Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Нам нужно поговорить, – продолжил Серебряный, и его ледяные глаза впились в меня, как два острых клинка. – О твоём пациенте.

Глава 15

Серебряный встал у окна, и зимний свет, пробивавшийся сквозь жалюзи, рисовал на его лице полосы света и тени, отчего он напоминал персонажа нуарного фильма. Шпак расположился у двери, привалившись плечом к косяку с видом человека, который точно знает, что выход из комнаты контролирует именно он.

А посередине этой мизансцены, на больничной койке, сидел Сергей Петрович Орлов и улыбался.

Улыбался так, будто мы все собрались на его именины, а не на то, что с каждой секундой всё больше напоминало допрос.

– Илья Григорьевич! – он снова обратился ко мне, и в его голосе звучала такая искренняя радость, что у меня заныли зубы. – Вот, объясните этим господам из столицы, что я совершенно здоров! Они тут какую-то ерунду несут про аномалии, про обследования… Я же говорю – чудо произошло! Ваша терапия, ваше лечение! Вы гений, Илья Григорьевич!

Вероника стояла рядом с кроватью отца, и её рука лежала на его плече. Защитный жест. Она смотрела на менталистов с тем выражением, с каким волчица смотрит на охотников, подобравшихся слишком близко к её логову.

– Папа прав, – сказала она, и её голос звучал твёрдо, хотя я видел, как побелели костяшки её пальцев. – Это хорошие новости. Почему вы ведёте себя так, будто случилось что-то плохое?

Серебряный медленно повернулся от окна. Его ледяные глаза скользнули по Веронике – без враждебности, но и без тепла, как луч сканера скользит по штрих-коду.

– Потому что, милая девушка, – произнёс он своим бесстрастным голосом, – хорошие новости в медицине обычно не нарушают фундаментальные законы биологии. А то, что мы наблюдаем в вашем отце, нарушает их самым вопиющим образом.

Я воспользовался паузой в разговоре, чтобы незаметно активировать Сонар. Привычное ощущение – будто в глазах лопается мыльный пузырь, и мир на мгновение становится прозрачным, обнажая свою изнанку.

Органы Сергея Петровича светились. Не просто работали нормально – они сияли здоровьем, как у двадцатилетнего спортсмена после отпуска в санатории. Печень, которая ещё три дня назад была похожа на изъеденную молью тряпку, теперь выглядела так, будто её только что достали из упаковки. Почки функционировали идеально. Сердце билось ровно и мощно.

Это было невозможно. Это было так же невозможно, как вырастить новую руку за ночь или воскресить мёртвого щелчком пальцев.

– Двуногий, – голос Фырка в моей голове был напряжённым, лишённым обычного ехидства. – Я это уже говорил, но скажу ещё раз. Пусто. Слишком гладко. Как будто кто-то покрасил гнилой забор свежей краской. Снаружи – красота, а ткни пальцем – труха посыплется.

Я отключил Сонар и посмотрел на Серебряного. Тот едва заметно кивнул, будто прочитал мои мысли. Впрочем, с менталистами никогда нельзя быть уверенным, что они этого не делают.

– Вероника, – я постарался, чтобы мой голос звучал мягко, но то, что я собирался сказать, мягким не было. – Я не назначал твоему отцу терапию, способную вырастить новую печень за ночь. Такой терапии не существует. Ни в этом мире, ни в каком другом.

Она вздрогнула, будто я её ударил.

– Но… но ты же сам видишь! Он здоров! Анализы…

Она и сама понимала, что такого не бывает, но сейчас защищала отца.

– Анализы показывают то, что им велено показывать, – перебил её Шпак, отлепляясь от дверного косяка и делая несколько шагов в сторону кровати. Его тёмные глаза блестели нехорошим весельем. – Твой папочка сейчас – ходячая витрина. Выставочный образец. Всё красиво, всё блестит, а внутри…

– Леонид, – голос Серебряного прозвучал негромко, но Шпак осёкся на полуслове. – Не нагнетай.

