Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

– Куда глубже? – он развёл руками, и в его голосе зазвенело раздражение. – Всё очевидно. Внешний вид. Анамнез. Клиника. Социальный статус. Что ещё нужно? Рентген черепа, чтобы убедиться, что мозг на месте?

– Анализы.

Я достал из кармана халата планшет. Стандартный планшет Муромской больницы, на котором были открыты результаты лабораторных исследований. Протянул ему.

– Читай.

Грач взял планшет с видом человека, которому предлагают посмотреть на карточный фокус, заранее зная, что это обман. Он был уверен, что ничего интересного там не найдёт. Как будто это очередная попытка затянуть время и отвлечь внимание, чтобы увести разговор в сторону.

Он ошибался.

Его глаза начали скользить по строчкам. Сначала быстро, небрежно – как читают что-то неважное. Потом медленнее. Потом совсем медленно.

Я видел, как меняется выражение его лица. Его самодовольная усмешка исчезала и появлялось недоумение. А затем недоумение сменилось чем-то похожим на тревогу.

– Вслух, пожалуйста, – попросил я. – Для протокола. Ты же любишь, когда всё по протоколу?

Он бросил на меня злой взгляд, но подчинился.

– Холестерин общий… – голос дрогнул, едва заметно, на долю секунды, но я это услышал, – одиннадцать и семь ммоль на литр.

– Норма – до пяти и двух. Превышение более чем в два раза. Продолжай.

– Натрий… – он сглотнул, – сто девятнадцать ммоль на литр.

– Норма – от ста тридцати шести до ста сорока пяти. Критическая гипонатриемия. При таком уровне натрия возможны судороги, кома, отёк мозга. Ещё.

– Креатинфосфокиназа… – он замолчал. Уставился на цифру, словно не веря своим глазам.

– Сколько?

– Восемьсот сорок единиц на литр.

– При норме до ста семидесяти. Превышение почти в пять раз. Что это тебе говорит, Денис?

Он молчал. Планшет в его руках мелко подрагивал. Едва заметно, но я видел. И Фырк видел.

– Двуногий, – голос фамильяра звенел от возбуждения, – он плывёт. Он реально плывёт. Ещё немного и потонет.

– Не торопимся. Пусть сам осознает.

– Это не картина алкогольной энцефалопатии, – сказал я, забирая планшет и кладя его на тумбочку рядом с кроватью. – У хронических алкоголиков холестерин обычно снижен – печень не справляется с его синтезом. Натрий может быть понижен, но не настолько критично – обычно это связано с острым отравлением, а не с хронической патологией. А КФК… креатинфосфокиназа повышается при распаде мышечной ткани. Миопатия. Разрушение мышц. Это не характерно для простого алкоголизма, Денис. Совсем не характерно.

– Это… – он начал, но я не дал ему договорить.

– Подойди сюда.

Я указал на кровать. На место рядом с изголовьем, где лежала рука Настасьи Андреевны.

Грач не двинулся с места. Стоял, вцепившись в изножье кровати, словно это был спасательный круг.

– Подойди, – повторил я. Жёстче и настойчивее. – Или ты боишься?

Это сработало. Всегда срабатывает. Никто не хочет признавать, что боится. Особенно такие люди, как Грач.

Он шагнул вперёд. Медленно, неохотно, сжав челюсти так, что желваки заходили под кожей. Встал рядом со мной, глядя на пациентку сверху вниз.

Я взял руку Настасьи Андреевны. Осторожно, бережно, как берут что-то хрупкое и ценное. Её пальцы были холодными – холоднее, чем должны быть у живого человека. Почти ледяными.

– Потрогай.

– Зачем?

– Потрогай кожу. Ты же диагност, Денис. Ты же умеешь ставить диагнозы. Лучший выпускник своего курса, гордость Владимирской академии, надежда российской медицины. Покажи мне свои навыки. Диагностируй.

Сарказм в моём голосе был очевиден. Грач это слышал. И это его злило – я видел, как вспыхнули его глаза и побелели костяшки пальцев сжатых в кулак.

Но он подчинился.

Протянул руку. Коснулся кожи пациентки кончиками пальцев. Едва-едва, как будто боялся обжечься. Или заразиться.

– Что ты чувствуешь?

– Кожа… – он нахмурился. Провёл пальцами по тыльной стороне кисти, по предплечью. – Сухая. Грубая. Шершавая.

