Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

– Ладно, – сказала она наконец. – Полставки. Но если он хоть раз подведёт операционный блок из-за ваших экспериментов…

– Не подведёт.

– Я вам верю, Разумовский. Пока верю.

В этот момент дверь кабинета распахнулась.

На пороге стоял Семён Величко. Взъерошенный, возбуждённый, с горящими глазами.

– Извините Анна Витальевна! Мне Илья нужен!

– Что случилось? – уставился я на него.

– Илья! Срочно! Там такой случай… Ты должен это увидеть!

Я посмотрел на Кобрук, потом на Штальберга.

– С вашего позволения…

Кобрук махнула рукой. Но я уже развернулся и вышел следом за Семеном.

Когда я вошёл в Холл нового Диагностического центра, там уже собралась вся команда. Тарасов и Зиновьева стояли у стены, переговариваясь вполголоса. Коровин устроился в кресле, кряхтя и разминая поясницу. Ордынская забилась в угол. Похоже для нее это привычное состояние.

В центре зала, на стуле, сидела молодая женщина с футляром для скрипки на коленях. Её лицо было бледным, а пальцы нервно теребили застёжку.

– Это Инга Загорская, – Семён подошёл ко мне. – Музыкант. Скрипачка. Проблемы с руками. Неврологи говорят, что всё в норме, но…

– Но она знает, что не в норме, – закончил я. – Понятно. Расскажите мне, Инга.

Девушка подняла на меня глаза. Испуганные, измученные, полные отчаяния.

– Я… Мои пальцы. Они иногда делают то, что я не хочу. Дёргаются. Скручиваются. Во время игры это… – она сглотнула. – Через неделю у меня важный конкурс. Международный. Если я не смогу играть… А лекари говорят, что это нервы и нужно просто валерьяночки попить….

– Когда началось?

– Месяц назад. Сначала было редко, я думала, просто усталость. Потом чаще. Теперь почти каждый день.

– Какие пальцы?

– Левая рука. Безымянный и средний.

– Боль?

– Иногда. Тянущая. Перед тем как начинается спазм.

Я активировал Сонар и посмотрел на неё сквозь пелену энергетических линий.

На первый взгляд всё было нормально. Здоровое молодое тело, яркое свечение жизненной силы. Никаких тёмных пятен, никаких провалов.

Но что-то было не так. Что-то едва уловимое, на самой границе восприятия. Нервные пути в левой руке мерцали чуть ярче, чем нужно. Как будто по ним пробегали случайные разряды.

– Фырк?

– Вижу, двуногий. Нервы какие-то… перевозбуждённые. Как оголённые провода. Но почему, не пойму.

– Инга, – я повернулся к девушке. – Вы можете сыграть для меня?

Она моргнула.

– Сыграть?

– Да. Прямо сейчас. Мне нужно увидеть, как это происходит.

Девушка помедлила, потом кивнула. Открыла футляр, достала скрипку. Инструмент был старым, явно дорогим, с тёмным лаком, покрытым сеткой мелких трещинок.

Она встала, подняла скрипку к плечу, взяла смычок.

И начала играть.

Музыка заполнила холл мгновенно, как вода заполняет сосуд. Чистый, хрустальный звук, полный тоски и красоты. Я не разбирался в местной классике, но даже я понял, что это было что-то особенное. Настоящий талант, отточенный годами практики.

Штальберг и Кобрук, появившиеся в дверях, замерли на месте. Они шли за нами с Семеном следом, движимые любопытством.

Зиновьева перестала разговаривать с Тарасовым.

Даже Коровин открыл глаза и слушал, склонив голову набок.

Инга играла. Её пальцы порхали по струнам, смычок летал над грифом. Музыка лилась и лилась, становясь всё громче, всё пронзительнее…

А потом случилось это…

Я увидел всё через Сонар раньше, чем глазами. Нервы в её левой руке вспыхнули, как бенгальские огни. Яркий, болезненный всплеск энергии, который прокатился от плеча до кончиков пальцев.

Инга вскрикнула.

Смычок вылетел из её руки, описав дугу в воздухе.

И раздался звук. Сухой, тошнотворный хруст.

