молодого хирурга в могилу свела бы.

Коровин хмыкнул и пожал плечами.

– А Елена Ордынская…

Девушка вздрогнула, как от удара.

– Елена сделала то, чего не могут даже магистры Гильдии. Она запустила остановившееся сердце силой воли. И держала его, пока я зашивал свищ.

Ордынская смотрела на меня широко раскрытыми глазами. В них стояли слёзы, но это были уже не слёзы страха.

Я выдержал ещё одну паузу. Последнюю.

– Я обещал выбрать двоих лучших из вас.

Тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом.

– Но я передумал.

Кто-то судорожно вздохнул.

– Вы все остаётесь. Все пятеро. Добро пожаловать в Диагностический центр Центральной Муромской больницы.

Секунда абсолютной тишины. А потом всё взорвалось.

Семён издал какой-то странный звук, среднее между смехом и всхлипом, и буквально осел на своё кресло, как будто у него разом подкосились ноги. Ордынская закрыла лицо руками и затряслась, на этот раз от облегчения. Коровин откинулся на спинку и пробормотал что-то вроде: «Ну вот, а ты боялся». Даже Тарасов, невозмутимый как скала Тарасов, позволил себе коротко улыбнуться.

Только Зиновьева осталась неподвижной. Она смотрела на меня, и в её взгляде читался вопрос: «Почему? Почему всех?»

Я ответил на этот вопрос, хотя она его не задала.

– Хватит соплей!

Мой голос хлестнул как удар хлыста. Все вздрогнули и выпрямились.

– Марш в отдел кадров. Оформляйтесь, получайте форму, заполняйте бумажки. Жду вас в ординаторской нового корпуса через час. Мы открываемся.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

За спиной слышались шорохи, скрип кресел, торопливые шаги. Кто-то что-то говорил, кто-то смеялся нервным смехом. Но я уже не слушал.

Дело сделано. Команда собрана. Теперь начинается настоящая работа.

Новый корпус пах краской и новой мебелью. О, этот неповторимый аромат ДСП…

Я шёл по коридору, «наслаждаясь» этим запахом. Свежие стены, блестящий линолеум, новенькое оборудование за стёклами кабинетов. Всё это ещё вчера было чертежами и сметами, а сегодня стало реальностью.

Моей реальностью.

– Разумовский!

Я обернулся на голос.

Барон фон Штальберг шёл мне навстречу, и его широкая улыбка могла осветить весь коридор. Он был в своём обычном дорогом костюме, но галстук ослаблен, а рукава закатаны. в одной руке планшет. Рабочий режим.

– Сказали? – он подошёл ближе, едва сдерживая возбуждение.

– Сказал. Пятеро. Все, кто остался после вчерашнего.

– Отлично! Это правильное решение, Илья. Они лучшие. Остальные бы не выдержали.

– Бюджет потянет? – я поднял бровь. – Я рассчитывал на двоих, а беру пятерых. Это зарплаты, это оборудование, это…

– Потянет, потянет, – барон отмахнулся, как от назойливой мухи. – Деньги не проблема. Проблема была найти людей. А ты их нашёл.

Он развернул экран планшета ко мне. Как-то незаметно мы с ним перешли на «ты». И когда успели?

– Смотри. Штат укомплектован полностью. Медсёстры, звери, а не медсёстры. Выцарапал из Губернского госпиталя, они там до сих пор рыдают. Лаборанты, фанатики своего дела, двое из столицы переехали. Техники, администраторы, даже уборщицы. Всё по высшему разряду.

Он листал списки, и в его глазах горел азарт игрока, который поставил всё на одну карту и выиграл.

– Завтра режем ленточку. Официальное открытие. Пресса, чиновники, всё как положено. Ты готов?

Я посмотрел на него. На этого странного человека, который вложил целое состояние в безумную идею провинциального врача. Который поверил мне, когда не верил никто.

– Всегда готов, – сказал я.

И впервые за долгое время почувствовал, что это правда.

Машина запущена. Теперь остаётся только не дать ей сломаться.

* * *

Коридор перед отделом кадров был тесным и душным.

Пятеро новоиспечённых сотрудников Диагностического центра толпились у окошка, заполняя бесконечные бланки и расписываясь в бесконечных журналах. Бюрократия не знала пощады даже к героям.

