Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Лекарь Империи 14

Глава 1

Ордынская сжала пальцы.

И сердце в груди пациента сократилось.

Я видел это своими глазами. Видел, как дряблая, мёртвая мышца вдруг дрогнула, сжалась, вытолкнула из себя остатки крови. Потом расслабилась.

Ордынская разжала пальцы.

Сердце расслабилось тоже.

Она снова сжала – сердце снова сократилось.

Тук.

Тук.

Тук.

Она качала его. Своей волей, своей силой, своей… магией. Качала, как кукловод дёргает за нити марионетки.

– Ох ты ж ни хрена ж себе, – прошептал кто-то за моей спиной.

На мониторе появились пики. Неровные, странные – не похожие на нормальный синусовый ритм – но пики. Сердце билось. Кровь пошла по сосудам. Давление на мониторе дрогнуло, начало расти.

– Двуногий, – голос Фырка был потрясённым. – Она… она не целитель. Она биокинетик. Она управляет плотью напрямую!

Я смотрел на Ордынскую.

Её лицо было бледным, почти серым. Пот выступил на лбу, стекал по вискам. Губы беззвучно шевелились – она считала ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Сколько она сможет так держать? Минуту? Пять? Десять?

Неважно.

Она дала мне шанс. Шанс, которого не было секунду назад.

– Шьём! – я схватил иглодержатель. – Быстро, пока она держит! Глеб, отсос! Зиновьева, нитки! Живо, живо, живо!

Я нырнул руками в грудную клетку.

Свищ был там – чёрная дыра в стенке аорты, из которой сочилась кровь. Теперь, когда сердце работало хоть как-то, давление стабилизировалось и кровотечение немного уменьшилось.

Немного, но достаточно, чтобы я мог видеть.

– Зажим на аорту! – я протянул руку. – Выше дефекта!

Тарасов подал инструмент. Я завёл его за сосуд – осторожно, миллиметр за миллиметром – и сомкнул челюсти. Аорта оказалась пережата. Кровоток через свищ прекратился.

– Теперь ниже!

Второй зажим. Сложнее – ткани там были совсем рыхлыми – но я справился.

– Есть! Поле сухое!

Теперь я видел свищ во всей его уродливой красе. Рваные края, воспалённые ткани, некроз по периферии. Синтетический протез, который три года назад спас этому человеку жизнь, теперь его убивал, прорастая в пищевод, создавая мост для инфекции и крови.

– Иссекаем некроз, – я взял ножницы. – Освежаем края. Потом шьём.

Работа была адской. Ткани рвались, кровоточили, не хотели держать швы. Я накладывал стежок, он прорезывался. Накладывал снова – прорезывался снова. Использовал прокладки из тефлона – чуть лучше, но всё равно ненадёжно.

– Давление падает, – голос анестезиолога был напряжённым. – Шестьдесят на сорок.

– Лейте плазму!

– Уже лью! Запасы заканчиваются!

– Тогда найдите ещё!

Я шил. Стежок за стежком, миллиметр за миллиметром. Закрывая дыру, через которую утекала жизнь. Зиновьева подавала нитки, Тарасов держал поле, отсасывал кровь, помогал чем мог.

А за моей спиной Ордынская продолжала качать сердце.

Я слышал её дыхание – тяжёлое, хриплое. Видел краем глаза, как она покачнулась, как Тарасов машинально протянул руку, чтобы поддержать, но она отшатнулась, потому что нельзя нарушать стерильность, и устояла сама.

Сколько ещё она продержится? Пять минут? Три? Одну?

– Последний шов, – я затянул узел. – Проверяю герметичность. Снимаем зажим!

Тарасов отпустил дистальный зажим. Кровь хлынула в аорту, заполняя её.

Я смотрел на шов.

Он держал.

– Проксимальный!

Второй зажим открылся. Полное давление в аорте. Шов напрягся, вздулся…

И выдержал.

– Сухо! – Тарасов не скрывал облегчения. – Мастер Разумовский, сухо! Ты сделал это!

– Пока нет, – я отступил от стола. – Ордынская. Можешь отпустить?

Она не ответила.

Её глаза были закрыты, лицо – белое как мел. Пот лил с неё ручьём, халат промок насквозь. Она всё ещё держала руки поднятыми, всё ещё качала чужое сердце своей волей.

