Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Денис Грач перечитывал черновик рапорта уже в третий раз.

Не потому что сомневался в формулировках – они были безупречны. Каждое слово выверено, каждая запятая выстрадана, каждый пункт подкреплён ссылкой на соответствующий параграф Устава Гильдии Целителей. Нет, он перечитывал потому, что ему нравилось, как это звучит. Как отдаётся эхом в голове. Как стук молотка судьи, выносящего приговор.

«…грубое нарушение статьи 47.3 Устава Гильдии Целителей Российской Империи о порядке оказания экстренной хирургической помощи… проведение оперативного вмешательства лицом, не имеющим соответствующей квалификации и допуска… отсутствие документально подтверждённого согласия пациента или его законного представителя… превышение должностных полномочий…»

Денис откинулся на спинку кресла и позволил себе улыбнуться. Он давно разучился улыбаться по-настоящему, но уголки губ всё же дрогнули, приподнялись на пару миллиметров. Этого было более чем достаточно.

Временный кабинет, который ему выделили для работы, оставлял желать лучшего. Бывшая подсобка, наспех переоборудованная в рабочее место.

Финансовая смета лежала рядом с рапортом – отдельная папка. Денис погладил её корешок кончиками пальцев, как музыкант гладит любимый инструмент перед концертом.

Двести тысяч рублей. Двести тысяч, потраченных на бомжиху без страховки и документов, без единого шанса когда-либо вернуть эти деньги в кассу больницы.

Эндопротез – сто двадцать тысяч.

Расходные материалы – тридцать пять

Койко-дни в реанимации – двадцать тысяч и ещё набежит. Работа операционной бригады, анестезиологическое пособие, лабораторные исследования, медикаменты…

Цифры складывались в симфонию. В обвинительное заключение, от которого невозможно отвертеться.

Нецелевое расходование средств государственного медицинского учреждения. Статья 312 Финансового кодекса Империи. До трёх лет исправительных работ с лишением права заниматься медицинской деятельностью. Или штраф в размере потраченной суммы с конфискацией имущества. Или и то, и другое вместе, если судья окажется в плохом настроении.

Денис представил себе лицо Величко, когда тот узнает о приговоре. Представил, как побледнеют его щёки, задрожат губы и в глазах появится тот особенный блеск человека, который понял, что всё кончено. Мечты разбились, карьера, ради которой он так старался, превратилась в пыль.

Приятное зрелище. Очень приятное.

Он не считал себя злодеем. Боже упаси. Злодеи – это те, кто нарушает правила ради собственной выгоды. А он, Денис Грач, правила защищал. Он был санитаром леса, вычищающим гниль сентиментальности из благородного тела медицины.

Он был хирургом, удаляющим опухоль романтизма из здорового организма системы. Он был… да, именно так… он был иммунной системой, которая находит и уничтожает чужеродные элементы.

Кто-то должен был это делать.

Величко. Семён Величко.

При одной мысли об этом имени Денис почувствовал, как сжимаются челюсти.

Он видел таких, как Величко, сотни раз за свою карьеру. Видел и ненавидел каждого из них.

Восторженные щенки с горящими глазами. Птенцы, которые выпали из гнезда и думают, что умеют летать. Они приходят в медицину «спасать людей». Они верят, что достаточно быть добрым и старательным, и мир станет лучше. Они не понимают, что мир устроен иначе. Что доброта без силы – это слабость. Что старание без ума – это суета. Что благие намерения без расчёта – это путь в ад.

Величко был таким же как этот…. Разумовский! Нужно было показательно уничтожить их обоих. Не из личной неприязни – хотя и она, безусловно, присутствовала, чего уж там скрывать – а в назидание другим. В качестве примера и предупреждения.

Чтобы каждый интерн, каждый ординатор, каждый молодой лекарь в этой чёртовой больнице знал: есть границы, которые нельзя переступать.

Денис потянулся за яблоком, лежавшим на краю стола. Антоновка, зелёная, с лёгким румянцем на боку. Он всегда носил с собой яблоки. Привычка с детства, когда мать… Впрочем, неважно. Не о матери сейчас речь.

Он откусил, медленно прожевал, наслаждаясь хрустом и кисло-сладким вкусом. Сок потёк по подбородку, и Денис машинально вытер его тыльной стороной ладони. Неэлегантно, но кто здесь видит?