Её пальцы, безымянный и средний на левой руке, выгнулись назад под немыслимым углом. Вывернулись так, как человеческие пальцы выворачиваться не должны. Кости вышли из суставов с мокрым щелчком.

Инга закричала.

Скрипка упала на пол.

Все бросились к ней, но я жестом остановил их.

– Не трогать! Стоять на месте!

Я подошёл к девушке, которая рыдала, прижимая искалеченную руку к груди. Осторожно взял её ладонь, осмотрел повреждения.

Вывих. Двойной вывих фаланг. Сухожилия натянуты как струны, но не порваны. Кости торчат под углом, но кожа не повреждена.

Поправимо. Больно, но поправимо.

Но это был не главный вопрос.

– Двуногий, – Фырк сидел у меня на плече, и его голос звенел от возбуждения. – Ты видел? Нервы полыхнули как факел! Такого разряда хватило бы, чтобы остановить сердце!

– Видел.

Штальберг протолкнулся вперёд. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты.

– Что это было? – он смотрел на искалеченную руку девушки. – Это же… это же невозможно. Пальцы не могут так… сами по себе…

Я выпрямился.

Посмотрел на свою команду. На Семёна, который привёл эту девушку. На Коровина, который уже тащил аптечку. На Тарасова и Зиновьеву, застывших в изумлении. На Ордынскую, которая смотрела на Ингу с каким-то странным узнаванием во взгляде.

– Это значит, – сказал я спокойно, – что перерезание красной ленточки на завтра отменяется.

Семён протянул мне халат, и я начал надевать его на ходу.

– Мы уже открылись. Готовьте палату. Пациентке нужна помощь.

Глава 4

Процедурный кабинет нового Центра сиял стерильной чистотой.

Белые стены без единого пятнышка. Хромированные поверхности, отражающие холодный свет ламп. Оборудование последнего поколения. Кушетка с электроприводом, способная принять любое положение. Раковина с бесконтактным краном и дозатором антисептика.

Штальберг не поскупился на оснащение.

Инга Загорская сидела на кушетке, сгорбившись и прижимая к груди искалеченную руку. Её тёмные волосы, ещё недавно собранные в аккуратный хвост, теперь растрепались и прилипли к мокрым от слёз щекам. Лицо было бледным.

Пальцы левой руки, безымянный и средний, торчали под неестественным углом. Фаланги вывернуты, суставы вздулись багровыми шишками, кожа вокруг приобрела нездоровый синюшный оттенок.

Глеб Тарасов стоял перед ней, натягивая латексные перчатки. Никаких эмоций на широком лице. Ноль сочувствия в холодных серых глазах. Просто работа. Просто очередная задача, которую нужно выполнить.

Тарасов был из тех лекарей, которые относятся к пациентам как к биологическим механизмам. Сломалось – починим. Болит – обезболим. Умирает – попробуем оживить, а не получится, значит, не судьба. Такой подход имел свои преимущества: никакого выгорания, никаких бессонных ночей от угрызений совести, никакой эмоциональной привязанности к результату.

И свои недостатки тоже.

– Больно не будет, – сказал Тарасов ровным, почти скучающим голосом. – Анестезия сейчас вас возьмет. Подождем и вправим, пока отёк не разросся. Потерпите. Когда услышите щелчок, значит, кость встала на место. Главное, не дёргайтесь. Дёрнетесь – придётся начинать заново, а это риск, что будет больнее.

Инга подняла на него заплаканные глаза. В них плескался ужас.

– Я… я не могу…

– Можете. Все могут. Ничего страшного.

Семён Величко стоял рядом. Его лицо выражало то, чего не было у Тарасова, сочувствие, желание помочь, почти физическую боль от чужих страданий. Эмпат до мозга костей. Такие лекари выгорают быстро, но пока горят, творят чудеса.

– Инга, – он шагнул вперёд и присел перед кушеткой, оказавшись на уровне её глаз. – Посмотрите на меня. Вот так. Не на руку, не на лекаря Тарасова. Только на меня.

Она послушно перевела взгляд.

– Дышите, – продолжал Семён мягким, успокаивающим голосом. – Глубоко. Вдох через нос… вот так… выдох через рот. Ещё раз. Вдох… выдох. Молодец. Вы молодец.