Семён стоял чуть в стороне, уставившись в своё заявление о приёме на работу. Буквы расплывались перед глазами, но он продолжал смотреть, не в силах поверить в реальность происходящего.

Он сделал это. Он прошёл. Он теперь часть команды Разумовского.

Глупая улыбка сама собой расползалась по лицу, и он ничего не мог с ней поделать.

В углу Коровин что-то тихо говорил Ордынской. Старик положил ей руку на плечо и склонился к уху, бормоча что-то ласковое и успокаивающее. Она слушала, кивая, и постепенно её плечи переставали дрожать. Дедушка и внучка, иначе не скажешь.

Тарасов и Зиновьева стояли у противоположной стены, о чём-то переговариваясь вполголоса. Их лица были серьёзными, почти хмурыми. Странно, подумал Семён. Только что всех приняли, повод для радости, а эти двое выглядят так, будто на похоронах.

Тарасов отделился от стены и двинулся к Семёну. Подошёл близко, слишком близко, наклонился к самому уху.

– Ну что, коллега, – его голос был тихим и каким-то неприятно вкрадчивым, – мы своего добились. Поздравляю.

– Спасибо, – Семён улыбнулся. – Ты тоже…

– Только вот, – Тарасов не дал ему договорить. Его глаза скользнули в сторону Ордынской. – Некоторые тут лишние. Незаслуженно попали.

Семён нахмурился.

– В смысле?

– В прямом, – Тарасов скривил губы. – Магия. Лекарь должен лечить головой и руками, а не фокусами. А эта… видел, что она вчера вытворяла? Это не магия медицины. Это чертовщина какая-то.

– Она спасла человека.

– Она сделала что-то, чего сама не понимает. Это опасно. Сегодня она сердце запустила, а завтра? Что если завтра она его остановит? Случайно, от испуга, от злости? Твое сердца может также пострадать… Поссоришься с ней и она ненароком – херак!

Семён молчал. Он не знал, что ответить.

– Разумовский зря её взял, – продолжал Тарасов. – Помяни моё слово, она нам ещё проблем доставит. И немало.

Он хлопнул Семёна по плечу, как будто они только что обсудили погоду, и отошёл обратно к Зиновьевой.

Семён остался стоять с бланком в руках.

Он смотрел на Тарасова, потом на Ордынскую. Девушка что-то отвечала Коровину, слабо улыбаясь, и выглядела почти счастливой. Она не знала, что о ней говорят за спиной. Не знала, что внутри команды, которая только что родилась, уже появилась первая трещина.

Семён почувствовал, как по спине пробежал холодок.

Это было неправильно. Всё это было неправильно.

Но он не знал, что с этим делать.

* * *

Переход между корпусами был длинным.

Я шёл расслабленной походкой, позволяя себе несколько минут покоя между суетой утра и суетой вечера. Рядом летел невидимый Фырк, что-то бормоча себе под нос.

– Надо купить еще один томограф, – размышлял я вслух. – Тот, что есть в больнице барахлит на низких разрешениях. И вентиляцию в седьмом кабинете проверить, там тянет из-под двери. И расписание дежурств составить, пока они не передрались…

– Двуногий, – перебил Фырк, – ты когда-нибудь отдыхаешь?

– Когда сплю.

– А когда спишь, тебе снятся пациенты и диагнозы.

– Откуда ты знаешь?

– Ты разговариваешь во сне. Очень познавательно, между прочим. Вчера бормотал что-то про перфузионное давление и коллатеральное кровообращение.

Я хмыкнул. Даже во сне не могу отключиться. Профессиональная деформация.

Телефон в кармане завибрировал.

Я достал его, глянул на экран. Вероника.

– Да?

– Илья! – её голос был странным. Высоким, срывающимся, как будто она не могла решить, плакать ей или смеяться. – Срочно! Папа… приходи! В реанимацию! Быстрее!

– Что случилось? Что с ним?

– Просто приходи! Ты должен это видеть!

Гудки.

Я замер посреди коридора.

Холод разлился по животу, знакомый, липкий холод плохих предчувствий. Сергей Петрович. Реанимация. Срочно.

Он умер? Остановка сердца? Отказ органов?

– Фырк, – я сорвался на бег. – Вперёд. Разведка.

Фамильяр исчез, просочившись сквозь стену.

