Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Грач встал, но не ушёл.

Он остановился у двери, повернулся и посмотрел на меня своими маленькими, поросячьими глазками. Ухмылка никуда не делась. Наоборот, стала ещё шире и самодовольнее. Как у кота, который только что сожрал канарейку и теперь облизывается на глазах у хозяина, поглядывая на его гуппи.

– Знаете, Илья Григорьевич, – протянул он, откусывая очередной кусок яблока, – я слышал много хорошего о вашей… преданности делу. О ваших талантах.

Он сделал паузу, пережёвывая.

– Жаль, что эта преданность не распространяется на соблюдение законов. Впрочем, чего ещё ожидать от людей, которых вы набираете? Истеричка с фиолетовыми руками, мальчишка, который режет без разрешения… – Грач покачал головой с притворным сожалением. – Рыба гниёт с головы, как говорится.

Кобрук за столом напряглась. Я видел, как побелели её костяшки, сжимающие край столешницы.

– Денис Александрович, – её голос был ровным, но в нём звенела сталь, – вы сказали всё, что хотели. Можете идти.

– О, я почти закончил. – Грач откинулся на дверной косяк, скрестив руки на груди. – Просто хотел поделиться наблюдением. Вы, Анна Витальевна, слишком мягки для этой должности. Слишком… сентиментальны. Всё пытаетесь защитить своих птенчиков, прикрыть их ошибки, замять скандалы.

Он сделал ещё один укус.

– Может, пора на покой? Уступить место кому-то более… решительному?

Тишина.

Я смотрел на Кобрук и видел, как что-то меняется в её лице. Как будто маска вежливой усталости начала трескаться, обнажая то, что скрывалось под ней. Кобрук принимала свое привычное лицо. Истинное так сказать.

Она медленно встала.

С достоинством королевы, которая поднимается с трона, чтобы вынести приговор. Её спина выпрямилась, плечи расправились. Морщины на лице никуда не делись, но теперь они выглядели не как признаки усталости, а как боевые шрамы. Знаки пережитых сражений.

– Денис Александрович, – её голос изменился. Стал ледяным, властным, не терпящим возражений. Голос человека, который привык отдавать приказы и видеть, как их выполняют. – Я помню вас, когда вы ещё пешком под стол ходили.

Грач моргнул. Ухмылка дрогнула.

– Я помню, как вы прятались за мамину юбку, когда гремел гром за окном. Как плакали от темноты и просили оставить свет в коридоре. Как мочили постель до двенадцати лет.

– Это не имеет отношения к…

– Я помню, – продолжала Кобрук, не повышая голоса, но каждое слово падало как молот, – как ваш отец приводил вас в больницу на экскурсии. Как вы смотрели на лекарей с открытым ртом и говорили, что тоже хотите спасать людей. Что случилось с тем мальчиком, Денис? Куда он делся?

Грач побледнел. Ухмылка окончательно сползла с его лица, оставив что-то похожее на стыд.

– Анна Витальевна, я просто…

– Не смейте, – Она сделала шаг вперёд, и Грач невольно отступил. – Не смейте указывать мне, как управлять моей больницей. Не смейте угрожать моим врачам. И не смейте – слышите меня? – впредь не смейте заходить в этот кабинет без приглашения.

Ещё один шаг.

– Вон отсюда.

Грач открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он стоял, как школьник перед директором, пойманный за списыванием.

– И яблоко своё заберите.

Кобрук указала на огрызок, лежащий на её документах. Мокрое пятно расплылось по бумагам, как укор.

Грач молча подошёл к столу, взял огрызок и сунул в карман. Его движения были скованными, неуверенными. Куда делся самодовольный хозяин положения, который минуту назад упивался своей властью?

Он повернулся к двери.

И остановился.

Посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде теперь уже не было страха. Была злость. Холодная злость человека, которого унизили, и который это запомнил.

– Мы еще продолжим, – сказал он тихо.

И вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Тишина.

Кобрук стояла посреди кабинета, глядя на закрытую дверь. Её плечи медленно опускались, спина сгибалась. Как будто из неё выпустили воздух.