– Мне страшно, – прошептала она.

– Я знаю. Это нормально. Но это быстро закончится. Несколько секунд, и всё. Лекарь Тарасов знает своё дело. А я буду рядом. Держите мою руку. Вот так. Сжимайте, если будет больно. Хоть до синяков, мне не жалко.

Она вцепилась в его ладонь так, будто это был спасательный круг посреди океана.

Тарасов бросил на Семёна короткий взгляд. В нём читалось что-то среднее между одобрением и лёгким презрением. Одобрение – потому что отвлечение пациента действительно помогало при болезненных процедурах. Презрение – потому что настоящему хирургу, по мнению Тарасова, не пристало нянчиться с истериками.

– Готовы? – спросил он, беря повреждённую руку Инги.

– Н-нет…

– Неправильный ответ. Готовы.

Он ощупал вывихнутые суставы. Его пальцы двигались уверенно, но при этом удивительно точно. Он определял положение костей, оценивал степень смещения, выбирал угол для вправления.

– Держи её крепче, – бросил он Семёну. – И не давай дёргаться.

Семён кивнул и положил свободную руку на плечо Инги, мягко, но надёжно фиксируя.

– Смотрите на меня, – повторил он. – Только на меня. Расскажите о своей скрипке. Она старинная, да? Я видел, какой у неё красивый лак.

– Да… – Инга судорожно сглотнула. – Это… это Гварнери. Ей двести лет. Она принадлежала моей прабабушке, потом бабушке, потом маме…

– На счёт три, – сказал Тарасов.

– … мама отдала её мне, когда я поступила в консерваторию. Сказала, что я достойна…

– Раз.

– … я играю на ней с семнадцати лет. Она как часть меня. Когда я беру её в руки, я чувствую…

– Два.

– … чувствую связь со всеми, кто играл на ней до меня. Это как…

Тарасов не стал говорить «три».

Резкое, молниеносное движение. Рывок, поворот, давление в нужную точку.

Хруст.

Инга закричала. Её тело выгнулось дугой, она попыталась вырваться, но Семён удержал её.

– Всё, всё, всё! – он говорил быстро, почти захлёбываясь словами. – Уже всё! Готово! Смотрите, смотрите на меня! Всё закончилось!

Ещё один хруст. Второй палец.

Крик перешёл в рыдания.

Тарасов отступил на шаг, осматривая свою работу. Пальцы вернулись на место. Всё ещё распухшие, но уже не торчащие под жутким углом.

– Черт, анестезия похоже не успела подействовать. Но все готово, – констатировал он с удовлетворением. – Кости целы. Связки потянула, но не порвала. Капсула сустава цела. Повезло.

Он снял перчатки, бросил их в урну и повернулся к шкафу с расходниками. А Семён испепелил его взглядом. Разумовский обязательно об этом узнает, когда придет время. О методах лекаря Тарасова.

– Сейчас наложу лангету, – как ни в чем не бывало продолжил Тарасов. – Две недели без нагрузки. Потом посмотрим.

Инга плакала, уткнувшись лицом в плечо Семёна. Её тело содрогалось от рыданий.

– Две недели? – она подняла голову. – Но у меня через неделю конкурс! Международный! Я готовилась два года!

– Конкурс подождёт, – Тарасов даже не обернулся. – Или пройдёт без вас. Жизнь такая штука, знаете ли.

– Вы не понимаете! – в её голосе зазвенело отчаяние. – Это мой единственный шанс! Если я пропущу этот конкурс, следующий только через три года! Мне будет тридцать! В тридцать уже никто не начинает карьеру!

– Зато в тридцать у вас будут рабочие руки. А если сейчас полезете играть с такой травмой, к тридцати будете пианино двумя пальцами тыкать.

Он говорил это спокойно, без злости, просто констатируя факт. Для него это был очевидный расклад: здоровье против амбиций, долгосрочная перспектива против сиюминутного желания. Математика.

Но Инга не слышала математику. Она слышала приговор.

– Если я не смогу играть, – прошептала она, и в её голосе была такая пустота, что у меня по спине пробежал холодок, – зачем мне тогда вообще жить?

Тарасов замер с лангетой в руках. Обернулся. На его лице впервые мелькнуло что-то похожее на неуверенность.