Я бежал по коридору, расталкивая попадавшихся навстречу людей. Лестница, поворот, ещё один коридор. Ноги несли сами, голова была пуста, только одна мысль билась внутри черепа: «Только не сейчас. Только не так. Вероника этого не переживёт».

Реанимационное отделение. Знакомые двери с кодовым замком. Я набрал код твердыми пальцами, рванул на себя створку.

Фырк вылетел мне навстречу. Его глаза были огромными, как блюдца.

– Двуногий! – его голос звенел от потрясения. – Там такое… Я такого никогда не видел!

– Что⁈ Говори!

– Сам посмотри!

Я ворвался в палату.

И замер на пороге.

Сергей Петрович Орлов, отец Вероники, человек, который ещё вчера «умирал» от черной дыры в голове и полиорганной недостаточности, полусидел в кровати, обложенный подушками. Его лицо было… розовым. Не серым, не землистым, не восковым, а нормальным, здоровым, розовым. На щеках играл румянец. Глаза блестели.

В руках он держал тарелку с кашей и сосредоточенно ел, орудуя ложкой с энтузиазмом голодного человека.

Вероника сидела рядом на стуле. По её щекам текли слёзы, но она улыбалась. Улыбалась так широко и счастливо, как я не видел уже очень давно.

– Илья! – она вскочила, бросилась ко мне, повисла на шее. – Это чудо! Он очнулся утром, сам! Говорит, голодный как волк! Врачи в шоке, они не понимают, они говорят, что такого не бывает, но он же вот, он ест, он живой!

Я машинально обнял её, но смотрел мимо. Смотрел на Сергея Петровича.

Он поднял на меня глаза и улыбнулся. Спокойно, доброжелательно, как улыбаются старые знакомые при встрече.

– А, Илья. Добрый день. Не хотите каши? Вкусная, между прочим. Давно такой не ел.

Я не ответил.

Я смотрел на мониторы у изголовья кровати. На цифры, на кривые, на показатели.

Давление сто двадцать на восемьдесят. Пульс семьдесят два. Сатурация девяносто восемь процентов. Взял лист с анализами которые если верить времени проставленному на них, были сделаны полчаса назад. Креатинин в норме. Билирубин в норме. АЛТ, АСТ, всё в норме.

Идеальные показатели.

Вчера у этого человека сердце едва справлялось. Мы поддерживали его жизнь искусственно, аппаратами и препаратами, и все понимали, что это вопрос времени.

А сегодня он ест кашу.

Чудо? В медицине чудес не бывает. Ткани не регенерируют за ночь. Печень не восстанавливается от желания. Почки не начинают работать, потому что пациенту так захотелось.

Это невозможно. Физически, биологически, магически невозможно.

Глава 3

Я подошёл к кровати, на ходу активируя Сонар. Мир подёрнулся знакомой дымкой энергетических линий.

И я замер.

Там, где ещё недавно зияла чёрная дыра ментального паразита, не было ничего. Ни провала, ни тёмного пятна, ни даже следа. Чистое, ровное свечение здорового мозга.

Это было невозможно.

Ментальный паразит питался сознанием Сергея Петровича. Управлял им. Он оставил после себя выжженную пустошь, рваную рану в энергетической структуре. Когда мы его удалили, на месте твари осталась дыра. Чёрная, пульсирующая, как открытая язва.

Она должна была заживать месяцами. Может, годами. Может, не зажить вообще.

А сейчас её не было.

– Фырк, – позвал я мысленно. – Ты это видишь?

– Вижу, двуногий. И не понимаю.

– Нырни внутрь. Посмотри глубже.

Бурундук соскользнул с моего плеча и просочился сквозь тело Сергея Петровича, как призрак сквозь стену. Я ждал, продолжая улыбаться Веронике и её отцу, хотя внутри всё сжималось от напряжения.

Через минуту Фырк вынырнул обратно. Его мордочка была озадаченной.

– Двуногий… там всё чисто. Совсем чисто. Дыра затянулась. Как будто её и не было никогда.

– Как?

– Не знаю. Но это не магия целителя. Не внешнее воздействие. Ткань затянулась… сама. Изнутри. Словно организм взял и регенерировал то, что регенерировать не может.

Я смотрел на Сергея Петровича, и в моей голове вертелись десятки вопросов без ответов.