Она тяжело опустилась в кресло и потёрла виски.

– Прости, Илья, – её голос снова стал обычным – усталым, надломленным. – Вывел меня из себя. Не должна была…

– Должны были, – возразил я. – Давно надо было поставить его на место.

– Ты не понимаешь, – она покачала головой. – Он не простит. Теперь точно не простит.

– Почему вы вообще его терпите? – я сел на стул напротив, наклонившись вперёд. – Он аудитор нашего диагностического центра, который ведёт себя как хозяин вашей больницы? Гнать надо. В шею.

Кобрук горько усмехнулась.

– Гнать. Легко сказать.

Она помолчала, глядя в окно. За стеклом сияло солнце, но в кабинете было темно – как будто тучи собрались именно здесь, внутри этих стен.

– Я знаю его с детства, Илья. Он сын Игоря. Моего… – она запнулась, подбирая слово. – Моего старого друга. Коллеги. Человека, которому я многим обязана.

Я молчал, ожидая продолжения.

– Денис… тьфу, блин, имя еще это дурацкое! – поморщилась Кобрук. – Всю жизнь его как Игорь знала, а теперь Денис! Еще и Александрович! Так хотел не иметь ничего общего с отцом, что даже отчество поменял!

Она вздохнула. Я не стал ничего отвечать, ожидая продолжения.

– В общем, – вздохнула она, – он рос на моих глазах. Я видела, как он пытался заслужить одобрение отца. Как старался, как учился, как мечтал стать лекарем. И как отец раз за разом говорил ему, что он недостаточно хорош. Недостаточно умён. Недостаточно талантлив.

Она покачала головой.

– Денис не стал копией своего отца. Я ведь видела все это. Их отношения развивались на моих глазах. И я… Отчасти возможно это моя вина. А Денис нашёл другой способ доказать свою значимость. Но обида… обида никуда не делась. Она просто нашла другую цель.

– Меня?

– Тебя. Твою команду. Всех, кто напоминает ему о том, кем он хотел быть и кем не стал. – Кобрук посмотрела на меня. – Я не оправдываю его. Но понимаю. И это мешает мне быть объективной.

Личные связи. Проклятие маленьких городов и закрытых сообществ. Все друг друга знают, все друг другу чем-то обязаны, и никто не может просто взять и сделать то, что правильно.

– Хорошо, – сказал я. – Личная история – это одно. Но что с Семёном? Что с этим дурацким делом о растрате?

Кобрук вздохнула.

– Формально Грач прав. И это самое паршивое.

– Семён спас жизнь! – возразил я, понимая, что в бюрократии Гильдии это ничего не значит.

– Спас. Но нарушил закон, – она достала из ящика стола толстую папку и бросила её передо мной. – Вот, можешь почитать…

– Я знаю законы, – сказал я.

– Это прекрасно. Тогда ты знаешь закон о медицинском страховании, параграф сто сорок семь. «Оказание высокотехнологичной медицинской помощи без предварительного согласования с фондом обязательного медицинского страхования или без оформления соответствующей квоты является нарушением финансовой дисциплины и влечёт за собой…» – она махнула рукой. – И так далее, и так далее.

– Это же экстренная помощь!

– Экстренная помощь – это стабилизация состояния. Остановка кровотечения, поддержание жизненных функций, подготовка к транспортировке. А протезирование аорты – это плановая операция. Высокотехнологичная, дорогостоящая, требующая оформления документов.

– Она бы умерла!

– Скорее всего. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизировать, вызвать бригаду, оформить экстренную квоту, если она есть. А если нет, взять согласие на операцию. Гарантии, что после поступит оплата…. – Кобрук развела руками. – Да, это заняло бы время. Да, риск был бы выше. Но формально – это правильный путь.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как в груди закипает бессильная ярость.

– То есть, по закону, Семён должен был дать ей умереть…

– По закону – он должен был следовать протоколу. А он этого не сделал. – Кобрук потёрла виски. – Не подумай, я на его стороне. Я бы на его месте сделала то же самое. Но Грач… Грач нашёл лазейку. И он её использует.