Он не знал, что ответить. Для него такие вопросы не имели смысла. Жизнь – это жизнь. Она ценна сама по себе. Точка. Какие ещё могут быть варианты?

Семён сжал руку Инги крепче.

– Мы разберёмся, – сказал он тихо, но твёрдо. – Я обещаю. Илья Григорьевич не бросает сложные случаи. Никогда. Мы найдём причину того, что с вами происходит. Мы всё исправим.

Тарасов скептически хмыкнул.

– Оптимист, – пробормотал он, возвращаясь к лангете. – Ладно, руку сюда. Будем фиксировать.

Семён помог Инге вытянуть повреждённую руку. Она всё ещё плакала, но уже тише. В её глазах появилось что-то новое. Не надежда, нет. Скорее, тень надежды. Призрак веры в то, что, может быть, не всё потеряно.

* * *

Ситуационный центр (так я про себя назвал эту комнату) выглядел как командный мостик космического корабля из тех фантастических фильмов, которые я смотрел в прошлой жизни.

Огромное помещение, залитое мягким рассеянным светом. Стеклянные стены от пола до потолка, сквозь которые открывался вид на больничный двор и голые зимние деревья.

Интерактивные доски на каждой свободной поверхности. Проекторы под потолком, способные превратить любую стену в экран. Овальный стол из тёмного дерева, вокруг которого стояли кресла с эргономичными спинками.

В углу притаилась зона отдыха с кофемашиной, холодильником и парой мягких диванов.

Я стоял у главной интерактивной доски и смотрел на свою команду.

Пять человек смотрели на меня.

Напряжение первого рабочего дня висело в воздухе, густое и почти осязаемое. Каждый хотел показать себя профессионалом, но боялся облажаться.

Нормальная динамика для новой команды. Через пару недель притрутся. Или поубивают друг друга. Посмотрим.

Я коснулся доски, и на ней высветились снимки руки Инги. Рентген, МРТ кисти, фотографии до и после вправления.

– Итак, – начал я, обводя взглядом собравшихся. – Давайте познакомимся с нашим первым официальным пациентом. Инга Загорская, двадцать шесть лет, профессиональная скрипачка. Поступила с жалобами на непроизвольные движения пальцев левой руки. Во время демонстрации симптомов получила двойной вывих фаланг. Без внешнего воздействия и травмы. Её собственные мышцы вывернули ей пальцы.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

– Мнения?

Зиновьева подняла руку, как прилежная студентка на экзамене. Я кивнул.

– Фокальная дистония, – её голос звучал уверенно, почти снисходительно. – Профессиональное заболевание музыкантов, также известное как «писчий спазм» или «судорога музыканта». Многолетние однотипные движения приводят к перенапряжению определённых групп мышц и нарушению их нервной регуляции. Возникает патологическая судорога, непроизвольное сокращение мышц при попытке выполнить привычное движение.

Она говорила так, будто зачитывала статью из учебника. Технически безупречно. Абсолютно без понимания сути проблемы.

– Литература полна подобных случаев, – продолжала она. – Шуман, например, закончил карьеру пианиста именно из-за фокальной дистонии. Лечение симптоматическое: отдых, физиотерапия, в тяжёлых случаях инъекции ботулотоксина для расслабления спазмированных мышц.

– Интересно, – я кивнул. – Только один вопрос, Александра. Вы когда-нибудь слышали о фокальной дистонии, которая ломает кости?

Она моргнула.

– Простите?

– Вывих фаланг требует значительного усилия. Чтобы выдернуть палец из сустава, нужно преодолеть сопротивление связок, капсулы, окружающих тканей. У здорового человека это усилие составляет несколько десятков килограммов, – я вывел на экран данные денситометрии. – У Инги нет остеопороза. Плотность костной ткани соответствует норме для её возраста и пола. Связочный аппарат в порядке. Чтобы вывихнуть ей пальцы, нужна сила, в три-четыре раза превышающая физиологическую норму мышечного сокращения.

Зиновьева нахмурилась, глядя на цифры.

– Но это же невозможно…

– Именно. Обычная судорога на такое не способна. Даже самый сильный спазм при дистонии приводит максимум к болезненному скрючиванию пальцев. Не к вывиху.