– Ордынская! Слышишь меня? Можно отпускать!

Она открыла глаза. Посмотрела на меня мутным, невидящим взглядом.

– Я… – её голос был еле слышен. – Я не знаю как…

– Просто убери руки. Медленно. Дай сердцу работать самому.

Она попыталась. Её пальцы дрогнули, начали опускаться…

На мониторе ритм сбился. Зачастил, стал хаотичным.

– Фибрилляция! – крикнул анестезиолог. – Дефибриллятор!

– Нет! – я остановил его. – Ордынская, держи ритм! Не отпускай резко! Плавно, понимаешь? Как будто передаёшь ребёнка из рук в руки, осторожно!

Она закусила губу. Её лицо исказилось от напряжения. Но она услышала. Поняла.

Медленно… очень медленно… она начала отпускать контроль.

Тук-тук. Тук… тук. Тук…

Сердце Вересова дрогнуло. Сбилось. А потом – нашло свой ритм.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Синусовый. Слабый, но синусовый. Своё собственное сердцебиение, не навязанное чужой волей.

Ордынская уронила руки.

И упала.

Я едва успел подхватить её маленькую, лёгкую, обмякшую. Она была без сознания, но дышала. Просто выгорела. Отдала всё, что имела.

– Унесите её, – я передал безвольное тело подбежавшей медсестре. – В палату, под наблюдение. Глюкоза внутривенно, покой.

– А пациент?..

Я посмотрел на Вересова.

Он дышал. Сам. Его сердце билось. Само. На мониторе – стабильный ритм, давление – восемьдесят на пятьдесят, но растёт.

– Пациент будет жить, – сказал я. – Зашиваем грудную клетку. Дренажи, антибиотики, интенсивная терапия. Но он будет жить.

Тарасов посмотрел на дверь, за которой скрылась Ордынская.

– Что это было? – спросил он тихо. – Эта девочка… что она сделала?

Я не ответил.

Потому что я и сам не до конца понимал.

Биокинез. Прямое управление живой тканью. Редчайший дар, о котором я только слышал, но никогда не видел вживую. Способность заставить чужое тело делать то, что ты хочешь – сокращать мышцы, качать кровь, бить сердцем.

Некоторые называли это некромантией. Другие – чудом.

Я называл это нашим спасением.

– Потом, – сказал я Тарасову. – Всё потом. Сейчас – работаем.

* * *

Семён не чувствовал руки.

Прошло… сколько? Десять минут? Пятнадцать? Он потерял счёт времени. Знал только, что его кулак всё ещё сжимает аорту, прижимая её к позвоночнику умирающей женщины. И что он не может разжать пальцы, даже если захочет.

Мышцы предплечья превратились в камень. Боль адская, выворачивающая пришла и ушла, уступив место тупому онемению. От плеча до кончиков пальцев – ничего. Как будто рука принадлежит кому-то другому.

– Держишься, сынок? – Коровин вытер ему лоб марлей. Старик всё ещё стоял напротив, всё ещё держал ранорасширители. Его лицо было спокойным, почти умиротворённым, как у человека, который много раз видел смерть и научился с ней договариваться.

– Держусь, – голос Семёна был хриплым. – Сколько ещё?

– Хирурга вызвали. Сказали, едет.

– Едет? Откуда едет? С Луны⁈

– С дежурства. Ахметов, сосудистый. Говорят, лучший в городе.

Ахметов. Семён помнил это имя. Помнил того высокомерного хирурга, с которым спорил на конференции месяц назад. Помнил его снисходительный тон, его презрительный взгляд на «молодняк, который лезет не в своё дело».

«Ирония», – подумал он. – «Сейчас этот молодняк держит аорту голой рукой, пока лучший хирург города едет с дежурства. Прямо как Илья когда-то».

Его-то пример и подтолкнул Семена к действиям.

– Давление? – спросил он анестезиолога.

– Семьдесят на пятьдесят. Стабильно. Переливание идёт.

– Хорошо.

Хорошо. Относительно хорошо. Бабушка ещё жива, а это уже больше, чем можно было надеяться. Но как долго это продлится?

«Пока ты держишь», – ответил внутренний голос. – «Как только отпустишь – всё».

Семён стиснул зубы.