– Какие риски?

– Если он подаст рапорт в Гильдию, начнётся ад, – она загибала пальцы. – Первое: пациентку заставят платить. Суд, приставы, арест имущества – если оно есть. Второе: Семёна лишат лицензии и отдадут под суд за самоуправство. Третье: меня снимут с должности за халатность и ненадлежащий контроль. Четвёртое: больницу реорганизуют – потому что в нём работают такие безответственные лекари.

Красиво. Одним ударом – по всем.

– Есть выход?

– Единственный. – Кобрук посмотрела мне в глаза. – Если пациентка заплатит добровольно. Тогда это будет не нецелевое расходование, а просто… задержка оплаты. Административное нарушение, максимум – выговор.

– Но у неё нет денег.

– Именно.

Тупик. Чёртов, непробиваемый тупик.

– Сколько у нас времени?

Кобрук помолчала.

– Я могу придержать бумаги. Сказать, что мы улаживаем вопрос внутри больницы. Три дня, Илья. Три дня я смогу держать оборону. Потом – я бессильна.

Три дня. Семьдесят два часа. Чтобы решить вопрос, у которого может быть единственный ответ. Но мне нужно было потянуть время.

Другого выхода нет.

– Спасибо, Анна Витальевна, – я встал. – Я что-нибудь придумаю.

– Что?

– Пока не знаю. Но придумаю.

Я направился к двери.

– Илья.

Я обернулся.

Кобрук смотрела на меня с выражением, которое я не мог прочитать.

– Будь осторожен с Грачом. Он опаснее, чем кажется. И он тебя ненавидит.

– Я заметил.

– Нет, ты не понимаешь. – Она покачала головой. – Он ненавидит тебя не за то, что ты сделал. Он ненавидит тебя за то, кто ты есть. За то, что ты – всё, чем он хотел быть и не смог стать. Такая ненависть… она не прощает.

Я кивнул и вышел из кабинета.

В коридоре было пусто и тихо. Только гудение ламп да отдалённые голоса из приёмного покоя.

Три дня.

Часы начали отсчёт.

Коридор тянулся передо мной – бесконечный, белый, пахнущий антисептиком.

Я шёл, не замечая ничего вокруг. Медсёстры, пациенты, каталки – всё сливалось в один размытый фон. В голове крутились мысли, складываясь в картину, которая мне совершенно не нравилась.

Грач.

Денис Александрович Грач человек с яблоком и ухмылкой.

Что ему нужно?

Деньги? Нет, бред. Если бы дело было в деньгах, Кобрук давно бы нашла способ решить проблему.

Протоколы? Ещё больший бред. Грач плевал на протоколы с высокой колокольни. Я видел, как он вёл себя в кабинете Кобрук – как хозяин, как барин, как человек, для которого правила существуют только для других. И это при том, что он к этой больнице никакого отношения не имеет.

Но Кобрук не могла его прогнать. Во-первых, она чувствует вину за то, что не смогла помирить их с Шаповаловым тогда, а во-вторых, действия Семена этой действительно нарушение закона Гильдии. Внутри больницы, она может решать это как хочет, когда все свои. Но Грач… Грач – это другое дело. Он сторонний человек, который найдя подобное нарушение, не остановится со своими жалобами. А заявить о нарушение закона может каждый.

Но у этого человека нет ничего общего со справедливостью. Он не правду ищет – он ищет жертву.

Тогда что?

Я остановился у окна, глядя на больничный двор. Санитары курили у чёрного входа, скорая помощь выезжала за ворота, где-то вдалеке сигналила машина.

Обычный день. Обычная жизнь. И посреди этого – человек, который хочет уничтожить всё, что я строю.

Зачем?

Ответ пришёл внезапно, как вспышка молнии.

Это личная война.

Не против Семёна – Семён просто инструмент. Не против Кобрук – она побочная жертва. Против меня.

Грач бьёт по моему слабому звену. По человеку, которого я привёл в команду, которого учил, которому доверял. Он показывает мне – смотри, ты не можешь защитить своих людей.