А Разумовский…

Илья Разумовский. Гений диагностики. Любимец Шаповалова. Восходящая звезда муромской медицины. Человек, о котором говорят шёпотом, с придыханием, как о каком-нибудь святом или пророке.

Денис откусил ещё кусок яблока, и на этот раз его зубы впились в мякоть с особенной силой. Как будто это была чья-то плоть. Как будто он впивался не в яблоко, а в горло врага.

Чушь. Всё это было чушь.

Денис не верил в гениев. За свою карьеру он повидал достаточно «гениев», чтобы знать им цену. Все они оказывались либо шарлатанами, либо везунчиками, либо просто людьми, которые умели пускать пыль в глаза. Настоящего таланта в мире было мало. Ничтожно мало и уж точно он не водился в провинциальных больницах вроде этой.

Разумовский был везунчиком. Человеком, который оказался в нужном месте в нужное время. Который умел производить впечатление. Который, возможно, знал какие-то секреты Кобрук и использовал их для шантажа. Или спал с ней. Или и то, и другое.

Денис усмехнулся, представив эту картину. Кобрук – сухая, властная, с вечно поджатыми губами, и Разумовский… Впрочем, нет. Отвратительная картина. Лучше не думать об этом.

Но как бы то ни было, сейчас… сейчас Денис покажет ему, что такое настоящая сила.

Разумовский может сколько угодно ставить свои красивые диагнозы и спасать безнадёжных пациентов. Может сколько угодно собирать вокруг себя преданных учеников и восторженных поклонников. Но когда Гильдия получит этот рапорт и финансовая инспекция увидит эту смету, когда дело дойдёт до суда – все его диагнозы, все его спасения, вся его слава не будут стоить ломаного гроша.

Потому что закон есть закон. И никто – никто! – не стоит выше закона.

Мысли Дениса скользнули глубже. Туда, куда он старался не заглядывать слишком часто. Туда, где жила боль, которую он не признавал болью. Там пряталась обида, которую он не называл обидой.

Отец.

Игорь Степанович Шаповалов. Заведующий хирургическим отделением. Мастер-целитель высшей категории. Человек, чьё имя произносили с уважением даже враги. Он должен был стать для Дениса примером, наставником, опорой. Человек, который должен был научить его всему, что знал сам. И самое главное – гордиться им, верить в него, поддерживать его.

Человек, который вместо этого…

Денис с силой откусил ещё кусок яблока. Челюсти сжались так, что заныли зубы. Сок брызнул в стороны, попал на рапорт, оставив маленькое пятнышко на белой бумаге.

Чёрт.

Он промокнул пятно рукавом, но только размазал его. Теперь на рапорте красовался мокрый след размером с монету. Придётся перепечатывать.

Или нет. Пусть остаётся. Пусть они видят, что он человек, а не машина. Что он ест, пьёт, роняет капли сока на документы. Что он живой.

Хотя иногда ему казалось, что это не так.

Отец выбрал других. Выбрал своих драгоценных учеников. Выбрал Разумовского, в котором видел «себя в молодости». Выбрал Величко, в котором видел «будущее имперской медицины». Выбрал всю эту свору преданных щенков, которые смотрели на него с обожанием и ловили каждое слово.

А родному сыну… родному сыну достались холодные взгляды и вечное разочарование. Скупые похвалы и обильная критика. Формальные поздравления с днём рождения и молчание в ответ на попытки поговорить.

«Ты мог бы стать хорошим лекарем, Денис. Если бы не твой характер».

Эти слова. Эти чёртовы слова. Они до сих пор жгли, как кислота.

Как будто характер – это недостаток. А принципиальность – это порок. Как будто требовательность к себе и другим – это преступление.

Отец никогда не понимал его. Никогда не пытался понять. Для него Денис всегда был разочарованием. Неудачной копией. Бракованным изделием, которое не оправдало ожиданий. Сыном, которого стыдно представлять коллегам. Наследником, который не унаследовал ничего важного.

Что ж.

Денис доел яблоко и швырнул огрызок в мусорную корзину. Попал. Конечно, попал. Он редко промахивался. В чём-либо.

Теперь он покажет отцу, кто на самом деле был прав. Покажет, что его драгоценные ученики – не более чем сентиментальные дураки, которые нарушают закон ради красивых жестов и громких слов. Покажет, что система, которую отец всегда презирал, – эта бюрократическая машина, бесконечные протоколы и параграфы – сильнее любого «призвания» и «лекарского долга». Сильнее всего, во что верил отец.