Он не отпустит. Не имеет права отпустить. Даже если рука отомрёт и её придётся ампутировать – он не отпустит. Эта женщина доверилась ему. Пришла в приёмный покой с болью в спине, думая, что это радикулит. А он увидел то, чего не увидели другие. И теперь её жизнь – буквально – в его руках.

Он не предаст это доверие.

Дверь операционной распахнулась с грохотом.

Семён не обернулся, потому что не мог, не рискуя сдвинуть руку, но услышал. Тяжёлые шаги, сердитое дыхание, голос, привыкший командовать:

– Какого чёрта тут происходит⁈ Кто разрешил⁈

Ахметов.

Он ворвался в операционную как ураган в наспех накинутом халате, с красным от гнева лицом. Видимо, его и правда сдёрнули с дежурства или выходного, и он был в бешенстве.

– Мне говорят, какой-то ординатор захватил операционную! – он подлетел к столу, остановился, увидел Семёна. – Ты⁈ Опять ты⁈ Я тебя предупреждал…

Его взгляд упал на рану.

На руку Семёна, по локоть погружённую в живот пациентки.

На сухое относительно сухое операционное поле.

Голос Ахметова оборвался.

– Что… – он сглотнул. – Что ты делаешь?

– Держу аорту, – Семён посмотрел ему в глаза. Не отвёл взгляд, не опустил голову. – Выше разрыва. Пальцами. Уже пятнадцать минут.

– Ты… – Ахметов открыл рот, закрыл, снова открыл. – Это невозможно. Ты не можешь…

– Могу. И держу. Если отпущу – фонтан. Она умрёт за секунды.

Тишина.

Ахметов стоял неподвижно, глядя на руку Семёна, на пациентку, на мониторы. В его глазах что-то менялось. Гнев уступал место… чему? Удивлению? Уважению? Профессиональному интересу?

– Покажи, – сказал он наконец. Голос стал другим. Спокойным и деловым. – Где именно держишь?

– Инфраренальный отдел. Выше бифуркации. Разрыв находится ниже, на два-три сантиметра. Расслоение по всей окружности.

Ахметов наклонился, вглядываясь в рану. Его лицо посерьёзнело.

– Классическое расслоение третьего типа, – пробормотал он. – Ложный канал, разрыв интимы… Ты правильно сделал, что пережал выше. Если бы полез к самому дефекту, порвал бы окончательно.

– Я знаю.

Ахметов поднял на него взгляд.

– Ты ординатор первого года, – это был не вопрос.

– Да.

– И ты сам решил оперировать. Без разрешения. Без старшего хирурга.

– У меня не было выбора. Она умирала. Все были заняты.

– Тебя могут посадить за это. Ты понимаешь?

Семён кивнул. Он понимал. Он понимал это с того момента, как взял в руки скальпель. Но выбора не было тогда, и его нет сейчас.

– Если она умрёт – меня посадят, – сказал он. – Если выживет – может, нет. Я уже оперировал, когда был коллапс с «стекляшкой». Но если бы я ничего не сделал – она умерла бы точно. Я предпочёл рискнуть.

Ахметов смотрел на него долго. Целую вечность, как показалось Семёну.

А потом кивнул.

– Молодец, – сказал он тихо. – Тупой, безрассудный, нарушивший все возможные протоколы, но молодец. Стой так. Не дыши, не шевелись. Я перехватываю.

Он обернулся к медсестре:

– Перчатки! Халат! Живо!

Следующие тридцать секунд слились в вихрь движений. Ахметов мылся – быстро, яростно, с профессионализмом человека, который делал это тысячи раз. Надевал халат, перчатки, маску. Подходил к столу.

– Сосудистые зажимы, – он протянул руку. – Большие. И готовьте протез – размер… – он заглянул в рану, – двадцать миллиметров, думаю, подойдёт.

Медсестра бросилась выполнять.

Ахметов встал напротив Семёна. Их взгляды встретились над телом пациентки.

– Готов? – спросил хирург.

– Да.

– Я введу зажим рядом с твоей рукой. Когда скажу – убираешь. Не раньше и не позже. Понял?

– Понял.

Ахметов начал работать. Его руки двигались уверенно, точно. Руки мастера, который знает своё дело. Он нашёл аорту выше руки Семёна, осторожно обошёл её сосудистым зажимом.

– На счёт три, – его голос был спокойным. – Раз…

Семён приготовился.