Самоутверждение.

Это личная война. Он пытается доказать всем, что он лучше меня. Хотя, не понимает, что в первую очередь доказывает это себе. Я лучше него – это факт.

И он не может это простить.

– Двуногий, – голос Фырка прервал мои мысли. Фамильяр сидел на подоконнике, болтая лапками. – Ты чего застыл? Лицо у тебя такое, будто лимон съел.

– Думаю.

– О чём?

– О том, как один обиженный мальчик может разрушить жизни хороших людей.

Фырк хмыкнул.

– Это ты про яблочника?

– Про него.

– И что надумал?

Я отвернулся от окна и продолжил путь по коридору.

– Надумал, что нужно найти способ его остановить. Но сначала – решить проблему с страховкой.

– Деньги для бездомной бабки? – Фырк спрыгнул с подоконника и полетел рядом, облетая тележки на своем пути. – Удачи, двуногий.

– Спасибо за поддержку.

– Всегда пожалуйста.

Мы прошли мимо приёмного покоя, свернули к лестнице прежде чем на повороте к лестнице меня перехватила Вероника.

Она шла навстречу – быстрым, нервным шагом, глядя себе под ноги. Её лицо было бледным, в глазах застыла тревога. Ни следа от той радости, которую я видел несколько дней назад, когда отец пришёл в себя после коллапса.

– Вероника?

Она вздрогнула, подняла глаза.

– Илья… – её голос был сдавленным. – Я как раз к тебе. То есть… я к папе шла, но…

– Что случилось?

Она остановилась, обхватив себя руками, как будто ей было холодно. Хотя в коридоре было тепло, даже жарко.

– С ним что-то не так.

– С кем? С Сергеем Петровичем?

– Да. – Она сглотнула. – Он… он слишком быстро поправляется.

Я нахмурился.

– Вроде тебя это радовало.

– Это… это ненормально, – Вероника посмотрела мне в глаза, и я увидел в них страх. – Печень, почки, сердце… Три дня назад он был при смерти. Чёрная воронка, как ты говорил. Выжженные органы. А сегодня… сегодня его анализы почти в норме. Почти!

– Регенерация после лечения…

– Нет! – она мотнула головой. – Так не бывает, Илья. Я лекарь, я знаю, как работает восстановление. Печень регенерирует за месяцы, не за дни. Почечные канальцы не восстанавливаются вообще. А у него… – она запнулась. – У него как будто ничего не было. Как будто он никогда не болел.

Я замер.

– Вот как…

– Да. Я сама смотрела его результаты. Трижды проверяла. Думала, ошибка лаборатории. Но нет. Всё сходится.

Хорошо, что она начала сама это видеть. Первичная пелена радости спала и мне не придется её пугать раньше времени. Теперь, когда она сама пришла к тем же выводам…

– Пойдём, – сказал я. – Посмотрим вместе.

Палата Сергея Петровича Орлова была залита солнечным светом.

Он сидел в кровати, опираясь на подушки, и выглядел… хорошо. Слишком хорошо. Румянец на щеках, блеск в глазах, бодрая улыбка. Ни следа от того умирающего старика, которого я видел несколько дней назад.

– А, господин лекарь! – он приветственно взмахнул рукой. – И Вероничка! Заходите, заходите. Я как раз думал, когда вы появитесь.

– Как вы себя чувствуете, Сергей Петрович?

– Прекрасно! – он хлопнул ладонями по одеялу. – Как заново родился! Силы хоть отбавляй, аппетит волчий, спал как младенец. Скажите, господин лекарь, когда меня выпишут? Надоело лежать в этих стенах. Дела ждут, дом ждёт, дочка ждет. Хочу погулять с ней, как было когда она была маленькой.

Я переглянулся с Вероникой. Она молча покачала головой.

– Сергей Петрович, позвольте мне вас осмотреть.

– Опять? – он скривился. – Меня уже осматривали сегодня. И вчера. И позавчера. Сколько можно?

– Ещё раз. Так надо по протоколу.