– Как пергамент, верно? Плотная, утолщённая, с желтоватым оттенком. Это называется микседема, Денис. Слизистый отёк. Специфическое изменение кожи, которое бывает при… – я сделал паузу, – … при определённых состояниях. Но мы к этому ещё вернёмся.

Я отпустил руку пациентки и положил её обратно на одеяло.

– А теперь посмотри внимательно. Очень внимательно. Где сосудистые звёздочки?

– Что?

– Телеангиэктазии. Расширенные капилляры на коже лица, шеи, груди. Классический признак алкогольного поражения печени. Ты же сам сказал – алкогольная энцефалопатия. Цирроз. Терминальная стадия. При такой картине кожа должна быть покрыта этими звёздочками, как небо – созвездиями. Где они?

Грач наклонился ближе. Вгляделся в лицо Настасьи Андреевны. В её шею. В то, что было видно над краем больничной рубашки.

Его лоб покрылся испариной. Я видел, как капельки пота выступают у корней волос, как блестят на висках.

– Их… нет, – признал он наконец. Голос был хриплым и надломленным, словно он выдавливал слова сквозь сжатое горло.

– А печёночные ладони? Пальмарная эритема? Красные ладони с желтоватым оттенком – ещё один классический признак цирроза? Посмотри.

Он взял руку пациентки сам уже без моего напоминания и перевернул её ладонью вверх. Ладонь была бледной. Почти белой. С лёгким восковым отливом, который я видел раньше.

– Нет, – сказал Грач. Голос был едва слышен.

– Нет. Потому что это не цирроз. И не алкоголизм. А кое-что совсем, совсем другое.

Я отодвинул одеяло с её шеи. Осторожно, не торопясь. Обнажил горло, ключицы, верхнюю часть груди.

И там, чуть ниже кадыка, на передней поверхности шеи, белел шрам.

Старый. Побелевший от времени. Почти незаметный на фоне отёчной, серовато-жёлтой кожи. Тонкая горизонтальная линия, похожая на след от ожерелья или цепочки. Только это был не след от украшения.

– Видишь?

Грач уставился на шрам. В его глазах что-то мелькнуло. Непонимание – ещё нет. Но предчувствие понимания. Тень догадки. Первый проблеск осознания того, что он совершил чудовищную ошибку.

– Тиреоидэктомия, – сказал я. – Удаление щитовидной железы. Судя по виду шрама и технике наложения швов – операция была сделана лет двадцать назад, может, двадцать пять. Тогда ещё не было лапароскопических методов, резали по старинке, открытым доступом. Отсюда такой заметный рубец.

Я сделал паузу. Дал ему время переварить информацию.

– Она жила на заместительной гормональной терапии, Денис. L-тироксин, каждое утро, натощак, за полчаса до еды. Одна маленькая таблетка, которая заменяла ей работу целого органа. Она принимала её всю жизнь. Двадцать лет. Каждый божий день.

Я посмотрел ему в глаза.

– А когда оказалась на улице, когда потеряла дом, работу, документы, деньги – когда жизнь рухнула и от неё остались только осколки – она перестала принимать лекарства. Не потому что хотела умереть. Просто… просто стало не до того. Просто не было денег на аптеку. И не было сил дойти до врача. Просто так случилось.

Грач молчал. Планшет давно выскользнул из его пальцев и упал на кровать, но он этого не заметил.

– Это не деменция, Денис, – я произнёс это медленно, чётко, впечатывая каждое слово ему в мозг. – И не алкогольная энцефалопатия. Не было терминальной стадии чего бы то ни было.

Пауза.

– Это микседематозная кома. Тяжелейший декомпенсированный гипотиреоз.

Ещё пауза.

– И это лечится.

Я дал ему несколько секунд тишины. Пусть переварит и осознает. Почувствует всю глубину своей ошибки.

– Отёк мозга и мягких тканей из-за критической нехватки тиреоидных гормонов, – продолжил я, когда молчание затянулось достаточно. – Замедление всех обменных процессов – отсюда брадикардия и гипотермия. Нарушение водно-электролитного баланса – отсюда гипонатриемия. Накопление холестерина в крови – печень не справляется с его метаболизмом без гормонов щитовидки. Миопатия – разрушение мышечной ткани, потому что без тиреоидных гормонов нормальный обмен веществ в мышцах невозможен.

Я загибал пальцы, как он делал раньше, когда перечислял «признаки алкоголизма».