– А что, нужно сюсюкать? – Шпак развёл руками, но тон его стал чуть менее издевательским. – Ладно, объясню по-научному. То, что мы видим – это не исцеление. Это энергетический кредит. Причём под такие проценты, что любой ростовщик удавился бы от зависти.

Сергей Петрович продолжал улыбаться. Эта улыбка начинала меня пугать – она была слишком постоянной, слишком неизменной, как нарисованная на маске.

– Молодой человек, – обратился он к Шпаку тоном снисходительного дядюшки, – я не очень понимаю, о чём вы говорите, но уверяю вас – я чувствую себя прекрасно! Может, чаю? У медсестёр наверняка есть чайник, я могу попросить…

Он начал подниматься с кровати, и это движение – лёгкое, пружинистое, совершенно не свойственное человеку, который три дня назад был при смерти – окончательно убедило меня, что дело плохо.

– Чтобы восстановить ткани с такой скоростью, – продолжил Шпак, проигнорировав предложение о чае, – организм должен откуда-то брать ресурсы. Энергию, материю, жизненную силу – называй как хочешь. Закон сохранения, будь он неладен, работает даже в магии. Если где-то прибыло…

– … значит, где-то убыло, – закончил я за него.

Шпак щёлкнул пальцами и указал на меня, как фокусник на ассистента, угадавшего трюк.

– Именно! Молодец, лекарь, соображаешь. Сейчас этот организм выглядит как конфетка, но скоро – очень скоро – он начнёт рассыпаться. Сначала незаметно. Потом быстрее. А потом…

Он развёл руками, изображая взрыв.

– … пуф. И никакой рентген не поможет, потому что к тому моменту там уже нечего будет сканировать.

Вероника побледнела. Её хватка на плече отца усилилась.

– Вы врёте, – сказала она, но в её голосе не было уверенности. – Вы просто… вы хотите его забрать, да? Увезти в столицу для каких-то своих экспериментов?

– Дочка, – Сергей Петрович похлопал её по руке, и этот жест тоже показался мне каким-то механическим, заученным, – не волнуйся. Эти господа просто перестраховываются. Всё будет хорошо. Всё уже хорошо! Я же здоров!

Он снова улыбнулся – той же самой улыбкой, ни на миллиметр не изменившейся с начала разговора.

Шпак переглянулся с Серебряным. Что-то промелькнуло между ними – безмолвный обмен, понятный только им двоим.

– Игнатий, – сказал Шпак негромко, – помнишь ту сигнатуру, о которой я тебе говорил? Ну, когда мы ещё на подъезде сканировали?

Серебряный чуть наклонил голову. Это могло означать что угодно.

– Сейчас проверю, – Шпак шагнул к кровати. – Не обижайся, дед, это не больно. Ну, почти.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он резко выбросил руку вперёд.

Не физический удар – я это понял сразу. Никакого контакта, никакого движения воздуха. Но что-то произошло. Что-то невидимое, но ощутимое.

Вероника вскрикнула и отшатнулась, схватившись за голову. Я почувствовал мимолётное давление в висках – отголосок ментального импульса, не направленного на меня, но достаточно мощного, чтобы задеть по касательной.

А Сергей Петрович…

Сергей Петрович не пошевелился.

На долю секунды – может быть, на полсекунды, может быть, на целую секунду – его лицо изменилось. Улыбка исчезла. Глаза остекленели, став пустыми, как витрины закрытого магазина. Черты лица разгладились, превратившись в маску, в восковую фигуру, в манекен из дешёвого универмага.

А потом – щёлк – всё вернулось на место. Улыбка, живой взгляд, морщинки в уголках глаз.

– Ох, что-то в ухе звенит, – Сергей Петрович потряс головой и рассмеялся. – Наверное, давление скачет. Старость – не радость, а, Илья Григорьевич?

– Он пустой, – голос Фырка был хриплым, будто фамильяр только что увидел призрака. – Двуногий, там никого нет! Это… это оболочка! Скорлупа!

Вероника бросилась к отцу, закрывая его собой, будто щитом.

– Хватит! – её голос сорвался на крик. – Прекратите! Что вы с ним делаете⁈

Шпак отступил на шаг, и на его лице было написано удовлетворение исследователя, чья гипотеза только что подтвердилась.