– Два…

Сейчас. Сейчас всё решится.

– Три!

Семён рванул руку из раны.

Зажим щёлкнул, смыкаясь на аорте.

Тишина.

Ни фонтана крови. Ни хлещущего потока. Ничего. Сухое поле, закрытый сосуд, стабильные показатели на мониторе.

– Держит, – Ахметов выдохнул. – Твою мать, держит.

Семён отступил от стола.

Его рука висела вдоль тела мёртвая, онемевшая и не чувствующая ничего. Он попытался пошевелить пальцами, они не откликнулись. Попытался согнуть локоть – бесполезно.

– Сядь, – Коровин подхватил его, усадил на табурет в углу операционной. – Сядь, парень. Всё. Ты сделал своё дело.

– Она… – Семён смотрел на стол, где Ахметов уже работал, накладывая настоящие зажимы, готовя сосуд к протезированию. – Она выживет?

– Посмотрим, – старик похлопал его по плечу. – Но шанс есть. Благодаря тебе – есть.

Семён откинулся назад, прислонившись к стене.

Он был пуст. Полностью, абсолютно пуст. Адреналин закончился, оставив после себя выжженную землю. Руки тряслись. Та, что работала, и та, что просто висела. Ноги не держали, в голове звенело.

Но он сделал это.

Он взял скальпель, когда все боялись. Он держал смерть за горло пятнадцать минут. Он не сдался, не отступил, не позволил страху победить.

Илья бы гордился.

– Эй, – голос Ахметова донёсся откуда-то из тумана. Семён поднял глаза. Хирург смотрел на него – всё ещё работая, не отрывая рук от пациентки. – Как тебя зовут?

– Семён. Семён Величко.

– Величко… – Ахметов хмыкнул. – Запомню. Когда закончу – поговорим. У меня есть пара вопросов к человеку, который умудрился не угробить пациента, оперируя аорту впервые в жизни.

– Я не… – начал Семён.

– Молчи. Отдыхай. И радуйся, что я приехал раньше, чем твои пальцы отвалились.

Семён закрыл глаза.

Он слышал, как Ахметов работает. Слышал команды, звон инструментов, шипение электрокоагулятора. Слышал, как стабилизируется дыхание пациентки, как выравнивается ритм на мониторе.

Она выживет.

Он сам в это не верил, но она выживет.

И это было единственное, что имело значение.

* * *

Коридор оперблока встретил меня тишиной.

Странной, неестественной тишиной после всего, что было. После криков и команд, после хлюпанья крови в аспираторе, после воя мониторов и грохота падающих инструментов.

Теперь здесь царил только монотонный гул вентиляции да отдалённое позвякивание из стерилизационной.

Я стянул маску и глубоко вдохнул. Воздух пах хлоркой. Хороший запах. Запах победы. С момента когда унесли Ордынскую прошло больше часа. И да… теперь пациент точно будет жить.

За моей спиной открылись двери торакальной операционной, выпуская остальных.

Тарасов вышел первым.

Его халат пропитался кровью настолько, что из белого стал бурым, и теперь прилипал к телу как вторая кожа. Но лицо у него было спокойным, почти умиротворенным.

Так выглядит солдат после долгого боя, когда адреналин схлынул и осталось только гудящее удовлетворение в мышцах. Он наконец-то наелся настоящей хирургии, и это читалось в каждой черте.

Следом появилась Зиновьева. Я едва узнал её.

Куда делась та надменная красавица с идеальной укладкой и презрительным прищуром? Передо мной стояла женщина с потёкшей тушью, со сбившимися в колтун волосами, с забрызганным халатом и безумными от усталости глазами.

Она прошла крещение кровью, и прежняя Александра Зиновьева осталась где-то там, в приёмном покое, рядом с лужей на полу. По крайней мере на время.

А после появилась Ордынская. Ее вела под руку медсестра. Я хотел было возмутиться тем, что она вообще пришла, так как она буквально висела на медсестре, едва переставляя ноги, и напоминала тряпичную куклу, из которой вынули весь наполнитель, но удержался.

Она отдала всё, что имела, заставляя чужое сердце биться своей волей. Но глаза у неё светились. Тем особенным, лихорадочным блеском, который бывает у людей, совершивших невозможное.

Мы стояли посреди пустого коридора, грязные и дурно пахнущие, пропахшие кровью и потом, и молча смотрели друг на друга.