Ментальные повреждения не заживают сами. Это аксиома. Мозг, выеденный паразитом, остаётся изуродованным навсегда. Можно компенсировать, можно адаптироваться, но вернуть утраченное нельзя.

А тут…

– Илья! – Сергей Петрович повернулся ко мне с почти детской радостью на лице. – Господин лекарь! Когда меня выпишут? Я себя отлично чувствую! Хочу домой, хочу нормальной еды. Жареной картошки хочу, с луком!

– Папа говорит, что готов хоть завтра, – Вероника смотрела на меня с надеждой. – Правда, Илья? Раз ему так лучше…

Я выдержал паузу.

Что я мог им сказать? Что не понимаю, что происходит? Что выздоровление слишком быстрое, слишком полное, слишком… неправильное? Что в медицине не бывает чудес, а когда они случаются, за ними обычно стоит что-то, чего лучше бы не знать?

– Никакой выписки, – сказал я ровным, спокойным голосом. – Строгий постельный режим. Реанимационное отделение.

– Но почему? – Вероника нахмурилась. – Ему же лучше! Посмотри на него!

– Именно поэтому. Слишком быстрое улучшение требует наблюдения. Нам нужно понять, что именно произошло и почему. Пока мы этого не знаем, рисковать нельзя.

– Да какой риск! – Сергей Петрович махнул рукой. – Я же говорю, здоров как бык!

– Сергей Петрович, – я посмотрел ему в глаза. – Еще вчера вы были в коме. Ваш мозг был повреждён так, что большинство врачей списали бы вас со счетов. А сегодня вы сидите и требуете картошки. Вам не кажется это странным?

Он замолчал. На его лице промелькнула тень сомнения.

– Ну… когда так говоришь…

– Именно. Мы должны разобраться, что с вами произошло. И пока не разберёмся, вы остаётесь здесь. Под присмотром. С мониторингом. Это не обсуждается.

Вероника смотрела на меня, и в её глазах боролись облегчение и тревога.

– Илья… с ним всё будет хорошо?

Я заставил себя улыбнуться.

– Он в сознании, он бодр, он хочет есть. Это хорошие знаки. Но я хочу понять, почему они появились так быстро. Доверься мне, ладно?

Она кивнула. Не до конца убежденная, но готовая положиться на моё слово.

Я вышел из палаты, осторожно прикрыв за собой дверь.

В коридоре остановился, прислонившись к стене.

– Фырк. Ты уверен, что это не внешняя магия?

– Абсолютно. Я бы почувствовал следы. Там ничего нет. Только его собственная энергия.

– Тогда как?

– Не знаю, двуногий. За триста лет я такого не видел. Люди не регенерируют ментальные повреждения. Это как… как если бы у человека отросла отрубленная рука. Само по себе. За одну ночь.

Я потёр переносицу.

Загадка. Ещё одна загадка в коллекцию. Как будто мне их мало.

Кто-то или что-то исцелило Сергея Петровича. Исцелило так, как это невозможно сделать. И я понятия не имел, кто это был и зачем.

– Может, это побочный эффект от уничтожения паразита? – предположил Фырк. – Какой-нибудь откат?

– Откат не лечит. Откат добивает. Нет, тут что-то другое.

– Что?

– Если бы я знал…

Я оттолкнулся от стены и двинулся по коридору.

Ответов не было. Но пока Сергей Петрович жив и здоров, а это было главное. А разгадка… разгадка подождёт. Или найдёт меня сама, как обычно бывает с вещами, которые лучше бы не находить.

– Двуногий, – Фырк догнал меня, усевшись на плечо. – Тебе не кажется, что в последнее время вокруг тебя слишком много странного?

– Кажется.

– И тебя это не беспокоит?

– Беспокоит. Но сейчас меня больше беспокоит команда, которая ждёт решения своей судьбы. Пошли. Загадки никуда не денутся.

Фырк фыркнул, но промолчал.

Я шёл по коридору реанимации быстрым шагом, мысленно составляя список дел на день. Команда, открытие центра, оборудование, расписание дежурств… Голова гудела от количества задач, которые нужно было решить в ближайшие часы.

– Разумовский!

Знакомый голос заставил меня остановиться.

Артём Воронов стоял у окна, привалившись плечом к подоконнику. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, человек, с которым мы вместе прошли огонь и воду.