– Видали? – он обернулся к Серебряному, потом ко мне. – Живой человек от такого импульса как минимум вздрогнул бы. Нормальная реакция – страх, боль, дезориентация. Кто послабее – обделался бы, уж извините за грубость. А этот? Этот просто перезагрузился. Как кукла с севшей батарейкой.

Что-то внутри меня щёлкнуло.

Я сделал шаг вперёд, оттесняя Шпака плечом. Не грубо, но достаточно твёрдо, чтобы он понял – я не шучу.

– Леонид, – мой голос звучал спокойно, но это было спокойствие натянутой струны. Тот самый тон, который я использовал на операциях, когда всё летело к чертям и нужно было, чтобы люди слушались без вопросов. – В моём отделении эксперименты над пациентами проводятся только с моего разрешения. Ты его не спрашивал. Отойди. Сейчас же.

Шпак приподнял бровь. В его глазах мелькнуло что-то – может быть, удивление, может быть, оценка.

– Ого, – протянул он. – А лекарь-то зубки отрастил.

Он не двигался с места, и несколько секунд мы стояли, глядя друг другу в глаза. Потом что-то в его взгляде изменилось – может быть, он вспомнил про ту услугу, которую я был ему должен, а может, просто решил, что не стоит устраивать сцену при посторонних.

– Ладно, ладно, – он поднял руки в примирительном жесте и отступил к двери. – Не кипятись, лекарь. Я своё дело сделал. Диагноз подтверждён.

Я повернулся к Веронике. Она стояла перед отцом, бледная, с расширенными от страха глазами, и в этот момент была похожа на маленькую девочку, которую разбудил ночной кошмар.

– Вероника, – сказал я тихо, только для неё. – Останься с ним. Никуда не выпускай. Я сейчас вернусь.

Она кивнула, не сводя с меня глаз. В её взгляде был немой вопрос: «Что происходит? Что с моим отцом?»

Я не мог ответить. Пока не мог.

Жестом я указал менталистам на дверь и вышел первым.

Коридор реанимационного отделения был пуст и тих. Только гудели лампы под потолком да откуда-то издалека доносился приглушённый писк мониторов.

Я отошёл от двери палаты на несколько шагов и остановился, скрестив руки на груди. Серебряный и Шпак последовали за мной. Дверь за нами закрылась с мягким щелчком.

Маски можно было снимать.

– Хорошо, – сказал я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал. – Теперь объясните мне, какого чёрта здесь происходит. Кто это сделал и зачем?

Серебряный несколько секунд молчал, разглядывая меня своими ледяными глазами. Потом еле заметно кивнул, будто я прошёл какой-то тест.

– Архивариус, – произнёс он.

Одно слово. Как будто оно ничего не значило, но интонация, с которой его произнес менталист заставила меня напрячься.

– Архивариус? – переспросил я.

– Да, – кивнул Серебярный. – Не слышал про него?

– Нет, – качнул головой я.

– О нем писали газеты не так давно. Все думали, что он мёртв. Или в бегах.

– Все так думали, – Шпак прислонился к стене, засунув руки в карманы. Его обычная язвительность куда-то делась, уступив место чему-то похожему на профессиональную серьёзность. – В том-то и проблема. Архивариус – это не человек в привычном смысле. Это… концепция. Идея. Методология. Конечно, персона за этой кличкой кроется, но суть…

Серебряный поднял руку, останавливая поток красноречия своего коллеги.

– Позволь, я объясню, – его голос был ровным, лишённым эмоций, как зачитываемый вслух протокол. – Архивариус – менталист-отступник. Один из сильнейших, каких я встречал за свою карьеру. Его специализация – создание ментальных конструктов. Переписывание личности. Он может взять человека и превратить его в… – Серебряный помедлил, подбирая слово, – … в инструмент. В куклу с заданной программой, которая выглядит как человек, говорит как человек, но внутри – пустота и набор инструкций.

– То, что мы видели в палате, – добавил Шпак, – классический почерк. Идеальное физическое восстановление, потому что телу больше не нужно тратить ресурсы на такую ерунду, как личность, эмоции, память. Всё это заменено конструктом. Программой, которая имитирует поведение, но не является им.