Потом двери пятой операционной распахнулись.

Семён Величко вывалился в коридор так, будто его вытолкнули. В мокром халате, он выглядел как человек, которого только что достали из реки. Правая рука висела вдоль тела безвольной плетью, и он машинально массировал её левой, пытаясь вернуть чувствительность.

Но на лице у него сияла улыбка. Глупая, счастливая, совершенно идиотская улыбка человека, который заглянул смерти в глаза и показал ей кукиш.

За ним вышел Коровин. Старик кряхтел и разминал поясницу, морщась от боли.

– Эх, молодость, – проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. – Чуть сердце не остановилось от ваших выкрутасов. Напомните мне больше никогда не соглашаться на авантюры.

Последним появился Ахметов.

Сосудистый хирург стянул шапочку и вытер ею блестящую лысину. Его взгляд скользнул по нашей компании, задержался на мне.

– Разумовский.

Я напрягся. Ахметов славился тяжёлым характером и умением превращать разносы в искусство. Сейчас начнётся.

– Твой пацан… – он кивнул в сторону Семёна.

– Что?

– Он псих, – Ахметов произнёс это совершенно спокойно, как медицинский факт. – Просто отмороженный псих. Влезть в живот без спроса. Пережать аорту голым кулаком. Стоять так пятнадцать минут, пока рука не онемела.

Он замолчал. Я ждал продолжения, готовясь защищать Семёна.

И тут Ахметов усмехнулся.

– Но он спас бабку. Я бы не успел. Когда я приехал, она была бы уже трупом, если бы не этот чокнутый, – он покачал головой с каким-то странным выражением, похожим на уважение. – У парня руки хирурга и яйца из стали. А этот старикан ему ассистировал! – он ткнул пальцем в Коровина. – Есть ещё порох в пороховницах, а?

Коровин хмыкнул и пожал плечами, всем видом показывая, что ничего особенного не произошло.

Ахметов хлопнул меня по плечу. Ладонь у него была тяжёлая, как кузнечный молот.

– Не знаю, где ты их откопал, Разумовский. Но команда у тебя… интересная.

И ушёл по коридору, насвистывая что-то под нос.

Я смотрел ему вслед, потом повернулся к остальным.

Пятеро человек стояли передо мной в коридоре оперблока. Пятеро совершенно разных людей, которых судьба и мой всеимперский конкурс свели вместе в один безумный день.

Семён Величко. Дерзкий парень, который не побоялся взять скальпель, когда все остальные сбежали. Который держал чужую жизнь в кулаке пятнадцать минут и не дрогнул.

Глеб Тарасов. Надёжный как скала, грубый как наждак, незаменимый в бою. Человек, который не задаёт лишних вопросов и делает то, что нужно.

Александра Зиновьева. Холодный разум, который научился не бояться тёплой крови. Аналитик, прошедший проверку реальностью.

Захар Коровин. Старый волк с молодым сердцем. Опыт сорока лет, упакованный в деревенскую простоту.

Елена Ордынская. Маленькая плакса с даром, от которого у меня до сих пор мурашки по спине. Биокинетик.

Они стояли передо мной, грязные, пропахшие кровью и страхом, вымотанные до последней капли сил. Но смотрели друг на друга уже не как соперники. Не как конкуренты на турнире. Они смотрели как люди, вместе прошедшие через ад и вышедшие с другой стороны.

Как команда.

Я мог бы сказать им речь. Мог бы произнести что-нибудь пафосное про боевое братство и испытание огнём. Мог бы похвалить каждого за то, что они сделали.

Но зачем?

Они и сами знали.

– Все живы? – спросил я.

Кивки. Измученные улыбки.

– Хорошо. Идите мыться. Отдыхайте. Завтра в восемь утра, новый корпус. Будем решать кого из вас оставить.

Они переглянулись. Семён открыл рот, явно собираясь что-то сказать, но передумал. Зиновьева кивнула, коротко и по-деловому. Тарасов хлопнул Ордынскую по спине, заставив её пошатнуться, и повёл к раздевалкам. Коровин побрёл следом, продолжая ворчать про свою поясницу.

Они уходили, переговариваясь вполголоса. До меня долетали обрывки фраз.

