Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 16

– Позволь мне кое-что прояснить, – начал Серебряный тем своим особым тоном, который я уже успел возненавидеть за последние полчаса. Тон человека, объясняющего очевидные вещи умственно отсталому ребёнку. – Архивариус уже пометил тебя. Через Орлова. Через твою невесту. Он знает, где ты живёшь, где работаешь, что ешь на завтрак и с какой ноги встаёшь по утрам. Прятаться – бессмысленно. Строить крепость – глупо. Он уже внутри твоей жизни, Илья, и вопрос только в том, как ты собираешься с этим жить дальше.

Замечательно. Просто замечательно. Утро началось с проблем Семёна, продолжилось визитом столичных менталистов, а теперь выясняется, что какой-то психопат-кукловод уже влез в мою личную жизнь и расставил там свои ловушки. День определённо удался.

– И что ты предлагаешь? – спросил я, хотя уже примерно представлял ответ. И он мне заранее не нравился.

– Стать наживкой.

Ну конечно. Что ещё мог предложить менталист, кроме как подставить кого-то другого под удар?

– Выманить его, – продолжил Серебряный, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном, вроде покупки хлеба или записи к стоматологу. – Заставить сделать следующий ход. Сейчас инициатива у него, и это плохо. Нам нужно её перехватить. А для этого ты должен стать приманкой, на которую он клюнет.

– Отличный план, – я не смог удержаться от сарказма, хотя понимал, что это, вероятно, не самая умная тактика в разговоре с главой столичных менталистов. – Подставить голову и ждать, пока её отрубят. Гениально. Нобелевская премия по стратегии, не иначе.

Серебряный даже не моргнул. То ли у него было отличное чувство юмора, то ли вообще никакого – с менталистами никогда не поймёшь.

– У тебя есть идеи лучше?

Нет. У меня не было идей лучше, и мы оба это прекрасно знали. Что, впрочем, не делало его план менее идиотским.

– Двуногий, – голос Фырка в моей голове был задумчивым, – а ведь он прав, зараза ледяная. Ты уже в игре, хочешь ты того или нет. Вопрос только в том, будешь ты играть или позволишь играть тобой. Хотя лично я предпочёл бы третий вариант – свалить куда-нибудь на необитаемый остров и переждать, пока эти психи друг друга поубивают.

– Заманчиво. Но вряд ли Вероника оценит идею бросить её отца и сбежать в Сибирь.

– А кто говорит про Сибирь? Я думал про что-нибудь потеплее. Мальдивы, например. Там, говорят, отличная рыбалка и никаких менталистов.

– Тут скорее возникает другой вопрос, – вслух сказал я. – Зачем вообще я ему понадобился?

– Кто бы знал, – усмехнулся Серебряный. – Ты – талант, тебя многие заметили. Очень многие. В том числе и не нужные люди. Неудивительно что ты попал в чье-то поле зрение. А вот что им всем от тебя нужно – это вопрос открытый.

– Всем? – вскинул бровь я. Но Серебряный сделал такое непроницаемое выражение лица, что сразу стало понятно – он ничего не расскажет.

Шпак, который до этого момента изображал из себя предмет мебели, вдруг оживился. Оторвался от созерцания своего рукава и сделал несколько шагов в сторону двери палаты, за которой осталась Вероника со своим отцом-симулякром.

– Это всё тактика, Игнатий, – произнёс он тоном человека, которому надоело слушать болтовню дилетантов. – Красивые слова про наживку, инициативу, стратегические преимущества. А нам нужна наука. Конкретика. Данные, которые можно пощупать и разложить по полочкам.

Он повернулся к нам, и в его тёмных глазах появился тот особый блеск, который я видел у некоторых хирургов перед сложной операцией. Блеск предвкушения.