Я вспомнил пустые глаза Сергея Петровича в тот момент, когда Шпак нанёс свой ментальный удар. Вспомнил эту жуткую секунду перезагрузки.

– Как вы поняли, что это он? – спросил я. – Почему Архивариус?

Серебряный чуть склонил голову набок.

– Я просканировал этого пациента ещё до твоего прихода, Илья. Глубоко. Очень глубоко. На поверхности – всё чисто. Счастливый выздоравливающий человек. Но там, на самом дне, под всеми этими слоями фальшивого благополучия… – он сделал паузу. – Водяной знак. Подпись мастера. След, который Архивариус оставляет на всех своих работах. То ли из тщеславия, то ли как страховка – я до сих пор не понимаю.

– Он всегда подписывал свои работы, – подтвердил Шпак. – Мы этот почерк изучали годами, ещё когда охотились на его сеть. Спутать невозможно.

Я потёр переносицу. Голова начинала болеть от обилия информации, которую нужно было переварить.

– Ладно. Допустим, Архивариус. Допустим, он превратил Орлова в… в это. Но зачем? Какой смысл? – я посмотрел на менталистов. – Орлов – обычный человек. Бывший инженер, а последние годы – пенсионер с проблемой алкоголя. Не политик, не военный, не носитель государственных тайн. Зачем Архивариусу тратить на него такие ресурсы?

Фырк, который всё это время сидел у меня на плече, тихо, почти неслышно, произнёс у меня в голове:

– Может, дело не в старике, двуногий. Может, дело в том, к кому он ближе всего.

Я замер.

Серебряный смотрел на меня долгим, изучающим взглядом. И в этом взгляде было что-то, от чего мне стало не по себе. Не угроза – скорее, сочувствие. Холодное, отстранённое, но всё же сочувствие.

– Думаю, ты и сам уже догадался, Илья, – произнёс он негромко. – Орлов – это не цель. Это средство доставки. Почтовый голубь, если угодно.

Пазл сложился в голове с неприятным щелчком.

Орлов – отец Вероники.

Вероника – моя… кто? Невеста? Любимая женщина? Человек, ради которого я готов на многое?

А я – человек, который за последний год успел насолить слишком многим. Который лечил дочь Императора. Который создавал антидот от «стекляшки». Который раз за разом вставал на пути у тех, кто хотел бы видеть этот мир совсем другим.

– Он хочет выйти на меня, – сказал я. Это был не вопрос.

Серебряный медленно кивнул.

– Орлов – это приманка. Крючок, на который тебя хотят поймать. И, судя по тому, что мы видели, – крючок уже заглочен.

Тишина повисла в коридоре, тяжёлая и липкая, как предгрозовой воздух.

– Что теперь? – спросил я наконец.

Шпак переглянулся с Серебряным.

– Теперь, – сказал Серебряный, – нам нужно обсудить. Подробно. О том, что ты знаешь, чего не знаешь, и о том, как мы будем вытаскивать тебя из этой ловушки, пока она не захлопнулась окончательно.

Он сделал паузу.

– Потому что если Архивариус вернулся и нацелился на тебя, Илья, – это значит, что проблемы только начинаются.

* * *

Ординаторская Диагностического центра пахла свежим кофе из недавно установленной кофемашины. Семён Величко сидел в мягком кресле у окна, грел руки о керамическую чашку и думал о том, как странно иногда складывается жизнь.

Ещё полгода назад он был обычным ординатором, «Пончиком», которого гоняли за бумажками и не подпускали к серьёзным случаям. А теперь сидит в собственном кабинете – ну, почти собственном, общем, но всё же – в новеньком Диагностическом центре, пьёт приличный кофе и может с полным правом называть себя членом команды Разумовского.

Команды, которая за последние сутки провернула три невозможные операции подряд.

Семён покосился на свою правую руку. Она всё ещё немного ныла – отголосок тех безумных минут, когда он держал аорту умирающей женщины голыми пальцами, не давая ей истечь кровью. Мышцы запомнили это напряжение и, кажется, ещё не до конца поверили, что можно расслабиться.