– … а потом она прямо руками, представляешь…

– … я думал всё, конец, а он…

– … никогда столько крови не видела…

– … молодёжь, чего с вас взять…

Голоса затихли за поворотом.

Я остался один.

Коридор снова погрузился в тишину, нарушаемую только гудением вентиляции. Я прислонился к стене, закрыл глаза и позволил себе несколько секунд просто дышать. Просто существовать, не думая ни о чём.

Вересов выживет. Бабушка Семёна выживет. Все живы.

Сегодня был хороший день. А завтра… придется принимать тяжелое решение. Кого-то нужно убрать из команды, а кого-то в ней оставить.

– Двуногий.

Голос Фырка вырвал меня из блаженного забытья. В нём звучало что-то странное. Настороженность.

Я открыл глаза. И увидел Грача.

Он стоял в дальнем конце коридора, привалившись к стене в своей обычной расслабленной позе. Длинный, нескладный, с вечно измятым халатом и растрёпанными волосами. В руке он держал яблоко и лениво его жевал, словно наблюдал не за хирургами после операций, а за скучным спектаклем в провинциальном театре.

На его губах играла улыбка. Та самая кривая, ехидная ухмылочка. Можно сказать – фирменная. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И наслаждается этим знанием.

Наши взгляды встретились. Грач приподнял яблоко в издевательском салюте, откусил ещё кусок и неторопливо двинулся прочь, скрывшись за поворотом.

– Двуногий, – повторил Фырк, и теперь в его голосе отчётливо слышалось беспокойство. – Мне совсем не нравится его улыбочка.

Я молча смотрел на пустой коридор.

Фырк был прав.

Мне тоже не нравилось.

Глава 2

Кофе остыл.

Я сидел за кухонным столом, бездумно крутя в руках чашку, и смотрел, как серый зимний свет просачивается сквозь занавески. За окном сыпал мелкий снег, превращая двор в размытую акварель. Горячий бутер на тарелке давно превратился в холодный кусок хлеба с засохшей колбасой и сыром.

Вероники не было. Она ушла рано, ещё затемно, оставив на столе записку. Три слова, написанные торопливым почерком: «У папы. Позвоню».

Я не стал её останавливать, когда она собиралась. Просто лежал с закрытыми глазами и слушал, как она тихо одевается в темноте, стараясь не шуметь. Как щёлкает замок входной двери. Как её шаги удаляются по лестнице.

Сергей Петрович. Её отец. Человек, которого мы вытащили из лап ментального паразита, но который теперь медленно угасал от черной дыры в голове. Так там еще накладывались последствия многолетнего заражения – печень, почки, сердце, всё системы работали на износе, и никакая магия не могла повернуть время вспять.

Я отхлебнул холодный кофе и поморщился. Гадость.

– Не спится, двуногий?

Фырк материализовался прямо на хлебнице, усевшись на неё по-хозяйски. В лапках он держал невидимый орех и сосредоточенно его грыз. Астральные крошки летели на стол, исчезая, не долетев до поверхности.

Это что-то новенькое в его репертуаре.

– Думаю. Где взял орех?

– Где взял, там больше нет! – обнажил два передних зуба Фырк в довольной улыбке. – О чём думаешь? О бабах небось? Или о том, как вчера чуть не угробил двух пациентов? Или о том, как набрал себе команду психопатов?

– О втором.

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Вчерашний день всё ещё стоял перед глазами. Кровь на кафеле приёмного покоя. Фонтан из разорванной аорты. Серое лицо Вересова, балансирующего между жизнью и смертью.

И фиолетовое пламя вокруг рук Ордынской.

Этот образ не давал мне покоя. Я видел много чего в своих двух жизнях, но такого… Девочка, которая заставляла чужое сердце биться силой воли. Которая качала кровь по сосудам, как кукловод дёргает за нити марионетки.

Биокинез. Редчайший дар. Способность управлять живой плотью напрямую, без посредничества обычной целительской Искры. Одни называли это благословением, другие проклятием. Третьи в далеком прошлом просто сжигали носителей такого дара на кострах, не разбираясь в терминологии.

– Она опасная, – сказал Фырк, словно читая мои мысли. Впрочем, он наверняка их и читал. – Очень опасная. Может запустить сердце, а может и остановить. Одним желанием.

– Знаю.

– И ты всё равно её возьмёшь?

Я открыл глаза и посмотрел на фамильяра.