– Спутанность сознания, заторможенность, сонливость – это не деменция. Это гипотиреоидная энцефалопатия. Мозг работает медленнее, потому что ему не хватает гормонов. Но он работает. Он не разрушен. Он просто… спит. Ждёт, когда его разбудят.

Я шагнул ближе к Грачу. Он невольно отступил, но упёрся спиной в стену и остановился.

– Упаковка L-тироксина стоит десять рублей, Денис. Десять. Меньше, чем пачка хороших сигарет. Меньше, чем чашка кофе в приличном заведении. Через неделю правильного лечения сойдут отёки. Через две – нормализуется температура и пульс. Через месяц к ней вернётся ясность ума. Она будет помнить своё имя. Вспомнит свой адрес и жизнь, которая была. Она сможет разговаривать, думать, принимать решения.

Я наклонился к нему, сокращая дистанцию до минимума. Так близко, что видел каждую пору на его коже, каждую капельку пота на лбу.

– Она не овощ, Денис. И уж точно не списанный материал.

Моя рука указала на кровать, на неподвижное тело под одеялом.

– Она человек. Человек, которого ты списал в утиль, потому что тебе было лень прочитать историю болезни. Тебе было удобнее поверить в свои предрассудки, чем потратить десять минут на нормальный осмотр. Ты посмотрел на бомжиху и решил, что она не стоит твоего драгоценного внимания.

Грач открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

– Это… – его голос был хриплым, надломленным, словно он только что пробежал марафон. – Это ничего не меняет!

Он вскинул голову, и я увидел в его глазах то, что ожидал увидеть: страх, переходящий в ярость. Загнанный зверь, который понимает, что попал в ловушку, и готов рвать глотку каждому, кто приблизится.

– Она бомж! – выкрикнул он. – У неё нет страховки! Нет денег! Социальный статус…

– Социальный статус, – я перебил его, и мой голос был спокойным. Почти ледяным, – не влияет на биохимию крови. Социальный статус не отменяет шрам на шее. Он не превращает гипотиреоз в алкоголизм. Социальный статус не даёт права лекарю ставить диагнозы на глазок – по внешнему виду, одёжке и запаху, блин.

Я шагнул назад, но не потому, что отступал. Просто так было удобнее. Так я мог видеть его целиком – от побелевших кулаков до трясущихся губ.

– Ты хотел уничтожить Семёна за то, что он нарушил протокол? – спросил я. – За то, что он взял скальпель, не имея допуска? За то, что он принял решение, которое не имел права принимать?

Я не ждал ответа. Ответ был не нужен.

– Семён – ординатор второго года. Новичок. Желторотый птенец, который только учится летать. Но он лекарь, Денис. Настоящий лекарь. Он посмотрел на эту женщину и увидел человека, которого можно спасти. Не бомжиху и социальный балласт. А человека. И уж точно не статью расходов. И он взял скальпель, потому что это был единственный способ её спасти.

Я сделал паузу.

– А ты – опытный диагност. Выпускник Владимирской академии. Аудитор Диагностического центра теперь. Человек, который годами оттачивал навыки постановки диагнозов. Ты посмотрел на эту женщину и увидел… что? Что ты увидел, Денис?

Молчание.

– Ты увидел подтверждение своих ожиданий. Ты увидел то, что хотел увидеть. Бомжиху-алкоголичку, которая сама виновата в своих бедах. Безнадёжный случай, на который не стоит тратить ресурсы. Удобную мишень для твоего рапорта.

Я покачал головой.

– Ты ослеп, Денис. Так долго увлекался своей местью и мыслями о том, как мне насолить – что разучился видеть людей. Ты хотел отомстить отцу и чуть не погубил пациента.

– Не смей… – начал он, но я не дал ему договорить.

– Ты забыл, зачем мы здесь. Забыл, для чего нужна медицина. Забыл, что означает слово «лекарь». Ты превратил пациентов в патроны для своей войны. В расходный материал для своих интриг. В инструменты для мести.

– НЕ СМЕЙ!!!

Его крик отразился от стен палаты. Мониторы возмущённо запищали, датчики задёргались. Где-то за дверью послышались встревоженные голоса – медсёстры, наверное, услышали и забеспокоились.

Но я не обратил на это внимания.

– Ты хотел ударить по мне через Семёна. Хотел доказать Шаповалову, что он воспитал плохого ученика. Что его методы не работают. И его вера в людей – наивность и глупость.