– … а я ему и говорю: «Мил человек, ты мне зубы не заговаривай. Я тридцать лет на скорой оттрубил, я по запаху чую, когда пациент врёт про свои болячки». А он мне, представляешь, отвечает…

Голос Захара Коровина был густым, с хрипотцой заядлого курильщика, хотя старик бросил эту привычку лет десять назад, и разливался по ординаторской, заполняя её уютным бормотанием. Коровин сидел на диване, закинув ногу на ногу, и травил очередную байку из своей бесконечной коллекции.

Напротив него, подобрав под себя ноги, устроилась Елена Ордынская. Она уже пришла в себя и теперь слушала старика с лёгкой улыбкой на бледном лице, и Семён с удовольствием отметил, что выглядит она сегодня гораздо лучше, чем вчера. Щёки порозовели, тени под глазами стали не такими глубокими, а взгляд утратил ту пугающую пустоту, которая появилась после истории с Загорской.

Биокинез, оказывается, высасывает из человека не только силы, но и что-то ещё. Что-то важное, что сложно определить словами. Семён видел, как Ордынская это делает, и до сих пор не мог решить – восхищаться этим или ужасаться.

– … и что ты думаешь? – Коровин хлопнул себя по колену. – Оказалось, он три дня назад проглотил обручальное кольцо! Жены! Потому что она его застукала с соседкой и хотела развестись! Решил, значит, что если кольца нет – то и брака нет!

Ордынская тихо рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

– И что с ним стало?

– А что с ним станет? Прооперировали, кольцо достали. Жена его всё равно выгнала, но уже с кольцом. Справедливость, так сказать, восторжествовала.

Семён улыбнулся в свою чашку. Коровин обладал редким даром – он умел разряжать атмосферу одним своим присутствием. Рядом с ним даже самые напряжённые ситуации как-то сглаживались, становились выносимыми.

Хорошо тут, подумал Семён. Спокойно. Как в центре урагана, когда вокруг всё бушует, а ты сидишь в тишине и знаешь, что рано или поздно буря вернётся, но пока – пока можно просто дышать.

Дверь ординаторской распахнулась с таким грохотом, будто в неё врезался грузовик.

Александра Зиновьева влетела в комнату, как королева, вынужденная посетить хлев для простолюдинов. За ней, чуть более сдержанно, вошёл Глеб Тарасов. На лице выражение человека, которому не дали кого-нибудь порезать уже целых двенадцать часов.

– Ну и? – Зиновьева обвела ординаторскую взглядом, в котором читалось примерно столько же энтузиазма, сколько у кошки, которую заставили купаться. – И это ваш хвалёный Центр? Революция в диагностике? Прорыв медицинской мысли?

Она подошла к окну, отодвинула штору и уставилась на больничный двор с видом человека, созерцающего конец цивилизации.

– Один пациент. Один! И тот уже прооперирован. Лежит, выздоравливает, никакой диагностической загадки. Я сюда деградировать приехала! Мозги в кисель превращать от безделья…

Тарасов прислонился к дверному косяку и мрачно кивнул.

– Руки чешутся, а резать не кого. Если так пойдёт и дальше, я плюну на всё и вернусь в Саратовскую городскую. Там хотя бы аппендициты есть. Грыжи. Что-нибудь, чем можно заняться, а не сидеть и в потолок плевать.

Коровин прервал свою байку и посмотрел на вошедших с выражением человека, которому в чай плюнули.

– О, явились, голубчики. А мы тут как раз обсуждали, как хорошо без вас было.

– Захар Петрович, – Зиновьева даже не обернулась, продолжая сверлить взглядом окно, – я вас безмерно уважаю, но если вы сейчас начнете свои нравоучения про «молодёжь нынче пошла», я за себя не ручаюсь.

– Да куда тебе за себя ручаться, милая, ты ж и скальпель-то толком в руках не держала, всё больше по книжкам да по теориям.

Зиновьева резко развернулась, её глаза опасно сузились.