– А у меня есть выбор? Если я её не возьму, знаешь, что будет? Гильдия про неё узнает. Рано или поздно кто-то донесёт, кто-то заметит. И тогда её либо заберут в какую-нибудь секретную лабораторию изучать как подопытную крысу, либо она сама себя погубит от страха и непонимания собственной силы.

– Благородно, – Фырк хмыкнул. – Ты прямо рыцарь в белом халате.

– Я прагматик. Она мне полезна. Такой дар в руках нормального лекаря, а не испуганной девочки, это инструмент, которому цены нет. Нужно просто научить её контролю. Ну и в моей команде она хоть под какой-то защитой.

Фырк доел свой невидимый орех и вытер лапки о занавеску. Сделал вид, конечно же. Но так театрально, что невольно вызвал у меня улыбку.

– Ну что, вожак? Кого в расход, кого в стаю? Решил уже?

Я допил остатки холодного кофе и поставил чашку на стол.

– Решил.

– И? – Фырк приподнял бровь. Или то, что у бурундуков заменяет брови. – Кого? Тарасова, который только и умеет, что держать крючки и материться? Или Зиновьеву, которая чуть не блеванула на пациента?

– Скоро узнаешь. Мне нужен этот хаос, Фырк. Чтобы создать из него порядок. Идеальных лекарей не бывает. Бывают те, кто не сбежал, когда стало страшно.

Я встал из-за стола и потянулся. Мышцы ныли после вчерашнего. Руки помнили тяжесть чужого сердца, которое я сжимал в ладонях, пытаясь заставить его биться.

– А Грач? – спросил Фырк. – Ты видел, как он смотрел?

Я замер на полушаге.

Грач. Тощий сын Шаповалова с вечной ухмылкой на губах. Заноза в…

– Видел.

– И?

– И ничего. Пока ничего. Он умный, это факт. Но умный не значит надёжный. Посмотрим, на что он способен.

Я направился в ванную. Нужно было привести себя в порядок. Сегодня важный день. Сегодня я объявляю результаты. Сегодня рождается моя команда.

Хаос или порядок. Посмотрим, что получится.

Перед тем как идти к финалистам, я заглянул к Вересову. Палата интенсивной терапии встретила меня привычной симфонией звуков.

Мерное пиканье кардиомонитора. Шипение кислородного увлажнителя. Тихое гудение инфузионных насосов, отмеряющих миллилитры жизни. Эти звуки давно стали для меня чем-то вроде колыбельной, странным образом успокаивающей, несмотря на всю свою тревожность.

Вересов лежал на кровати у окна, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Дренажи из грудной клетки, катетеры в венах, датчики на груди и пальцах. Но главное, трубки во рту больше не было. Его экстубировали ночью, когда стало ясно, что лёгкие справляются сами.

Крепкий мужик. Такие живучие.

Я подошёл к кровати, на ходу бросив взгляд на мониторы. Давление сто на семьдесят, пульс восемьдесят четыре, сатурация девяносто шесть. Неплохо для человека, который вчера чуть не вытек через собственную глотку.

Вересов открыл глаза. Мутные, воспалённые, с полопавшимися капиллярами, они смотрели на меня с тем особенным выражением, которое бывает только у людей, вернувшихся с того света. Смесь страха, благодарности и абсолютного непонимания происходящего.

– Господин лекарь… – голос был еле слышным, сиплым, как шелест сухих листьев. Интубация никогда не проходит бесследно для связок. – Что… со мной?

Я взял его историю болезни с тумбочки, пролистал последние записи. Потом проверил дренажи, отделяемое нормальное, без свежей крови. Хорошо.

– Вы родились в рубашке, Андрей Михайлович, – сказал я, вешая историю обратно. – Рыбу любите?

Вересов моргнул. На его лице отразилось искреннее недоумение.

– Что?..

Я достал из кармана халата маленький пластиковый контейнер и поднёс к его глазам. Внутри лежал фрагмент кости, извлечённый мной во время операции. Тонкий, острый, похожий на иглу. Такие штуки легко проглотить и не заметить.

– Рыбная кость. Острая, как стилет. Вы проглотили её примерно неделю назад. Она застряла в пищеводе, потом начала двигаться дальше. Пробила стенку. Упёрлась в аорту.

Я сделал паузу, давая ему осознать.