Он вздохнул, но не стал спорить. Откинулся на подушки, позволяя мне приблизиться.

Я сделал вид, что слушаю его легкие через стетоскоп, проверяю зрачки, а сам активировал Сонар.

Волна диагностической энергии прошла сквозь его тело, считывая информацию о каждом органе, каждой ткани, каждой клетке.

И то, что я увидел…

– Фырк, – позвал я мысленно. – Ты здесь?

– Тут, двуногий, – фамильяр материализовался на спинке кровати, невидимый для всех, кроме меня. – Чего надо?

– Загляни внутрь. Скажи, что видишь.

Фырк прыгнул на грудь Орлова и… нырнул. Просочился сквозь кожу, как призрак сквозь стену. Исчез внутри тела.

Несколько секунд тишины.

Потом его голос в моей голове – удивлённый, растерянный:

– Двуногий, это бред.

– Что?

– Органы как новые. Печень – чистая, ни следа цирроза. Почки – работают идеально. Сердце – бьётся ровно, без перебоев.

– Это же хорошо… было б…

– Нет, это не хорошо! Это невозможно! Я сам видел, что там было три дня назад. Выжженная пустыня. Некроз. Разрушение. А теперь… – он замолчал. – Двуногий, или я чего-то не вижу, или это не исцеление.

– Такого не бывает. Есть варианты что это тогда?

Пауза. Долгая, тревожная.

– Маскировка, – сказал Фырк наконец. – Возможно, это маскировка. Кто-то или что-то скрывает истинное состояние. Создаёт иллюзию здоровья.

Я похолодел.

– Зачем?

– Не знаю. Но мне это не нравится. Очень не нравится.

Я убрал руку с груди Орлова и отступил на шаг. Он смотрел на меня с нетерпением.

– Ну что, господин лекарь? Всё в порядке? Можно домой?

– Пока нет.

– Как это – нет⁈ – он нахмурился. – Я же здоров! Вы сами видите!

– Я вижу, что вы выглядите здоровым. Но мне нужно убедиться, что это не… – я поискал слова. – Не временное улучшение. Бывают случаи, когда болезнь отступает ненадолго, а потом возвращается с удвоенной силой.

– Ерунда! Я себя прекрасно чувствую!

– Сергей Петрович, – я посмотрел ему в глаза. – Я ваш лекарь. Вы мне доверились когда-то. Ваша дочь доверяла мне, когда вы были при смерти. Доверьтесь и сейчас. Пока я не разберусь, что происходит – вы останетесь здесь. Под наблюдением.

Он открыл рот, чтобы возразить, но Вероника положила руку ему на плечо.

– Папа, пожалуйста. Илья знает, что делает.

Орлов посмотрел на дочь, потом на меня. Вздохнул.

– Ладно. Но только до завтра! Если завтра вы не найдёте ничего страшного – я ухожу. С вашего разрешения или без него.

– Договорились.

Я вышел из палаты, Вероника следом. Закрыл за собой дверь и только тогда позволил себе выдохнуть.

– Что ты видел? – спросила она шёпотом. – Что-то плохое?

– Не знаю, – честный ответ, хотя и не утешительный. – Но мне это не нравится. Слишком быстро, слишком хорошо. Так не бывает.

– Что теперь?

– Теперь мне нужно поговорить кое с кем. Человеком, который понимает в… необычных вещах.

Вероника кивнула. Она не стала спрашивать, с кем именно. Доверяла мне.

Это доверие жгло, как раскалённое железо.

– Присмотри за ним, – сказал я. – Если что-то изменится… любая мелочь… немедленно зови меня.

– Хорошо.

Я повернулся и пошёл по коридору.

Бомба замедленного действия. Вот что это такое. Орлов выглядит здоровым, но внутри… внутри что-то скрывается. Что-то, чего я не понимаю.

Нужны ответы. Нужен Снегирёв – или его записи. Нужны менталисты. Нужно время, которого нет.

Три дня на проблему с Семёном.

И неизвестно сколько – на проблему с Орловым.

Жизнь определённо решила проверить меня на прочность.

Но сначала…

Я достал телефон и набрал номер Шпака.