– Я, между прочим, закончила столичную академию с отличием и…

– И что? – Коровин невозмутимо отхлебнул чая. – Диплом у тебя красивый, спору нет. В рамочку повесить – самое то. А вот чтобы в человека руками залезть и понять, что там не так, – для этого, деточка, диплом не нужен. Для этого опыт нужен. Чутьё. Ну и немножко – вот тут.

Он постучал себя по груди, в районе сердца.

– У меня этого «тут» больше, чем во всей вашей провинциальной богадельне вместе взятой, – процедила Зиновьева, но в её голосе уже не было прежней уверенности.

Семён почувствовал, что должен вмешаться. Не потому, что ему хотелось лезть в чужую ссору, а потому, что молчать было бы… трусливо, наверное. Он теперь часть команды. Команда Разумовского. И эту команду нужно защищать.

– Мы только открылись, – сказал он, и его собственный голос показался ему удивительно твёрдым. – Центр работает меньше недели. Слава о нём ещё разойдётся. Сложные случаи сами начнут к нам стекаться, когда люди узнают, что мы можем.

Зиновьева посмотрела на него так, будто впервые заметила его присутствие.

– О, Величко заговорил. Герой дня, спаситель бабушек. Скажи мне, герой, а что ты будешь делать, когда сложные случаи закончатся? Когда окажется, что ваш Разумовский – просто талантливый везунчик, которому пару раз повезло угадать?

Семён почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Илья не везунчик. Он…

– Гений, да-да, я слышала. Все только об этом и твердят. Гений, гений, гений. – Зиновьева закатила глаза. – Знаешь, сколько «гениев» я видела за свою карьеру? И знаешь, где они все сейчас? Половина спилась, половина сидит в каких-нибудь дырах и принимает бабок с давлением.

– Александра Викторовна, – голос Ордынской прозвучал тихо, но в нём была та особая нотка, от которой Семёну стало не по себе. – Может, хватит?

Зиновьева осеклась. Что-то в тоне Ордынской заставило её захлопнуть рот и посмотреть на молодую целительницу с неожиданной настороженностью.

– Я просто констатирую факты, – буркнула она, отводя взгляд.

– Вы констатируете своё плохое настроение, – Ордынская поднялась с дивана, и её движения были плавными, почти кошачьими. – Вам скучно. Вы привыкли к другому ритму. Я понимаю. Но это не повод оскорблять людей, которые…

– Да господи боже мой! – Зиновьева всплеснула руками. – Да не оскорбляю я никого! Я просто говорю, что если ничего не случится в ближайший час, я умру со скуки! Буквально умру! Лягу вот тут, на этот ваш дурацкий диван, и испущу дух от тоски и безделья!

Тарасов хмыкнул.

– Ну, хоть какой-то пациент будет.

И в этот момент над дверью ординаторской взвыла сирена.

Красный маячок замигал, заливая комнату тревожным светом. Звук был пронзительным, режущим уши – тот самый звук, который вбивается в подкорку каждого медика и означает только одно: где-то умирает человек.

Все замерли.

– Накаркала, – Коровин поднялся с дивана с неожиданной для его возраста быстротой. – Ну что, довольна, ведьма городская?

Зиновьева побледнела, но ничего не ответила.

На табло над дверью высветился номер: «Палата № 1. Загорская И. В.»

Инга. Скрипачка.

Семён вскочил так резко, что опрокинул свою чашку. Кофе растёкся по столу, но ему было плевать.

– Бегом! – крикнул Тарасов и первым вылетел в коридор.

Они неслись по коридору Диагностического центра и Семён краем глаза видел, как бледнеет лицо Ордынской. Она бежала рядом с ним, и её дыхание становилось всё более рваным, а в глазах появлялся тот самый страх, который он видел на операции.

Они ворвались в палату почти одновременно.

Медсестра – молоденькая девчонка, которую Семён видел раньше на посту – стояла у кровати с выражением абсолютной паники на лице. Её руки тряслись, в одной был зажат шприц, которым она явно не знала, что делать.

– Я не понимаю! – выкрикнула она, увидев вбежавших врачей. – Она была в порядке! Я зашла проверить, а она…

А она билась в конвульсиях.