– Может, у неё какая-то аномалия связочного аппарата? – предположила Зиновьева. – Врождённая слабость соединительной ткани? Синдром Элерса-Данлоса?

– При Элерсе-Данлосе суставы гипермобильны, они легко выходят из суставов и легко вправляются обратно. Но мы бы видели это на осмотре. А у Инги суставы абсолютно нормальные. Были нормальные до сегодняшнего дня.

Зиновьева замолчала, явно озадаченная. Ей не нравилось, когда её красивые теории разбивались о неудобные факты.

– Туннельный синдром? – подал голос Тарасов. Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. – Защемление нерва в запястье или на уровне шеи. Грыжа межпозвоночного диска, компрессия корешков. Это может давать и боль, и спазмы, и нарушение моторики.

– Хорошая мысль, – я кивнул. – Но туннельный синдром даёт онемение, слабость, парестезии. Покалывание, мурашки, снижение чувствительности. Спазмы при нём возможны, но слабые, рефлекторные. Не такие, которые выворачивают суставы.

– А если компрессия сильная? Если там грыжа размером с вишню?

– Тогда она бы давно потеряла чувствительность в руке. И мы бы увидели атрофию мышц. У Инги рука в идеальном состоянии. Была в идеальном.

Тарасов хмыкнул и откинулся обратно в кресло.

– Тогда я пас. Я по части резать и шить, а не гадать на кофейной гуще.

Семён кашлянул, привлекая внимание.

– Илья… – он запнулся, явно не уверенный, как обращаться ко мне при команде. – А может, это отравление?

– Отравление? – Зиновьева скептически приподняла бровь.

– Да. Тяжёлые металлы могут вызывать неврологические симптомы. Тремор, судороги, нарушение координации. Может, дело в чём-то, с чем она контактирует постоянно? Лак на скрипке, например? Или канифоль, которой натирают смычок? Или… не знаю… какой-нибудь растворитель для ухода за инструментом?

Я посмотрел на него с интересом. Семён учился думать. Искал нестандартные ходы. Это хорошо.

– Версия принимается, – сказал я. – Но отравление тяжёлыми металлами обычно даёт системные симптомы. Головные боли, тошнота, металлический привкус во рту, изменения в поведении. Плюс поражение почек, печени. А у Инги жалобы только на руку.

– Пока только на руку, – уточнил Семён. – Может, это ранняя стадия?

– Возможно. Проверим.

Коровин, до сих пор молчавший, прочистил горло.

– А может, просто нервы? – его хриплый голос разнёсся по комнате. – Молодая девка, конкурс на носу, переживает. Организм и не такое выкидывает, когда человек себя до ручки доводит. Я на своём веку повидал…

– Нервы не ломают кости, Захар Петрович, – мягко прервал я его.

– Ну, я к тому, что… может, это всё-таки в голове? Психосоматика там…

– Психосоматику тоже нужно учитывать. Но психосоматические спазмы не вывихивают суставы. Это уже физика, а не психология.

Я повернулся к доске и вывел на экран список.

– Итог: простые версии не работают. Дистония не объясняет силу спазма. Туннельный синдром не даёт такой симптоматики. Отравление возможно, но маловероятно при изолированном поражении одной руки.

Я обвёл взглядом команду.

– Нам нужно исключить всё. Полное обследование. ЭМГ с нагрузкой, пусть имитирует движения при игре, посмотрим, как реагируют нервы и мышцы в динамике. Денситометрия, перепроверим кости на всякий случай. Расширенная токсикология, включая редкие металлы и органические соединения. МРТ шейного и грудного отделов позвоночника. Полный неврологический осмотр с проверкой всех рефлексов.

– Это займёт часов шесть минимум, – заметила Зиновьева.

– Значит, займёт шесть часов. У кого-то есть другие планы на сегодня?

Молчание было ей ответом.

– Отлично. Зиновьева, вы отвечаете за ЭМГ и неврологический осмотр. Тарасов, денситометрия и МРТ. Семён, токсикология и сбор подробного анамнеза, расспросите её обо всём, с чем она контактировала за последний месяц. Коровин, поможете с документацией и координацией. Ордынская…

Я посмотрел на девушку, забившуюся в угол.