Гудки. Длинные, монотонные.

Никто не ответил.

Попробовал Серебряного.

Тот же результат. Гудки уходили в пустоту.

– Долбаные маги, – пробормотал я, убирая телефон. – Вечно пропадают чёрт знает где.

– Менталисты – скользкая публика, – согласился Фырк. – Сегодня он твой друг, завтра – роется в твоих мозгах.

– Мне нужна их помощь. По поводу отца Вероники.

– Они справятся, двуногий. Если ты их найдешь.

– Знаю. Но другого выхода не вижу. Будем звонить

Фырк хмыкнул, но промолчал.

Я почти дошёл до старого корпуса, когда на меня налетел Семён.

Выскочил из-за угла, как чёрт из табакерки, и врезался мне в грудь. Его руки вцепились в мой халат, глаза были безумными, лицо – белым как мел.

– Илья!!!

– Семён⁈ Что…

– Это правда⁈ – его голос срывался, прыгал от шёпота к крику. – Про Настасью Андреевну⁈ Она правда бездомная⁈ У неё нет страховки⁈

– Семён, успокойся…

– Я преступник⁈ Меня посадят⁈ Я подставил вас⁈ Подставил Анну Витальевну⁈ Ахметова…

Он трясся, как осиновый лист на ветру. Руки дрожали так сильно, что он едва держался за мой халат. На лбу выступил пот, губы побелели.

Паническая атака. Классическая, как по учебнику.

– Семён! – я схватил его за плечи, крепко, почти больно. – Стоп! Заткнись и дыши!

Он попытался что-то сказать, но я не дал.

– Дыши, я сказал! Вдох – на четыре счёта. Выдох – на четыре счёта. Давай!

Он послушался. Скорее от шока, чем от понимания. Глубокий вдох, дрожащий выдох. Ещё раз. И ещё.

Через минуту тряска немного утихла. Глаза всё ещё были безумными, но хотя бы сфокусировались.

– Кто тебе сказал? – спросил я.

– Грач, – его голос был сиплым, надломленным. – Он… он встретил меня у реанимации. Сказал, что я преступник. Что из-за меня уволят Анну Витальевну. Что закроют Центр. Что вы… что вы все пострадаете из-за меня.

Сука.

Грач, паскудная мразь. Он не стал ждать и стал играть по правилам. Пошёл прямо к Семёну и вылил на него ведро помоев, зная, что парень не справится.

– Что ещё он сказал?

– Что я должен уволиться. Добровольно. Написать заявление, признать вину… – Семён сглотнул. – Он сказал, что тогда он не будет подавать рапорт. Что всё останется между нами.

Шантаж. Чистой воды.

– И ты поверил?

– Я… я не знаю… – он снова начал трястись. – Илья, я всё испортил! Я думал, что спасаю её, а на самом деле… на самом деле…

– На самом деле ты спас ей жизнь.

– Но закон…

– К чёрту закон! – я встряхнул его за плечи. – Слушай меня, Семён. Ты сделал то, что должен был сделать. Ты увидел умирающего человека и взял скальпель. Это не преступление – это призвание. Это то, ради чего мы становимся лекарями.

– Но Грач…

– Грач – змея, которая хочет тебя укусить. Но змею можно обезвредить. Можно раздавить ей голову и выдернуть ядовитые зубы, – я посмотрел ему в глаза. – Никто не уволится. Никто не сядет в тюрьму. Я не позволю.

– Как? – в его голосе была такая надежда, такое отчаяние. – Как ты это сделаешь?

– Верь мне. Веришь? И я это сделаю.

Он смотрел на меня – молодой, испуганный, раздавленный. Парень, который несколько дней назад был на вершине мира, а сейчас оказался в самом низу.

Грач знал, куда бить и как его сломать.

Но он не знал одного.

Я не ломаюсь!

– Успокойся, Семён, – сказал я, отпуская его плечи. – Никто не уволится. Пошли за мной.

– Куда?

Я сжал кулаки.

– Надо преподать урок этому любителю яблок. Он заигрался.