Выглядел он… неважно. Мешки под глазами, серое лицо, потухший взгляд. Рутина сжирала его заживо, это было видно невооружённым глазом.

– Артём. – Я подошёл ближе. – Ты как будто не спал неделю.

– Две, – он криво усмехнулся. – Ночные дежурства, экстренные кесаревы, плановые операции. Всё как обычно. Конвейер.

– Звучит весело.

– Звучит как болото, в котором я медленно тону.

Он отлепился от подоконника и встал передо мной. В его глазах появилось что-то похожее на отчаяние.

– Илья, забери меня к себе в Центр. Я серьёзно. Я здесь закисаю. Каждый день одно и то же, одни и те же процедуры, одни и те же проблемы. А у тебя там движуха, настоящая работа, интересные случаи. Мне нужно это, понимаешь? Нужно, чтобы мозги не превратились в кашу.

Я смотрел на него, и внутри разгоралась искра надежды. Артём был не просто хорошим анестезиологом. Он был лучшим. С ним можно было идти на любую операцию, зная, что пациент не умрёт от наркоза, что бы ни случилось.

Мне такой человек был нужен как воздух.

– Ты говорил с Кобрук?

Артём скривился, будто съел лимон.

– Говорил. Она отказала. Сказала, что работать некому, а я слишком ценный кадр, чтобы мной разбрасываться.

– Понятно.

Я положил руку ему на плечо. Крепко, уверенно.

– Собирай вещи. Я решу вопрос с Анной Витальевной.

– Илья, она меня и слушать не стала…

– Тебя не стала. Меня выслушает. Ты мне нужен, Артём. И я тебя получу.

Он посмотрел на меня с сомнением, но в его глазах уже загорелся огонёк надежды.

– Ты уверен?

– Когда я был не уверен?

Артём фыркнул.

– Никогда. И все всегда выходило по-твоему.

– Вот именно. Жди новостей.

Я хлопнул его по плечу и двинулся дальше по коридору. Впереди ждал разговор с Кобрук, и я уже прокручивал в голове возможные аргументы.

Артём был прав. У меня там движуха. И эта движуха требовала лучших людей.

* * *

Ординаторская Диагностического центра блестела новизной.

Просторное помещение с большими окнами, современные столы, удобные кресла, кофемашина в углу. Всё новенькое, блестящее, ещё не обжитое. Идеальное рабочее пространство для идеальной команды.

Только вот команда была далека от идеала.

Четверо сотрудников расположились по углам комнаты, как боксёры перед боем. Чай стыл в чашках, никто не разговаривал. Воздух был густым от невысказанного напряжения.

Александра Зиновьева сидела у окна, прямая как струна, и листала какой-то медицинский журнал. Её лицо было непроницаемым, но пальцы слишком быстро переворачивали страницы. Она не читала, только делала вид.

Глеб Тарасов устроился рядом с ней, развалившись в кресле. Он держал чашку чая обеими руками и смотрел в стену с выражением человека, который терпеливо ждёт чего-то интересного.

Старик Коровин занял место у кофемашины. Он уже успел разобраться с техникой и теперь наслаждался свежесваренным напитком, шумно отхлёбывая и причмокивая.

А Елена Ордынская сидела отдельно. В самом дальнем углу, за маленьким столиком, как будто стараясь занять как можно меньше места. Она сжимала в руках пустую чашку и смотрела в пол.

Тишина давила на уши.

– Можно… – голос Ордынской был еле слышным, почти шёпотом. – Можно передать сахар? Пожалуйста.

Сахарница стояла на другом конце комнаты, возле Зиновьевой.

Зиновьева не пошевелилась. Даже не подняла глаз от журнала.

– Интересная статья, – сказала она, обращаясь к Тарасову. – Про новые методы диагностики аутоиммунных заболеваний. Хочешь почитать?

– Давай, – Тарасов протянул руку за журналом. – Люблю перед работой почитать умные книжки. Настраивает на нужный лад.

Ордынская сжалась ещё сильнее. Её щёки вспыхнули.

– Я просто… сахар…

Никакой реакции. Зиновьева и Тарасов продолжали обсуждать статью, как будто в комнате больше никого не было.