– Ордынская, вы будете наблюдать за пациенткой. Постоянно. Если что-то изменится, если появятся новые симптомы, немедленно сообщайте мне.

Она кивнула, не поднимая глаз.

– Вопросы? – спросил я.

– А вы? – Тарасов смотрел на меня с прищуром. – Чем будете заниматься, пока мы работаем?

Хороший вопрос. Проверка на прочность. Типа не собираюсь ли я сидеть сложа руки, пока подчинённые пашут. Но формулировка….

– А это уважаемый господин Тарасов вас не должно волновать, – моим голосом можно было заморозить воду. Мой собеседник это определенно прочувствовал и слегка побледнел, – может вы считаете мне нужно отчитываться перед вами? – я вопросительно поднял бровь. – может вы здесь главный врач?

– Нет… но… – смешался Тарасов.

– Один раз в качестве исключения я вам отвечу. Но это будет первый и последний раз, когда я отвечаю на подобные вопросы. Ясно? – я обвел строгим взглядом присутствующих. Судя по всему до них дошло, а Тарасов уже явно был не рад своему вопросу.

– У меня есть ещё одна загадка, которую нужно решить, – продолжил я спокойно. – Когда закончу, присоединюсь к вам для анализа результатов.

Тарасов поспешно кивнул.

– Тогда за работу, – я хлопнул в ладоши. – Время пошло.

* * *

Кабинет функциональной диагностики был гордостью нового Центра.

Компьютеры с мощными процессорами, обрабатывающие данные в реальном времени. Удобное кресло для пациента, больше похожее на кокпит истребителя, чем на медицинскую мебель.

Семён стоял в стороне, наблюдая за работой коллег, и пытался понять, какое место он занимает в этой новой иерархии.

Зиновьева сидела за пультом управления ЭМГ-аппаратом, и её пальцы порхали по клавишам с виртуозностью пианиста. На экране перед ней бежали кривые и цифры, графики и диаграммы. Она читала их так же легко, как обычный человек читает газету. Что бы там ни говорили о её характере, специалистом она была отменным.

Инга сидела в кресле, утыканная датчиками, как подушечка для иголок. Электроды на пальцах, на запястье, на предплечье, на плече, на шее. Провода тянулись от неё во все стороны, создавая впечатление, что она попала в плен к какому-то технологическому монстру. Её лицо было бледным и напряжённым, но она держалась.

– Согните пальцы, – командовала Зиновьева холодным, деловым тоном. – Медленно. Как будто берёте аккорд на грифе.

Инга послушно согнула пальцы здоровой руки. Левая, повреждённая, была зафиксирована в лангете и лежала на подлокотнике неподвижно.

На экране дёрнулись кривые. Зиновьева склонилась ближе, изучая показатели.

– Хорошо. Теперь расслабьте. И снова согните. Медленнее. Ещё медленнее.

Тарасов стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на экран с выражением человека, который пытается понять иностранный язык. ЭМГ была не его специальностью, но он присутствовал, потому что так положено. Командная работа и всё такое.

– Что там видно? – спросил он.

– Пока ничего патологического, – ответила Зиновьева, не отрываясь от экрана. – Проводимость в норме. Латентность в норме. Амплитуда в норме. Если бы я не видела, что случилось час назад, сказала бы, что пациентка абсолютно здорова.

– Может, это разовый эпизод? Случайность?

– Случайность, которая вывихивает пальцы? Не смеши.

Ордынская стояла у двери, переминаясь с ноги на ногу. Ей было неуютно в этой комнате, среди сложного оборудования и уверенных в себе коллег. Она чувствовала себя лишней, бесполезной. Её дар, каким бы он ни был, здесь не требовался. Здесь требовались знания и навыки, которых у неё не было.

Но ей было интересно. Очень интересно. Она никогда не видела, как работает ЭМГ. Никогда не понимала, как можно читать эти непонятные кривые на экране. И ей хотелось научиться.

Она осторожно приблизилась, пытаясь заглянуть через плечо Зиновьевой.

Тарасов заметил её движение раньше, чем она успела сделать ещё шаг. Он шагнул в сторону, преграждая ей путь широким плечом.