Инга Загорская лежала на кровати, и её тело содрогалось от мышечных спазмов. Не судороги в привычном понимании – что-то другое. Мышцы сокращались сами по себе, хаотично, без ритма, словно под кожей бежали электрические разряды. Фасцикуляции – это слово всплыло в голове Семёна автоматически, выученное на занятиях по неврологии.

Изо рта Инги шла пена – не обильная, но заметная. Белая, с розоватым оттенком. Гиперсаливация. Её глаза были открыты, и это было страшнее всего – она была в сознании. Смотрела на них, пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только хрипы.

Зрачки. Семён наклонился ближе и почувствовал, как холодеет внутри. Зрачки Инги были сужены в точки. Миоз. Булавочные головки вместо нормальных зрачков.

Монитор над кроватью орал, выдавая хаотичную картину: брадикардия, сердце замедляется до сорока ударов, потом резкий скачок – тахикардия, сто двадцать, сто сорок, снова падение…

– Рецидив⁈ – Тарасов уже был у кровати, его руки двигались быстро, проверяя пульс, оттягивая веко. – Мы что-то оставили внутри⁈ Часть опухоли⁈

– Не может быть! – Зиновьева встала с другой стороны, и в её голосе не осталось ни следа от недавнего высокомерия. Чистый профессионализм, холодный и острый. – Я сама ассистировала, мы всё вычистили! Разумовский проверял трижды! Это что-то другое!

Семён бросился к Инге, схватил её за плечи, пытаясь удержать, чтобы она не повредила прооперированную руку. Мышцы под его ладонями дёргались и перекатывались, как живые змеи под кожей.

– Инга! – он наклонился к её лицу. – Инга, вы меня слышите⁈

Её губы шевельнулись. Сквозь пену и хрипы прорвалось что-то похожее на слова:

– Н-не… могу… остановить…

– Диазепам! – скомандовал Тарасов медсестре. – Десять миллиграмм, внутривенно, быстро!

Девчонка метнулась к шкафу с препаратами, чуть не споткнувшись о собственные ноги.

– Это не эпилепсия, – Зиновьева нахмурилась, глядя на монитор. – Посмотри на картину. Фасцикуляции, миоз, гиперсаливация, брадикардия… Это больше похоже на…

Она осеклась.

– На что? – Тарасов посмотрел на неё. – Договаривай!

– На холинергический криз. Отравление ингибиторами холинэстеразы. Но откуда⁈ Она лежит в палате, под наблюдением!

Медсестра вколола диазепам. Все замерли, глядя на монитор.

Пять секунд. Десять. Пятнадцать.

Мышечные спазмы чуть ослабли, но не прекратились. Сердечный ритм продолжал скакать, как сумасшедший.

– Не работает, – Коровин стоял у двери, и его лицо было мрачным. – Точнее, работает, но не так, как должно. Это не судороги. Это что-то с нервами.

Ордынская замерла у стены, прижав руки к груди. Семён видел, как она смотрит на бьющуюся в конвульсиях Ингу, и понимал, о чём она думает.

Она могла бы помочь. Могла бы взять контроль над этими мышцами, остановить спазмы, успокоить сердце. Но после вчерашнего…

– Елена, – Семён поймал её взгляд. – Не надо. Мы справимся.

Она судорожно кивнула, но не отвела глаз от пациентки.

– Атропин! – Зиновьева выхватила шприц у медсестры. – Если это холинергический криз, нужен антидот! Два миллиграмма, сейчас!

Она ввела препарат. Снова ожидание.

На этот раз эффект был заметнее – сердечный ритм начал стабилизироваться, зрачки чуть расширились. Но мышечные подёргивания продолжались, и пена изо рта не исчезала.

– Работает, но не до конца, – Тарасов выругался сквозь зубы. – Что за чертовщина? Откуда у неё отравление⁈

Инга снова захрипела, и её тело выгнулось дугой. Монитор взвыл – сердце опять заходилось в тахикардии.

– Ещё атропин! – скомандовала Зиновьева. – И вызывайте Разумовского!