– Я тут подумал, пока вы философствовали… Этого «Петровича» надо забирать к нам. В столицу. У вас тут, в этой провинциальной богадельне, нет оборудования, чтобы вскрыть такую сложную ментальную структуру. Ни аппаратуры, ни специалистов, ни условий. А у нас – есть. Разберём его по винтикам, как часовой механизм. Поймём, как сшит конструкт, найдём слабые места, может, даже сумеем откатить изменения…

– Нет.

Моё слово прозвучало резче, чем я планировал. Как удар молотка по наковальне. Шпак осёкся на полуслове и посмотрел на меня с выражением лёгкого удивления – так смотрят на собачку, которая вдруг зарычала на хозяина.

– Прости, я не расслышал?

– Расслышал. Я сказал – нет. Даже не думай об этом.

– Послушай, Разумовский, – Шпак шагнул ко мне, и в его голосе появились снисходительные нотки. – Я понимаю, что ты тут местный герой, спаситель безнадёжных и всё такое прочее. Но это дело государственной важности. Архивариус – не твоя личная проблема, не твоя личная вендетта. Это угроза национальной безопасности, и решать её нужно соответствующими методами…

– Это отец моей невесты.

Я шагнул ему навстречу, и что-то в моём лице, видимо, заставило его притормозить. Хорошо. Значит, ещё не совсем разучился выглядеть угрожающе.

– Не лабораторная крыса. Не образец для ваших исследований. Не препарат в банке. Человек. Живой человек, у которого есть дочь, которая его любит. И он останется здесь. Я переведу его в изолятор Диагностического центра, под моё наблюдение. Точка.

Шпак открыл рот, явно собираясь возразить что-то про государственные интересы, необходимость жертв и прочую чушь, которой менталисты оправдывают свои методы.

– Это не обсуждается, Леонид, – я не дал ему такой возможности. – Вообще. Ни при каких обстоятельствах. Ни под каким соусом. Даже если сам Император лично прикажет – я скажу «нет», и мы оба знаем, что он меня послушает.

Повисла пауза. Тяжёлая, густая, как кисель. Я видел, как Шпак борется с желанием сказать что-то резкое, и как профессионализм – или, может быть, инстинкт самосохранения – берёт верх над уязвлённым самолюбием.

– Ладно, – выдавил он наконец. – Пусть будет по-твоему. Пока.

– Двуногий, – голос Фырка был настороженным, – мне очень не нравится это «пока». От него воняет неприятностями, как от тухлой рыбы. Этот тип что-то задумал, помяни моё слово.

– Мне тоже не нравится. Но сейчас не время для…

Телефон в кармане халата завибрировал. Резко, требовательно, настойчиво – экстренный вызов, не обычное сообщение и не напоминание о чьём-то дне рождения.

Я вытащил его и посмотрел на экран.

«Код Синий. Диагностический центр. Палата № 1. Загорская И. В.»

Код Синий. Два слова, от которых у любого врача начинает быстрее биться сердце. Остановка сердца или дыхания. Реанимация. Смерть, которая стучится в дверь и ждёт, когда ей откроют.

Инга. Скрипачка. Та самая девушка, которой мы вчера спасли руку и карьеру.

– Что? – Серебряный заметил моё изменившееся выражение. У менталистов, надо отдать им должное, отличная наблюдательность. Профессиональная деформация, наверное.

– Экстренный вызов. Моя пациентка, та, которую мы оперировали вчера.

Я развернулся к Шпаку и ткнул пальцем ему в грудь. Жест невежливый, почти оскорбительный, но мне было абсолютно плевать на этикет и дипломатию.

– Не сметь забирать Орлова. Слышишь меня? Если я вернусь, и его здесь не будет – я вас из-под земли достану. Обоих. Со всеми вашими корочками, связями и ментальными штучками. Ты меня понял?

Шпак хотел что-то ответить – наверняка что-то язвительное и остроумное – но я уже бежал по коридору, и его слова растворились в стуке моих ботинок по кафельному полу.

Переход между старым корпусом и новым Диагностическим центром казался бесконечным. Километры коридоров, лестницы, повороты, ещё коридоры… В экстренной ситуации каждая секунда на счету, а тут приходится бежать марафонскую дистанцию, чтобы добраться от одного корпуса до другого.