Лицо Грача пошло красными пятнами. Он трясся – от ярости, унижения и бессильной злобы.

– Ты готов был дать этой женщине умереть, – я указал на кровать, – лишь бы добиться своего и доказать свою правоту. Лишь бы нанести удар по отцу.

– ЗАТКНИСЬ!!! – он рванулся ко мне, и на секунду мне показалось, что сейчас он ударит. – НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ОБ ОТЦЕ!!! НЕ СМЕЙ!!!

Я не отступил. Стоял неподвижно, глядя ему в глаза.

– Ты мститель. Маленький, обиженный мститель, который не может простить отцу… чего? Того, что он любил свою работу больше, чем тебя? Того, что он верил в своих учеников? Того, что он не оправдал твоих ожиданий – или ты не оправдал его?

– ХВАТИТ!!!

– И как лекарь, – я закончил спокойно, словно не замечая его крика, – ты сегодня облажался. Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза. Шрам на шее виден невооруженным глазом. Анализы кричат о гипотиреозе. Но ты не смотрел. Не хотел смотреть. Потому что тебе было неинтересно. Потому что для тебя она была не пациенткой, а инструментом. Хотя я знаю точно, что ты приходил сюда, когда искал компромат на Семена. Ты осматривал её и пропустил главное. Но зато не пропустил отсутствие страховки, чтобы оплатить установленный протез.

Грач задыхался. Его лицо было багровым, на шее вздулись вены, глаза налились кровью.

– Это… – он хватал ртом воздух, – это лирика… демагогия… ты пытаешься увести разговор…

– Нет, Денис. Это факты. Холодные, неопровержимые факты. Ты, опытный диагност, аудитор, гроза нарушителей протоколов – пропустил очевидное. И теперь пытаешься это скрыть за криками и угрозами.

Он стиснул кулаки так, что побелели костяшки.

– Пытаешься замазать факты красивыми словами, да⁈ – он почти шипел. – Пытаешься заговорить мне зубы⁈ Но факты остаются фактами, Разумовский! Двести тысяч рублей потрачены на бомжиху без страховки! Это нецелевое расходование средств! Это нарушение закона! И никакие… – он задохнулся, – никакие твои диагнозы этого не отменят!

Он ткнул в меня пальцем.

– Где деньги⁈ Вот главный вопрос! Где деньги на её лечение⁈ Касса пуста! Страховки нет! Родственников нет! Кто заплатит⁈

Его голос сорвался на визг.

– Я уничтожу вас бумагами! Всех! И тебя, и твоего Величко, и вашу драгоценную Кобрук! У меня есть документы! У меня есть факты!

Он торжествующе оскалился – последняя попытка человека, который цепляется за соломинку.

– Где деньги, Разумовский⁈ Отвечай!

Я молча достал из внутреннего кармана халата сложенный лист бумаги.

Протянул ему.

Грач осёкся на полуслове. Уставился на бумагу, как на ядовитую змею, которая вдруг появилась из ниоткуда.

– Что это?

– Читай.

Он выхватил лист из моих рук. Развернул.

Я видел, как его глаза бегают по строчкам. Слева направо, сверху вниз. Как расширяются зрачки. Кровь отливала от лица, делая его серым, землистым, почти таким же, как кожа Настасьи Андреевны.

– Платёжное поручение, – пояснил я, хотя он и сам видел. – Номер четыреста двенадцать от сегодняшнего числа. Сумма – двести тысяч рублей.

Грач молчал. Губы шевелились, беззвучно повторяя то, что он читал.

– Назначение платежа – «Грант на лечение сложных клинических случаев в рамках научно-практической программы Диагностического центра». Плательщик – Диагностический центр при Муромской центральной больнице, внебюджетные средства. Получатель – касса той же больницы.

Я позволил себе едва заметную улыбку.

– Обрати внимание на печать в правом нижнем углу.

Он посмотрел. Синий оттиск. Круглая печать с гербом. И одно слово, отпечатанное красными чернилами поверх:

«ОПЛАЧЕНО».

– Семён действовал в рамках бюджета моего Центра, – сказал я спокойно. – Пациентка включена в программу изучения редких эндокринных патологий. Все расходы, все до последней копейки, покрыты из внебюджетных средств Диагностического центра.

Я забрал планшет с тумбочки.

– Твоего дела о растрате не существует. Нецелевого расходования не было. Нарушения закона не было.