– Отойди, – его голос был негромким, но жёстким. – Собьёшь настройки своим… даром!

Ордынская замерла.

– Я просто хотела посмотреть…

– А я сказал, отойди. Твоя Искра фонит, как микроволновка. Датчики чувствительные, могут словить помехи.

Это была чушь, и Семён это знал. ЭМГ-датчики не реагировали на Искру. Они реагировали на электрические импульсы в нервах и мышцах, и никакое «фонение» извне на них повлиять не могло. Тарасов просто искал предлог, чтобы отодвинуть Ордынскую подальше.

Ордынская отступила на шаг. Её щёки залились краской.

– Я не хотела мешать…

– Тогда не мешай. Стой у двери и молчи. Или лучше выйди вообще.

Зиновьева даже не обернулась. Но её голос донёсся от пульта, холодный и равнодушный.

– Лена, если хочешь быть полезной, сходи лучше кофе принеси, если хочешь. Тут нужна точность, а не махание руками. Не мешай лекарям работать.

Ордынская сжалась, как от удара.

Семён видел её лицо. Видел, как дрожат губы, как наворачиваются слёзы. Она пыталась быть частью команды. Пыталась учиться, пыталась помогать. А её отталкивали, как прокажённую.

Это было несправедливо. Несправедливо и жестоко.

Он открыл рот, чтобы сказать… что-то. Защитить. Хотя бы показать, что не все здесь относятся к ней как к мусору.

И закрыл.

Первый день. Он ещё никто в этой иерархии. Вчерашний ординатор, которого взяли за одну удачную операцию. Тарасов и Зиновьева старше, опытнее, увереннее в себе. Если он сейчас полезет в конфликт, что это даст?

Они просто объединятся против него. Или, что ещё хуже, против Ордынской. Решат, что она жалуется, ищет защитников, не может сама за себя постоять.

В медицине, как и везде, были свои законы стаи. И новичок, бросающий вызов старшим в первый же день, обычно плохо заканчивал.

Трусость может быть. Но Семён предпочитал называть это благоразумием. Тактическим отступлением. Выбором правильного момента для битвы.

Хотя легче от этого не становилось.

Коровин, сидевший в углу с блокнотом в руках, поднял голову. Его старческие глаза, окружённые сеткой морщин, внимательно оглядели сцену. Зиновьеву за пультом. Тарасова у экрана. Ордынскую у двери, красную от унижения.

Старик вздохнул и кряхтя поднялся со стула. Его колени хрустнули, спина протестующе заныла, но он не обратил внимания.

– Эх, молодёжь, – пробормотал он себе под нос. – Всё бы вам собачиться.

Он прошаркал через всю комнату и остановился рядом с Ордынской.

– Пойдём, дочка, – его голос был мягким, почти отеческим. – Поможешь мне с записями. Зрение уже не то, что раньше, а почерк у этих умников такой, что сам чёрт ногу сломит. Без тебя не разберусь.

* * *

Комната профессора Снегирёва была такой же. Здесь всё было так же, как в последний мой визит. Только пыли прибавилось, толстым слоем укрывшей каждую поверхность. Мои ботинки оставляли чёткие следы на полу.

Я стоял посреди этого хаоса и осматривался.

– Какая красота, двуногий!

Фырк материализовался на спинке кресла, крутя головой по сторонам с видом туриста в музее. Его глаза-бусинки сверкали от любопытства.

– Раньше ты сам с пробирками бегал, мочу на свет разглядывал, кровь по капельке изучал. А теперь у тебя целая свита! Пятеро лоботрясов пашут, аппаратуру крутят, анализы берут. Они там работают, а ты тут в пыли копаешься, как крот в норе. Начальник, называется!

– Это не отдых, – я подошёл к столу и начал перебирать стопку дневников. – И не безделье. Пока они занимаются Ингой, я должен разобраться с другой загадкой.

– С какой ещё загадкой? Ах ну да… У тебя же их коллекция…

– Можно и так сказать.

Я открыл первый дневник и начал листать пожелтевшие страницы. Почерк Снегирёва был уже привычен.

– Сергей Петрович, – сказал я, не отрываясь от чтения. – Отец Вероники.