Стук моих ботинок эхом отдавался от стен, дыхание становилось всё более рваным, а мысли неслись быстрее, чем ноги.

Рецидив? Неужели мы ошиблись? Опухоль осталась?

Нет, невозможно. Я проверял. Сонаром. Дважды. Трижды. После операции лично убедился, что всё чисто. Никаких остаточных образований, никаких подозрительных теней, никаких…

– Двуногий! – Фырк нёсся рядом со мной, его синяя шерсть стояла дыбом, как у кота, которого напугали пылесосом. – Не может быть! Мы всё вычистили! Я сам проверял после операции, там было чисто, как… как… ну, я не знаю, как в операционной после генеральной уборки! Как в новой кастрюле! Как в…

– Я понял, Фырк. Там чисто.

– Тогда что⁈ Что могло пойти не так⁈ Может, это вообще не связано с операцией? Может, она чем-то упала? Или аллергия? Или… я не знаю… метеорит на неё упал⁈

– Метеорит в реанимации. Очень научная версия.

– Ну а что ты хочешь от бурундука? Я в науке не силён, моя специализация – сарказм и моральная поддержка!

Двери Диагностического центра распахнулись передо мной, и я влетел внутрь, едва не сбив с ног какую-то медсестру, которая несла стопку чистого белья. Девушка ойкнула, простыни разлетелись по полу, но мне было не до извинений.

– Простите! – крикнул я на бегу. – Потом!

Коридор, поворот, ещё поворот. Новое здание, я ещё не успел выучить все маршруты на автопилоте, приходилось думать, вспоминать, соображать на ходу…

Палата номер один. Дверь распахнута настежь. Изнутри – крики, писк мониторов, топот ног. Звуковая дорожка экстренной ситуации, которую я слышал сотни раз и которая каждый раз заставляла сердце биться чаще.

Я ворвался внутрь.

И замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, представшую моим глазам.

Инга лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Но это были не судороги в привычном понимании – что-то другое, что-то более… механическое, что ли.

Мышцы сокращались хаотично, без ритма и смысла, словно кто-то пропускал через них электрический ток. Фасцикуляции. Изо рта шла пена – белая, с розоватым оттенком от крови. Гиперсаливация. Слюнные железы работали на полную мощность, заливая всё вокруг.

Глаза были открыты – и это было страшнее всего. Она была в сознании. Смотрела на столпившихся вокруг врачей, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы и бульканье.

И зрачки. Сужены в точки. Две булавочные головки вместо нормальных человеческих зрачков. Миоз в терминальной стадии.

Тарасов и Семён держали её за плечи, не давая упасть с кровати и повредить прооперированную руку. Зиновьева стояла со шприцем наготове, её лицо было сосредоточенным и бледным, как у студентки на экзамене. Коровин маячил у двери, бормоча что-то себе под нос. А Ордынская…

Ордынская прижалась к стене в углу палаты, обхватив себя руками, и в её глазах я увидел тот самый страх, который видел вчера, когда она реанимировала Загорскую.

– Илья! – Семён увидел меня первым, и в его голосе было столько облегчения, что мне стало неловко. Будто я волшебник, который сейчас взмахнёт палочкой и всё исправит. – Слава богу! Мы не понимаем, что происходит! Она была стабильна, а потом…

Монитор над кроватью выдавал хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок – тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

– Фырк!

– Уже, двуногий, уже!

Фамильяр нырнул в тело пациентки – я видел, как его полупрозрачная синяя форма скользнула сквозь кожу и исчезла внутри, будто призрак, проходящий сквозь стену. Секунда. Две. Три. Я считал удары собственного сердца, пока ждал результатов разведки.

Фырк вынырнул обратно, и его мордочка выражала полное недоумение.