Коровин со вздохом поставил свою чашку. Кряхтя, поднялся с кресла, прошаркал через всю комнату, взял сахарницу и поставил её перед Ордынской.

– На, деточка. Сыпь, не жалей.

– Спасибо, – прошептала она, не поднимая глаз.

Зиновьева наконец оторвалась от журнала. Её взгляд скользнул по Ордынской, потом по Коровину.

– Молодая, здоровая, – бросила она в воздух, ни к кому конкретно не обращаясь. – А стариков гоняет. Никакого уважения к возрасту.

Ордынская залилась краской до корней волос. Её плечи затряслись, но она не произнесла ни слова. Только вжала голову в плечи, как будто пытаясь стать невидимой.

Коровин покачал головой.

– Эх, молодёжь, – пробормотал он, возвращаясь к своему креслу. – Не успели познакомиться, уже грызётесь. Что ж вы за люди такие…

Тарасов усмехнулся и отхлебнул остывший чай.

Зиновьева вернулась к журналу.

А Ордынская сидела неподвижно, уставившись на сахарницу, которая ей больше была не нужна.

* * *

Коридор административного корпуса гудел обычной дневной суетой.

Семён Величко шёл пружинистым шагом, едва сдерживая улыбку. Заявление о переводе в Диагностический центр лежало в кармане, подписанное и заверенное всеми необходимыми печатями. Он сделал это. Он теперь часть команды Разумовского.

Мама бы гордилась. Хотя нет, мама бы сказала, что он мог бы выбрать что-то поспокойнее. Но мама не видела, как он вчера держал аорту голой рукой. Мама не знала, каково это, когда чужая жизнь пульсирует под твоими пальцами.

Он свернул за угол и услышал голоса.

Один принадлежал мужчине, раздражённому и снисходительному. Второй был женским, тихим и отчаянным.

– Милочка, я вам в третий раз повторяю! – мужчина в белом халате с бейджем невролога стоял перед молодой девушкой, размахивая какими-то бумагами. Его фамилии Семен не знал. – У вас анализы в норме. ЭМГ в норме. МРТ в норме. Это не неврология, это истерика перед конкурсом. Попейте валерьянки, примите тёплую ванну и не отнимайте время у больных людей!

– Но я не выдумываю! – девушка была молодой, лет двадцати пяти, с тёмными волосами, собранными в тугой хвост. За спиной у неё висел футляр характерной формы. Скрипка. – Мои пальцы… они сами… я не контролирую…

– Стресс, дорогая моя. Банальный стресс. Вы музыкант, у вас конкурс на носу, нервы шалят. Это нормально. А теперь, извините, у меня приём.

Невролог развернулся и зашагал прочь, оставив девушку посреди коридора.

Она стояла неподвижно, прижимая к груди какие-то бумаги. Её плечи дрожали. Потом она подняла руки, посмотрела на них, и Семён увидел, что пальцы действительно дрожат. Мелко, почти незаметно, но дрожат.

Девушка всхлипнула.

Семён помедлил. Это было не его дело. У него была куча других забот. Нужно было идти в центр, налаживать отношения с командой, разбираться с новым местом работы.

Но что-то не давало ему пройти мимо.

Может, это был профессиональный инстинкт, который в нём проснулся вчера, когда он взял скальпель и сделал операцию, которую никогда раньше не делал. Может, простое человеческое сочувствие к чужому горю. А может, он просто вспомнил слова Ильи: «Хороший лекарь видит пациента там, где другие видят симулянта».

Он подошёл к девушке.

– Эй. Вы в порядке?

Она подняла на него заплаканные глаза. Большие, тёмные, полные отчаяния.

– Нет, – прошептала она. – Нет, я не в порядке. Никто мне не верит. Говорят, я выдумываю, что это нервы, что нужно просто успокоиться. Но я же чувствую! Чувствую, что что-то не так!

Семён посмотрел на её руки. На тонкие пальцы музыканта, которые слегка подрагивали.

– Когда это началось?

– Месяц назад. Сначала просто подёргивания. Потом хуже. Иногда пальцы… они как будто живут своей жизнью. Делают то, что я не хочу. Во время репетиций это… это ужасно.

– А лекари?

– Была у троих. Все говорят одно и тоже: анализы в норме, значит, я здорова. Но я же не здорова! Я это знаю!