Удар по Величко – это удар по Разумовскому.

Удар по Разумовскому – это удар по отцу. По его идеалам.

По его умению разбираться в людях и его вере в то, что «хороший лекарь важнее хорошего протокола».

И когда дело будет закрыто, а виновные будут наказаны. Отец увидит, как рушатся карьеры его любимчиков и горят их мечты, как превращается в пыль всё, во что они верили…

Денис не знал, что именно он почувствует в этот момент. Удовлетворение? Торжество? Радость победителя?

Неважно. Главное – сделать. Главное – победить и доказать.

А что будет потом… потом разберёмся.

Стук в дверь прервал его размышления.

Три коротких удара. Уверенных, но не наглых.

Денис быстро убрал рапорт в папку, спрятал папку в ящик стола. Придал лицу выражение скучающего равнодушия – маску, которую он носил так часто, что она почти срослась с кожей. Откинулся в кресле, скрестил руки на груди.

– Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появился Разумовский.

Денис готовился ко многому. Продумал десятки сценариев, сотни вариантов развития событий, тысячи возможных реплик и ответов на них.

Он ждал агрессии. Криков. Угроз. «Я тебя уничтожу». «Ты за это ответишь». «Ты не знаешь, с кем связался». Стандартный набор человека, загнанного в угол. Денис знал, как отвечать на такое. Холодно, спокойно, с лёгкой насмешкой. Дать противнику выплеснуть эмоции, а потом добить фактами.

Или наоборот – мольбы. Попытки договориться. «Давай решим это по-хорошему». «Что тебе нужно?». «Назови свою цену». Тоже стандартный набор, только для другого типа людей. Денис знал, как отвечать и на такое. С показным сочувствием, которое ничего не значило.

Но Разумовский не кричал и не молил.

Он стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрел на Дениса с выражением… с каким выражением? Денис не мог его определить. Не агрессия, не страх, не отчаяние. Что-то другое. Что-то, чему он не знал названия.

Разумовский выглядел спокойным.

Не напряжённо-спокойным, как человек, который сдерживает эмоции из последних сил. А просто спокойным. Расслабленным. Как человек, который пришёл обсудить погоду или расписание дежурств. Как человек, у которого нет ни единой проблемы в жизни.

Это было… странно. Неправильно. И… тревожно.

– Денис Александрович, – Разумовский кивнул с вежливостью, которая показалась Денису почти оскорбительной. – Не помешал?

– Чего тебе?

Грубо. Слишком грубо. Денис мысленно выругался. Нельзя показывать, что противник его беспокоит. Нельзя давать ему это преимущество.

Но Разумовский, похоже, не заметил грубости. Или сделал вид, что не заметил.

– Хотел попросить об услуге, – сказал он всё тем же спокойным, ровным голосом.

Вот оно. Сейчас начнётся. Сейчас посыплются предложения, обещания, посулы. «Давай договоримся». «Я могу быть полезен». «У меня есть связи».

Денис приготовился к отказу. Приготовился насладиться разочарованием в глазах противника.

– Какой именно?

– Перед тем как ты отправишь жалобу в Гильдию, – Разумовский чуть наклонил голову, – я бы хотел провести финальное освидетельствование пациентки. С твоим участием, разумеется. Как аудитора.

Денис моргнул.

Это было… неожиданно. Это было не по сценарию. Это было…

– Зачем? – спросил он, не сумев скрыть удивления.

– Протокол, – Разумовский пожал плечами. – Финальный осмотр пациента в присутствии аудитора перед закрытием дела. Стандартная процедура. Ты же любишь, когда всё по правилам?

Денис не нашёлся с ответом. В словах Разумовского была логика. Раздражающая, неудобная, но неопровержимая логика.

И тогда он понял.

Разумовский хочет привести его к койке умирающей старухи. Показать бедную больную женщину, измученную болезнью и судьбой. Рассказать душещипательную историю о том, как она попала на улицу, как страдала и мечтала о помощи. Попытаться надавить на жалость, разбудить совесть, вызвать сочувствие.

Наивно.

Денис позволил себе усмехнуться. Не широко, но достаточно, чтобы Разумовский понял: его манёвр раскрыт.

– Хочешь, чтобы я прослезился над её подушкой? – спросил Денис, не скрывая насмешки. – Проникся состраданием и передумал?