– Пусто, двуногий! Никакой опухоли, ни следа! Органы чистые, всё в порядке, швы заживают как надо… Но нервы! Нервы горят! Их коротит по всему телу, как старую проводку в панельке! Сигналы идут хаотично, без всякой системы, будто кто-то взял и перепутал все провода местами!

Не опухоль. Не рецидив. Не наша ошибка.

Тогда что?

– Это холинергический криз! – Зиновьева повернулась ко мне, и в её голосе звучала уверенность профессионала, который точно знает, о чём говорит. – Симптоматика стопроцентная, как по учебнику! Миоз, гиперсаливация, бронхоспазм, брадикардия, фасцикуляции… Классическая триада, плюс ещё пара симптомов в нагрузку! Мы ввели атропин, помогло, но симптомы вернулись через десять минут!

Холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Нервно-паралитические вещества. Фосфорорганика. Зарин, зоман, табун – из той же оперы.

Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением, в новеньком Диагностическом центре с тройной системой безопасности!

– Сколько атропина ввели?

– Два миллиграмма двадцать минут назад. Потом ещё два, когда симптомы вернулись. Всего четыре.

Четыре миллиграмма. Слоновья доза. Должно было хватить с запасом, чтобы заблокировать все холинорецепторы в организме и ещё соседям осталось. Почему не держит? Почему эффект уходит так быстро?

Инга захрипела, и её тело выгнулось дугой. Спина оторвалась от кровати, мышцы напряглись до предела, на шее вздулись вены. Монитор взвыл – сатурация падала, девяносто, восемьдесят пять, восемьдесят… Бронхи спазмировались, воздух не проходил в лёгкие.

Она задыхалась. На наших глазах, посреди оборудованной по последнему слову техники палаты, она задыхалась, и мы не могли понять, почему.

– Ещё атропин! – приказал я Зиновьевой. – Двойную дозу! Четыре миллиграмма, сейчас!

– Но это же токсическая доза! – Зиновьева побледнела ещё сильнее. – Если мы ошиблись с диагнозом…

– Мы не ошиблись! Делай!

Она метнулась к шкафу с препаратами, руки дрожали, но двигались быстро и точно. Профессионал. Несмотря на все свои закидоны и снобизм – профессионал.

Я склонился над Ингой, пытаясь удержать её, не дать ей повредить прооперированную руку. Мышцы под моими ладонями дёргались и перекатывались, как живые существа под кожей. Её глаза – расширенные от ужаса, с этими жуткими точечными зрачками – смотрели на меня, и губы беззвучно шевелились.

«По… мо… ги…»

– Держись, – я сам не знал, слышит она меня или нет. – Я здесь. Мы разберёмся. Держись.

Зиновьева вернулась со шприцем. Четыре миллиграмма атропина – доза, от которой у здорового человека начались бы галлюцинации и тахикардия – вошли в вену.

Пять секунд. Я считал, глядя на монитор. Десять. Пятнадцать.

Спазмы начали ослабевать. Тело Инги расслабилось, опустилось на кровать. Дыхание – сначала хриплое, судорожное – постепенно выровнялось. Сатурация поползла вверх: восемьдесят пять, девяносто, девяносто три…

Сердечный ритм стабилизировался. Семьдесят ударов. Шестьдесят восемь. Норма.

Все выдохнули. Одновременно, как по команде, будто до этого забыли, как дышать.

– Работает, – Тарасов вытер пот со лба рукавом халата. – Слава всем богам, работает.

Но я смотрел на зрачки Инги. И видел, как они снова начинают сужаться. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Чёрные точки становились ещё меньше, съедая радужку.

Атропин блокирует холинорецепторы. Конкурентный антагонист. Эффект должен держаться минимум час, а то и дольше – особенно при такой дозе. Почему он уходит так быстро? Почему организм не справляется?

Если бы отравление было разовым – укол, таблетка, глоток чего-то ядовитого – пик концентрации уже прошёл бы. Яд распределился бы по тканям, начал метаболизироваться, выводиться… Симптомы ослабевали бы постепенно, а не возвращались волнами.