Пауза.

– Ты проиграл, Денис.

Он стоял неподвижно, сжимая платёжку в кулаке. Бумага смялась, захрустела, но он, кажется, этого не заметил.

Его лицо было маской. Застывшей, неживой, с глазами, в которых плескалась пустота переходящее в отчаяние.

– Ты… – прошептал он. – Ты специально…

– Я решил проблему. Разве не это ты хотел? Чтобы всё было по закону? Теперь всё по закону. Расходы покрыты. Документы в порядке. Протоколы соблюдены.

Он скомкал бумагу окончательно. Потом разжал пальцы, посмотрел на измятый комок. Снова сжал.

– Это ничего не меняет… – его голос был мёртвым, механическим. – Ничего…

Но он знал, что это неправда. И я знал, что он знает.

Грач развернулся. Резко, рывком, как человек, который хочет убежать, спрятаться, забиться в угол и зализать раны. Его шаги были быстрыми, почти бегом. Он рванулся к двери, схватился за ручку…

– Стоять.

Мой голос ударил его в спину. Он замер. Рука на ручке двери, спина напряжена, плечи подняты.

– Это ещё не всё.

Тишина. Только писк мониторов и его тяжёлое, хриплое дыхание.

– Есть ещё кое-что, Денис. Кое-что важное. Кое-что, о чём тебе нужно знать.

Он не двигался. Не оборачивался. Стоял, вцепившись в дверную ручку, как утопающий в спасательный круг.

– Обернись.

Глава 13

÷Грач стоял у двери, вцепившись в ручку так, будто от этого зависела его жизнь. Побелевшие костяшки пальцев, напряжённая спина, плечи, поднятые к самым ушам – весь его вид кричал о желании сбежать отсюда как можно быстрее, забиться в какую-нибудь нору и зализывать раны.

Но моя просьба обернуться заставила его замереть на полушаге.

Несколько секунд он не двигался, словно раздумывая – подчиниться или просто выскочить за дверь и сделать вид, что не услышал. Потом всё-таки медленно, очень медленно повернул голову и глянул на меня через плечо. В его глазах плескалась такая концентрированная ненависть, что, казалось, воздух между нами должен был закипеть.

– Чего ещё? – процедил он сквозь зубы, и голос его звучал так, будто каждое слово приходилось выдавливать через мясорубку.

Я не торопился с ответом. Стоял и смотрел на него – внимательно, цепко, так, как привык смотреть на пациентов, когда пытаюсь увидеть то, что они сами о себе не знают или не хотят знать.

И вот, что я видел.

Худоба бросалась в глаза первой. Не та здоровая стройность, которая бывает у спортсменов или просто следящих за собой людей, а какая-то болезненная, изнуряющая истощённость. Щёки ввалились так, что скулы торчали острыми углами, ключицы выпирали из-под халата, словно хотели прорвать ткань. А запястья – я заметил это, когда он жестикулировал во время нашего разговора – были тонкими, почти детскими, с чётко проступающими венами и сухожилиями.

Потом я вспомнил яблоко. Он ведь постоянно их ест. Не бутерброды, не печенье, не шоколад – яблоки. Много яблок.

И ещё эта раздражительность. Не обычная злость человека, которого загнали в угол, а что-то патологическое, неконтролируемое. Переходы от ледяного спокойствия к истерике за считанные секунды, а потом обратно будто ничего и не было.

Но главное я заметил только сейчас, в тусклом свете реанимационной палаты, под этим углом. Склеры. Белки его глаз отдавали едва уловимой желтизной – такой лёгкой, что непрофессионал и не обратил бы внимания. Но я-то обратил.

– Двуногий, – голос Фырка раздался у меня в голове, – чего ты на него так уставился? Любуешься поверженным врагом? Или прикидываешь, куда спрятать труп?

– Не сейчас, Фырк. Мне нужно кое-что проверить.

– Денис, – сказал я спокойно, – подожди. Один вопрос, прежде чем уйдёшь. Совсем простой, не отнимет много времени.

Он развернулся полностью, скрестил руки на груди – классическая защитная поза, которую любой психолог прочитал бы как «не подходи, кусаюсь».

– Какой ещё вопрос? Мало тебе было? Хочешь ещё поиздеваться?

– Арифметический. Совсем детский, уровень начальной школы. Сколько будет сто минус семь?