Семён кивнул. Он не был неврологом. Он вообще ещё вчера был обычным подмастерьем-ординатором, который боялся собственной тени. Но кое-что он уже понял: если все анализы в норме, а пациент жалуется, значит, нужно искать глубже. Значит, смотрят не туда.

– Вам здесь не помогут, – сказал он. – Пойдёмте со мной. Я знаю того, кто разберётся.

Девушка посмотрела на него с недоверием и надеждой одновременно.

– Кто вы?

– Семён Величко. Лекарь Диагностического центра. – Он произнёс это с гордостью, которую сам от себя не ожидал. – А вас как зовут?

– Инга. Инга Загорская.

– Очень приятно, Инга. Идёмте. Обещаю, вас хотя бы выслушают.

* * *

Кабинет главврача пах кофе и сигаретами. Как обычно.

Анна Витальевна Кобрук сидела за своим массивным столом, заваленным бумагами и папками. Напротив неё, в гостевом кресле, расположился барон фон Штальберг со своей обычной самодовольной улыбкой.

Когда я вошёл, они оба замолчали. Слишком резко, слишком синхронно. Кобрук машинально отодвинула какие-то документы в сторону, прикрыв их локтем.

– Двуногий, – голос Фырка зазвучал в моей голове, – они что-то мутят. Ауры дёрганые, как у нашкодивших детей.

Я принял информацию к сведению, но виду не подал. Сейчас меня интересовало другое.

– Анна Витальевна. Барон. Не помешал?

– Нет, что вы, – Кобрук изобразила радушную улыбку. – Мы как раз закончили. Чем могу помочь, Илья Григорьевич?

– Артём Воронов. Мне нужен его перевод в Диагностический центр.

Улыбка Кобрук застыла, как маска.

– Воронов? Наш анестезиолог?

– Он самый.

– Это исключено.

Она произнесла это таким тоном, каким обычно ставят точку в разговоре. Финал, занавес, обсуждению не подлежит.

Я не двинулся с места.

– Почему?

– Потому что у меня кадровый голод! – Кобрук хлопнула ладонью по столу. – Воронов – один из лучших, на нём держится половина операционного блока! Если я его отдам, кто будет работать? Вы у меня уже всех забрали, Разумовский! Сначала сами ушли, потом Величко переманили, теперь ещё и анестезиолога хотите! Кто лечить будет?

– Нам нужен лучший анестезиолог, – вмешался Штальберг. Его голос был спокойным и деловым. – Диагностический центр должен иметь статус. А статус обеспечивают кадры. Воронов именно тот человек, который нам нужен.

Кобрук перевела взгляд на него.

– Барон, вы с ума сошли? Я понимаю, деньги решают многое, но не всё! Я не могу оставить больницу без ключевых специалистов только потому, что вам так захотелось!

– Империя большая, – Штальберг пожал плечами. – Наймёте кого-нибудь.

– Легко вам говорить!

– Мне всегда легко говорить, когда я знаю, что прав.

Они сверлили друг друга взглядами, и воздух в кабинете, казалось, потрескивал от напряжения.

Я выждал момент и вступил в игру.

– Анна Витальевна. Давайте искать компромисс.

Она повернулась ко мне с выражением человека, которому предлагают обсудить условия капитуляции.

– Какой ещё компромисс?

– Полставки здесь, полставки у нас. Воронов будет работать в обоих местах. Плюс он возьмёт на себя обучение интернов больницы. Вы получаете опытного наставника, мы получаем нужного специалиста. Все в выигрыше.

Кобрук нахмурилась. Я видел, как в её голове крутятся шестерёнки, взвешивая за и против.

– А если экстренная операция? В обоих местах одновременно?

– Составим график так, чтобы исключить накладки. У вас есть другие анестезиологи, не такие опытные, но способные. Воронов будет их курировать, подтягивать до своего уровня. Через год у вас будет не один хороший специалист, а три.

– Через год… – она побарабанила пальцами по столу. – Через год Воронов может уйти к вам полностью.

– Может. Но к тому моменту у вас будут люди, которые его заменят. Это лучше, чем потерять его сейчас без всякой компенсации.

Штальберг откинулся в кресле и с интересом наблюдал за нашим диалогом. На его губах играла довольная улыбка. Он явно наслаждался спектаклем.

Кобрук молчала. Думала. Взвешивала.