Но они возвращаются. Снова и снова. Атропин помогает, потом перестаёт помогать. Помогает – перестаёт. Как будто кто-то подливает яд…

Подливает.

Подливает яд.

Прямо сейчас.

Я поднял взгляд на стойку у кровати.

Капельница. Прозрачный пакет с физраствором, соединённый трубкой с катетером в вене Инги. Капли падали ритмично, одна за другой, как метроном. Как часы, отсчитывающие время до смерти.

Кап. Кап. Кап.

– Стоп инфузию! – я бросился к стойке так резко, что едва не опрокинул её. – Перекрыть систему! Немедленно!

Моя рука нашла краник на трубке и повернула его до упора. Поток прекратился. Последняя капля повисла на кончике иглы и медленно сорвалась вниз.

– Илья? – Семён смотрел на меня с недоумением человека, который видит, как его начальник сходит с ума. – Что ты…

– Яд в растворе, – мой голос звучал хрипло, будто я только что пробежал марафон. Впрочем, почти так и было. – Кто-то добавил отраву в капельницу. Она поступала в кровь постоянно, маленькими порциями. Поэтому атропин не держал – его вымывало быстрее, чем он успевал подействовать.

Тишина.

Такая тишина, что было слышно, как гудят лампы под потолком и пищит монитор, отсчитывая удары сердца пациентки.

– Что⁈ – Тарасов первым обрёл дар речи. Его лицо вытянулось, глаза округлились. – Это… это же… Кто мог… Зачем⁈

– Потом, – я снял пакет со стойки, держа его за самые края, стараясь не касаться поверхности больше необходимого. Улика. Отпечатки пальцев. Может быть, следы ДНК. – Сейчас главное – пациентка.

Инга лежала неподвижно, её дыхание было ровным и спокойным, зрачки наконец начали расширяться до нормальных размеров. Без постоянной подпитки ядом атропин делал своё дело, блокируя рецепторы и позволяя организму восстановиться.

– Она стабильна, – Зиновьева проверила показатели на мониторе, и в её голосе слышалось облегчение. – Пульс семьдесят два, ритм синусовый. Сатурация девяносто восемь. Давление сто десять на семьдесят. Всё в норме.

Я выдохнул. Только сейчас почувствовал, как дергается веко. Адреналин, который держал меня на ногах последние полчаса, начал отступать.

– Наблюдение каждые пятнадцать минут, – сказал я. – Атропин держать наготове. Если зрачки снова начнут сужаться – немедленно вводить и звать меня. И никаких капельниц, пока я лично не проверю каждый пакет.

– Понял, – Семён кивнул, и в его глазах я увидел что-то новое. Не просто уважение – понимание. Он начинал понимать, в каком мире мы живём. В мире, где кто-то может прийти в палату к беззащитной пациентке и отравить её капельницу.

Я повернулся к Зиновьевой.

Она стояла, прислонившись к стене, и её обычная надменность куда-то испарилась. Вместо неё было что-то другое – усталость после пережитого стресса, облегчение от того, что всё закончилось хорошо, и, кажется, лёгкое удивление от самой себя.

– Александра.

Она подняла на меня глаза. Большие, серые, без обычного презрительного прищура.

– Как ты поняла? Что это отравление, а не рецидив?

Она моргнула, словно вопрос застал её врасплох. Будто она и сама не до конца понимала, как это произошло.

– Я… ну… – она запнулась, подбирая слова. – Зрачки, слюноотделение, бронхоспазм… Это же база токсикологии. Первый курс, вторая лекция. Классическая триада холинергического криза: миоз, миоз и ещё раз миоз. Оно само как-то всплыло в голове, я даже не думала особо. Просто увидела картину и… собралось, как пазл.

– Ты спасла ей жизнь, Саша.

Зиновьева замолчала. На её щеках появился румянец – яркий, заметный, совершенно не вписывающийся в образ холодной столичной снобки.