– И пропилила её. Медленно, день за днём. Пока не прорвалась насквозь. Вчера в приёмном покое вы потеряли около четырёх литров крови за десять минут. Мы вас буквально с того света достали.

Вересов смотрел на кость в контейнере. Его губы беззвучно шевелились.

– Я помню… – прошептал он наконец. – Банкет… неделю назад… поперхнулся чем-то… думал, просто царапина… в горле першило пару дней…

– Царапина, – я убрал контейнер в карман. – Царапина ценой в пять литров крови, торакотомию и новый кусок аорты из тефлона. В следующий раз жуйте тщательнее, Андрей Михайлович.

Он закрыл глаза. По щеке скатилась слеза, одна-единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

– Спасибо, – голос был совсем тихим, почти неслышным. – Спасибо, господин лекарь.

Я кивнул.

– Отдыхайте. Жить будете. Через пару недель начнёте есть сами, через месяц выпишем. Только с костями поосторожнее.

Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая гримаса.

Я вышел из палаты в коридор, осторожно прикрыв за собой дверь.

Фырк ждал снаружи, сидя на пожарном гидранте.

– Сентиментальничаешь, двуногий?

– Закрываю гештальт.

– Чего?

– Неважно. Пошли. Меня ждут финалисты.

* * *

Холл перед главной аудиторией был пуст и гулок.

Пятеро финалистов сидели и стояли вдоль стен, стараясь не смотреть друг на друга. Тишина давила на уши, нарушаемая только отдалённым гудением вентиляции и шорохом чьих-то шагов за закрытыми дверьми.

Семён Величко не мог усидеть на месте. Он мерил шагами коридор, туда-сюда, туда-сюда, как маятник. Его ботинки глухо стучали по плитке, отсчитывая секунды до приговора. Правую руку он машинально потирал левой. Она всё ещё ныла, напоминая о вчерашнем безумии.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут он держал чужую аорту голым кулаком, чувствуя, как под пальцами пульсирует чужая жизнь. Пятнадцать минут, которые могли сделать его героем, а могли отправить под суд.

«Меня точно выпрут», – думал он, делая очередной круг по коридору. – «Я нарушил все протоколы, какие только можно. Влез в живот без разрешения. Оперировал без лицензии. Чуть не угробил пациентку своим самоуправством. Какой нормальный человек возьмёт такого в команду?»

– Хватит метаться, – голос Тарасова раздался от окна. – В глазах рябит от тебя.

Глеб сидел на широком подоконнике, привалившись спиной к раме. Его лицо было спокойным, почти расслабленным. Он сосредоточенно чистил ногти кончиком какой-то щепки и выглядел так, будто ждал не решения своей судьбы, а автобуса на остановке.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – Семён остановился напротив него. – Нас же сейчас…

– Что нас? – Тарасов поднял на него глаза. – Выгонят? Ну выгонят. И что? Мир не рухнет. Работу найдём.

– Но ты же… мы же…

– Ты бабку спас, – Тарасов пожал плечами. – Факт. Она жива, а без тебя была бы мертва. Это главное. А я что? Просто стоял рядом и подавал инструменты. Если кого и погонят за отсутствие инициативы, так это меня.

Семён открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. В логике Тарасова была своя правда, грубая и простая, как кувалда.

У другого окна стояла Зиновьева. Спина прямая, подбородок поднят, поза идеальная, как на дворцовом приёме. Но Семён заметил, как её пальцы машинально теребят пуговицу халата. Туда-сюда, туда-сюда. Нервный жест, который она сама, наверное, не замечала.

– Я чуть не опозорилась, – сказала она вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь. Голос был ровным, но в нём слышалась горечь. – Теоретик в полевых условиях. Чуть не вывернуло прямо на пациента. Какой из меня врач после этого?

– Нормальный, – буркнул Коровин из кресла в углу. Старик полулежал там, прикрыв глаза, и все думали, что он дремлет. Оказалось, слушал. – Блевать от крови не стыдно. Стыдно сбежать. А ты не сбежала.

– Это слабое утешение.

– Другого не держим.

Коровин приоткрыл один глаз и обвёл взглядом собравшихся.

– Если мест два, а мне сдаётся, что два, то это Сенька и Леночка. Парень вчера бабку эту спас, а девка… девка бога за бороду ухватила. Такое не каждый день увидишь.