– Хочу, чтобы всё было по протоколу, – Разумовский снова пожал плечами. – Ты же сам говоришь: документы должны быть безупречны. Финальный осмотр – часть процедуры. Если его не будет, кто-нибудь может придраться.

Денис помедлил.

Ловушка, возможно. Даже наверняка. Разумовский что-то задумал, это очевидно. Но что именно?

Показать умирающую старуху? Бессмысленно. Денис видел достаточно умирающих, чтобы выработать иммунитет. Они его не трогали. Не волновали. Были просто… объектами. Единицами статистики. Пунктами в отчётах.

Попытаться что-то подстроить? Сфальсифицировать документы? Изменить историю болезни? Глупо. Денис уже сделал копии всех бумаг. Любая фальсификация будет мгновенно раскрыта.

Тогда что?

Денис не знал. И это его раздражало. Он привык контролировать ситуацию. Привык видеть на три хода вперёд. Привык знать, что задумал противник, ещё до того, как тот сам это осознал.

Но сейчас… сейчас он не понимал. И это было неприятно.

Впрочем, какая разница? Пусть Разумовский думает, что его план работает. Пусть ведёт к этой старухе, показывает, рассказывает. Денис посмотрит, послушает, покивает – и уйдёт. Ничего не изменится. Факты останутся фактами.

А потом, когда Разумовский поймёт, что его манёвр провалился и в его глазах появится разочарование с отчаянием – вот тогда Денис насладится моментом. По-настоящему насладится.

– Ладно, – он встал, демонстративно отряхивая халат. – Пойдём посмотрим на твою подопечную. Но предупреждаю сразу: никакие слёзы и причитания не изменят фактов. Закон есть закон.

– Разумеется, – кивнул Разумовский. – Закон есть закон.

И в этом согласии Денису послышалось что-то странное. Какой-то подтекст. Как будто нотка не вписывалась в общую мелодию.

Но он отмахнулся от этого ощущения и двинулся к двери.

Что бы там ни задумал Разумовский – это не сработает.

Факты на стороне Дениса. Документы на его стороне. Закон на его стороне.

А против этого бессильны любые фокусы.

* * *

Палата интенсивной терапии встретила нас привычной симфонией звуков.

Писк кардиомонитора – размеренный, монотонный, как метроном, отсчитывающий секунды чужой жизни. Шипение аппарата ИВЛ – вдох, пауза, выдох, вдох, пауза, выдох – механическое дыхание, заменяющее человеческое. Тихое гудение инфузоматов, капля за каплей вливающих в вены лекарства. Где-то в углу журчала вода в увлажнителе воздуха. Под потолком едва слышно гудели лампы.

Я остановился у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку. Шторы были задёрнуты, потому что яркий свет вреден для пациентов в таком состоянии. И только настольная лампа у поста медсестры давала тусклое, желтоватое освещение.

Грач вошёл следом. Я слышал, как он морщит нос, а его шаги замедляются. Ему здесь не нравилось. Это было видно по всему – по напряжённым плечам, поджатым губам и по тому, как он старался дышать ртом, а не носом.

Забавно. Человек, который строит карьеру в медицине не выносит запаха реанимации.

Впрочем, чему удивляться? Грач давно перестал быть лекарем.

– Двуногий, – голос Фырка раздался в моей голове. Фамильяр материализовался на спинке ближайшей кровати. Его синяя шёрстка топорщилась, хвост нервно подрагивал. – Он трусит. Пытается скрыть, но я вижу. Аура дёргается, как у кота перед прыжком. Или как у мыши перед тем, как её съедят.

Интересно. Значит, не так уж он уверен в себе, как хочет показать.

Хорошо. Очень хорошо.

Настасья Андреевна лежала на кровати в дальнем углу палаты. Третья койка от окна, возле поста наблюдения. Стандартное место для самых тяжёлых, чтобы медсестра могла следить, не вставая с кресла.

Я подошёл ближе, и с каждым шагом картина становилась всё отчётливее.

Она была опутана проводами и трубками, как муха паутиной. Интубационная трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к щекам – белая полоска на серой коже, словно кто-то грубо заклеил ей рот, чтобы не кричала.

Центральный венозный катетер в яремной вене – три порта, три цветных колпачка, три тонких шланга, уходящих к капельницам. Артериальная линия в лучевой артерии для постоянного мониторинга давления.