– Если бы мы начали искать опухоль, – продолжил я, – делать снимки, готовить к повторной операции, искать несуществующий рецидив… Она бы умерла. Просто умерла, пока мы ковырялись в неправильном направлении. А ты поставила верный диагноз за секунды. По одному взгляду на зрачки. Это не «база токсикологии», Саша. Это талант. Блестящая работа.

Она открыла рот, закрыла, снова открыла. Первый раз на моей памяти Александра Зиновьева не знала, что сказать.

– Я просто… это было очевидно… любой бы на моём месте…

– Любой бы подумал про рецидив, – неожиданно вступил Тарасов. Он смотрел на Зиновьеву, и в его взгляде было уважение, смешанное с удивлением. – Я первым делом решил, что это опухоль. Что мы что-то оставили внутри. Голову бы дал на отсечение.

– И я, – добавил Коровин из своего угла. – Старый дурак, столько лет в медицине, а про очевидное не подумал.

Зиновьева покраснела ещё сильнее. По-моему, ей было физически некомфортно от такого количества комплиментов. Интересно, часто ли её хвалили в жизни? Судя по реакции – не особо.

– Ладно, хватит, – буркнула она, отворачиваясь к окну. – Работа есть работа. Нечего тут… сопли разводить.

Но я видел, как она украдкой улыбается. Маленькая, почти незаметная улыбка человека, который вдруг понял, что он не так уж бесполезен.

– Двуногий, – голос Фырка был задумчивым, – а ведь она ничего, эта зазнайка. Когда не строит из себя королеву, даже симпатичная. Может, просто никто раньше не говорил ей, что она молодец?

Может быть. Люди иногда строят стены вокруг себя не от силы, а от неуверенности. Легче казаться высокомерной, чем признать, что боишься оказаться недостаточно хорошей.

Команда сплачивалась. Медленно, со скрипом, через конфликты и кризисы – но сплачивалась. И это было хорошо.

Плохо было другое.

Кто-то пытался убить мою пациентку. В моём Центре. у меня под носом.

И я собирался выяснить, кто.

Серверная Диагностического центра располагалась в подвале – маленькая комната, забитая гудящим оборудованием, мониторами и той особой атмосферой технологического уюта, которая бывает только в местах, где живут компьютеры. Прохладно, сухо, мерцают огоньки индикаторов, шумят вентиляторы охлаждения.

Начальник охраны – пожилой мужик с военной выправкой и фамилией Степанчук – встретил меня настороженным взглядом человека, который привык к тому, что врачи приходят к нему только с претензиями.

– Записи с камер, – я не стал тратить время на прелюдии и реверансы. – Коридор первого блока. Последние два часа. Сейчас.

– Это… – он замялся, машинально потянувшись к телефону. – Мне нужно разрешение от руководства. Протокол требует…

– Я – заведующий этим Центром. Моё слово здесь – закон. И моё разрешение – единственное, которое тебе нужно. Записи. Сейчас. Пожалуйста.

Последнее слово я добавил почти как угрозу. Степанчук, видимо, уловил интонацию, потому что спорить не стал. Через минуту на экране появилась картинка: пустой коридор, двери палат, время в углу экрана.

– Отмотай на час назад.

Он подчинился, и изображение замельтешило в обратном направлении.

– Стоп. Давай в нормальном темпе.

Я смотрел, как на экране мелькают фигуры. Медсёстры в белых халатах, санитарки с каталками, врачи с папками и планшетами… Вот Коровин прошёл мимо камеры, остановился, сверился с чем-то в блокноте, пошёл дальше. Вот Семён выглянул из ординаторской, огляделся и снова исчез за дверью.

А вот…

Ох ты ж ё…

Зиновьева. Она вышла из палаты номер один – той самой палаты, где лежала Инга – поправила халат и направилась куда-то вниз по коридору. К автомату с кофе, судя по направлению.

Неужели?..

Нет. Стоп. Она заходила проверить пациентку. Это нормально. Это её работа. Она лекарь, в конце концов, и Инга – её подопечная.