– А, этот. Который чудесным образом очнулся от комы и теперь требует жареной картошки? Вроде бы живой и здоровый.

– В том-то и дело. Слишком здоровый.

Я перевернул страницу. Снегирёв писал о каком-то случае ментального поражения. Интересно, но не то.

– Такие дыры в ауре сами не зарастают, Фырк. Ментальный паразит выжирает часть сознания, и эта часть остаётся мёртвой навсегда. Можно компенсировать, но регенерировать утраченное нельзя. Это как отрубленная конечность. Культя заживёт, но рука не вырастет.

– А у Петровича выросла?

– Именно. Ты сам видел. Дыра, которую оставил паразит, затянулась. Полностью. Как будто её никогда не было.

Фырк почесал ухо задней лапкой.

– И что это значит?

– Это значит, что кто-то или что-то вмешалось. Кто-то исцелил его так, как это невозможно сделать. И я хочу знать, кто. Потому что если это не чудо, а чьё-то воздействие, то у этого воздействия есть цена. И я хочу знать, какую цену заплатит Сергей Петрович. Или уже заплатил. Ну и не менее важно – КАК это сделано.

Я отложил первый дневник и взял второй.

– Снегирёв был гением. Он изучал границы возможного и невозможного всю свою жизнь. Если кто-то и сталкивался с подобным, то это он.

– И ты надеешься найти ответ в его пыльных записках?

– Надеюсь. Или хотя бы намёк на ответ.

Я листал страницу за страницей. Снегирёв писал о многом. О редких болезнях, которые современная медицина не признавала. О странных случаях исцеления, которые не укладывались в существующие теории. О границах человеческих возможностей, которые он пытался расширить.

И время от времени попадались фразы, которые заставляли меня замедлиться.

Но это были лишь намёки. Только намёки. Обрывки мыслей, записанные на полях. Ничего конкретного, ничего определённого.

– Нашёл что-нибудь? – Фырк подлетел ближе, заглядывая в дневник.

– Он что-то знал. – Я закрыл очередной том и потёр уставшие глаза. – Снегирёв явно сталкивался с чем-то подобным. Но он не написал об этом прямо. Или написал в другом месте. Или…

– Или что?

– Или сам не понял, с чем столкнулся.

Я посмотрел на полки, заставленные книгами и папками. Десятки, может быть сотни томов. Жизнь целого человека, спрессованная в бумагу и чернила.

Ответ был где-то здесь. Я чувствовал это. Снегирёв не мог не оставить подсказку.

Нужно только найти.

Когда я вернулся в Ситуационный центр, ничего не найдя у Снегирева, атмосфера там была тяжёлой.

Это чувствовалось сразу, с порога. Каждый сидел на своём месте и смотрел куда угодно, только не на соседа. Зиновьева изучала что-то на планшете с преувеличенным вниманием. Тарасов рассматривал потолок, как будто там было написано что-то интересное. Семён ковырял ногтем царапину на столе. Коровин дремал в углу, или делал вид, что дремлет. Ордынская сидела отдельно от всех, маленькая и несчастная.

Что-то произошло, пока меня не было. Что-то неприятное. Но сейчас разбираться с этим не было времени.

– Докладывайте, – сказал я, занимая своё место у интерактивной доски.

Зиновьева выпрямилась в кресле и положила планшет на стол. Её лицо было непроницаемым, как маска.

– ЭМГ чистая, – начала она деловым тоном. – Мы провели полное исследование с нагрузкой. Пациентка имитировала игровые движения на протяжении сорока минут. Никаких патологических паттернов. Мышцы реагируют нормально, проводимость в норме, латентность в пределах референсных значений. При максимальном произвольном сокращении амплитуда соответствует возрастной норме.

Она вывела на экран графики и таблицы.

– Я проверила все основные нервы верхней конечности. Срединный, локтевой, лучевой, мышечно-кожный. Везде норма. Никаких признаков демиелинизации, компрессии, туннельного синдрома.

– Понятно, – я кивнул. – Тарасов?

Он подался вперёд, опираясь локтями на стол.

– Кости – монолит. Денситометрия показала идеальную плотность костной ткани. Никакого остеопороза и остеомаляции. Кальций в норме, фосфор в норме, витамин D в норме. Структура кости без патологий.