Датчик сатурации на указательном пальце левой руки, красный огонёк которого мигал в такт пульсу. Назогастральный зонд в носу – для питания. Мочевой катетер – для отвода жидкости.

Стандартный набор. Стандартная конфигурация. Я видел такое тысячи раз.

И каждый раз это напоминало мне о хрупкости человеческого тела и о том, как легко механизм ломается. Очень много усилий требуется, чтобы поддержать его работу, когда собственные силы иссякли.

Но не это привлекло моё внимание. Не провода и не трубки.

Я смотрел на её лицо.

Одутловатое, опухшее, словно кто-то накачал его водой изнутри. Веки отёкшие, полуопущенные – даже сквозь сон было видно, что глаза запали. Кожа серовато-жёлтая, с каким-то восковым отливом, как у манекена или покойника. Морщины на лбу и щеках казались глубже, чем должны были быть, – как трещины в пересохшей земле.

Волосы – редкие, тусклые, неопределённого цвета между серым и бурым – разметались по подушке спутанными прядями. Когда-то, наверное, они были густыми и красивыми. Наверное, эта женщина заплетала их в косу или укладывала в причёску. Когда-то давно.

Руки лежали поверх одеяла – тонкие, костлявые, с вздувшимися венами и пигментными пятнами. Пальцы были слегка согнуты, словно она что-то держала во сне. Что-то невидимое. Что-то важное.

Я подошёл к монитору и проверил показатели. Автоматически, не задумываясь – привычка, въевшаяся в кровь за годы работы.

Давление – девяносто на шестьдесят. Низковато, но стабильно. Для её состояния – почти норма.

Пульс – пятьдесят два удара в минуту. Брадикардия. Сердце бьётся медленнее, чем должно.

Сатурация – девяносто четыре процента на аппарате ИВЛ. Кислород поступает, лёгкие работают. Пока работают.

Температура – тридцать пять и три. Гипотермия. Тело холоднее, чем положено.

– Ну? – голос Грача прозвучал резко, нетерпеливо. Он остановился у изножья кровати и смотрел на пациентку с выражением брезгливого равнодушия. – Я здесь. Что дальше?

Я не торопился с ответом.

Вместо этого я обошёл кровать, встал с другой стороны. Посмотрел на Настасью Андреевну под другим углом.

– Денис, – я повернулся к Грачу, – ты ведь читал историю болезни?

– Разумеется, – он скрестил руки на груди. Защитная поза. Неосознанная попытка отгородиться. – Это моя работа – читать истории болезни. В отличие от некоторых.

– И на основании чего ты сделал вывод о терминальной стадии?

Он фыркнул. Презрительно, высокомерно, с видом человека, которого спросили о чём-то настолько очевидном, что сам вопрос кажется оскорблением.

– На основании клинической картины, разумеется. Или ты думаешь, я пальцем в небо тычу? – он кивнул в сторону кровати. – Взгляни на неё, Разумовский. Просто взгляни. Это же классика. Учебник. Хрестоматия.

Он начал загибать пальцы, перечисляя:

– Одутловатость лица – раз. Периферические отёки – два. Спутанность сознания при поступлении, полная дезориентация – три. Заторможенность, сонливость – четыре. Плюс социальный анамнез – бездомная, без документов, неизвестно сколько времени на улице. Очевидно, злоупотребляла алкоголем, очевидно, не следила за здоровьем, очевидно, не получала никакой медицинской помощи.

Он развёл руками, словно говоря: «Ну что тут ещё объяснять?»

– Алкогольная энцефалопатия в терминальной стадии. Необратимые изменения мозга. Деменция. Классическая картина. Любой студент третьего курса поставил бы такой диагноз.

Я кивнул. Медленно, задумчиво, словно соглашаясь с его словами.

– Логично, – сказал я. – Для фельдшера скорой помощи, который видит пациента первые пять минут в карете, в условиях недостаточного освещения и дефицита времени – вполне достаточное обоснование. Я бы даже сказал – блестящее обоснование. Быстрая оценка, быстрое решение. Иногда именно это спасает жизни.

Грач прищурился. Он почуял подвох – это было видно по тому, как напряглись его плечи, как дёрнулся уголок рта.

– К чему ты ведёшь?

– К тому, что ты не фельдшер скорой, Денис. Ты – лекарь. Ты ищешь истину. И проверяешь тех, кто ошибается. Ты выносишь приговоры.

Я сделал паузу, давая словам впитаться.

– Почему ты не посмотрел глубже?