Но…

Что если это она? Что если она сама отравила капельницу, а потом «героически» поставила диагноз и спасла пациентку? Идеальный способ выглядеть героиней в глазах коллег. Идеальный способ завоевать доверие. Идеальный способ…

– Двуногий, – голос Фырка был скептическим, – я понимаю, о чём ты думаешь. Но это бред. Зачем ей травить пациентку, а потом спасать? Чтобы покрасоваться? Слишком сложно и рискованно. Да, даже… глупо. Она могла просто не спасти. Или диагноз мог оказаться неверным. Или мы могли не успеть. Слишком много переменных для такой схемы.

– Ты прав. Это паранойя. Я ищу врага там, где его нет.

– Продолжай смотреть. Если кто-то отравил капельницу, он должен быть на записи.

Я вернул внимание к экрану. Зиновьева дошла до автомата, взяла стаканчик кофе, постояла немного, глядя в окно, потом вернулась в ординаторскую. Ничего подозрительного.

Дальше.

Пять минут после её ухода. К двери палаты подошла новая фигура.

Высокий. Худой. Движения резкие, дёрганые, как у марионетки на верёвочках. Белый халат сидел на нём мешковато, будто был на размер больше.

Он повернулся к камере, доставая из кармана пропуск, и я увидел его лицо.

Денис Грач.

Конечно. Кто же ещё.

Он приложил пропуск к считывателю – аудитор, у него есть доступ куда угодно, барон Штальбер выдал ему эти полномочия – и вошёл в палату. Дверь закрылась за ним.

Время на экране: 14:47:23.

Я смотрел на цифры в углу, считая секунды. Одна минута. Полторы. Две…

14:59:15. Грач вышел.

Двенадцать минут внутри. Достаточно, чтобы подойти к капельнице, достать шприц и ввести яд в порт инфузионной системы. Более чем достаточно.

Он шёл по коридору – спокойный, деловитый, с видом человека, который только что сделал важную работу и доволен результатом. Ни тени нервозности, ни малейшего признака волнения.

Остановился у урны. Достал из кармана влажную салфетку – белую, гигиеническую – и тщательно вытер руки. Каждый палец, каждую складку, каждый ноготь. Аккуратно, методично, как хирург после операции.

Выбросил салфетку в урну.

И достал из другого кармана яблоко.

Своё фирменное яблоко. Зелёное, глянцевое, без единого пятнышка.

Откусил. Прожевал. На его лице появилось выражение удовлетворения – спокойное, почти блаженное. Человек, хорошо сделавший свою работу и заслуживший награду.

Я смотрел на жующее лицо Грача на экране, и что-то холодное и твёрдое кристаллизовалось у меня внутри.

– Сука, – голос Фырка был низким, почти рычащим, каким я его редко слышал. – Он пытался её убить, двуногий. Просто чтобы доказать, что ты облажался. Ему было плевать на эту девочку. Плевать на её руку, на её скрипку, на её жизнь. Она для него – просто инструмент. Способ до тебя добраться.

Болезнь Грача…

Это не оправдание. Это объяснение – но не оправдание.

Он пытался убить мою пациентку. Невинную женщину, которая просто хотела играть на скрипке.

– Сохрани эту запись, – мой голос звучал ровно, почти спокойно. Внутри бушевал шторм, но снаружи – штиль. – В нескольких копиях. На разных носителях. И никому не показывай без моего личного разрешения. Понял?

Степанчук кивнул, явно почувствовав, что происходит что-то серьёзное. Что-то, во что лучше не лезть.

Я вышел из серверной, взяв одну запись с собой, и прислонился к стене коридора. Прохладный бетон приятно холодил спину сквозь ткань халата. Закрыл глаза.

– Двуногий?

– Он перешёл черту, Фырк.

– Знаю.

– Это больше не профессиональный спор. Даже не месть за унижение, которое он получил, когда я ткнул его носом в пропущенный диагноз.

– Что ты собираешься делать?

Я открыл глаза.

– Побеждать.