Несколько секунд он просто смотрел на меня, и на его лице отразилась целая гамма эмоций: недоумение, подозрение, злость и что-то ещё, чему я не сразу нашёл название.

– Ты что, издеваешься? – его голос поднялся на полтона. – Решил окончательно меня унизить? Сначала этот цирк с диагнозом, теперь ещё и проверка на дебильность⁈

– Никакого цирка, Денис. Просто ответь. Сто минус семь – сколько будет?

– Это какой-то новый способ поглумиться? Очередной твой фокус из рукава? Типа, он не только диагнозы пропускает, но ещё и считать разучился⁈

Он распалялся всё сильнее, и я видел, как краска заливает его лицо, как на шее вздуваются вены, как начинают подрагивать руки. Но при этом – и вот это было по-настоящему интересно – он так и не ответил на вопрос.

– Просто назови число, – повторил я строго. – Сто минус семь. Что тут сложного?

Грач фыркнул презрительно, явно собираясь небрежно бросить ответ и уйти, хлопнув дверью.

И замер с открытым ртом.

Я буквально видел, как в его голове что-то заедает. Как простейшая арифметическая операция, которую любой первоклассник выполняет автоматически, вдруг превращается в неразрешимую задачу. Его глаза забегали, губы беззвучно зашевелились – он считал, загибая пальцы в уме, и никак не мог добраться до результата.

– Девяносто… – начал он уверенно, но тут же запнулся. На лбу выступили капельки пота. – Девяносто… два? Нет, три. Девяносто три. Очевидно.

Он вскинул голову с видом человека, который только что доказал теорему Ферма.

– Хорошо. А девяносто три минус семь?

– Да какого чёрта⁈ – он буквально взвился. – Что за детский сад ты тут устроил⁈ Я что, на экзамене в начальной школе⁈

– Просто ответь, Денис. Девяносто три минус семь.

Его глаза снова забегали. Я видел, как он считает – мучительно, напряжённо, путаясь в разрядах и теряя нить вычисления на полпути.

– Восемьдесят… шесть. Нет, семь. Восемьдесят семь. Хотя погоди…

– Минус ещё семь?

– ДА ПОШЁЛ ТЫ СО СВОИМИ РЕБУСАМИ!!!

Он рванул дверь на себя с такой силой, что петли жалобно взвизгнули, выскочил в коридор и понёсся прочь, едва не сбив с ног какую-то медсестру с капельницей. Его шаги застучали по линолеуму и стали удаляться.

Дверь медленно, словно нехотя, закрылась сама, отсекая звуки больничной суеты.

Я стоял неподвижно, глядя на белую пластиковую поверхность с табличкой «Палата интенсивной терапии № 3», и в голове моей складывался пазл, которого я совершенно не ожидал найти.

– Ну и что это было, двуногий? – Фырк материализовался на спинке кровати Настасьи Андреевны, уставившись на меня своими глазами-бусинками. Уши прижаты к голове, хвост распушился – верный признак того, что мой пушистый консультант пребывает в крайнем недоумении. – Нет, серьёзно, объясни мне, тупому духу, что тут произошло? Ты его специально дразнил? Решил добить окончательно? Типа, мало ему было унижения с диагнозом, так давай ещё арифметикой по носу щёлкнем?

Я покачал головой, подходя к окну и глядя на больничный двор, залитый послеполуденным солнцем. Санитары курили у служебного входа, скорая выезжала за ворота, где-то вдалеке лаяла собака. Обычная жизнь, обычный день. И совершенно необычное открытие.

– Это не дразнилка, Фырк. И не издевательство. Это тест.

– Тест? На знание таблицы умножения? Ты решил выяснить, ходил ли Грач в школу?

– Серийное вычитание по семь от ста, – я повернулся к нему. – Это называется «проба Крепелина», один из стандартных методов скрининга когнитивных нарушений. Используется для быстрой оценки концентрации внимания и рабочей памяти.

Фырк озадаченно почесал за ухом задней лапкой.

– Когни… чего? Ты опять свои заумные словечки используешь?

– Когнитивных. Мыслительных. Это способ проверить, как работает мозг – может ли человек удерживать информацию в голове и одновременно производить с ней операции. Здоровый взрослый должен отбарабанить эту последовательность автоматически, не задумываясь: девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять, семьдесят два… Это должно отскакивать от зубов, как таблица умножения.

– И Грач не смог?

– Грач сбился на втором шаге. Считал на пальцах, путался, терял нить. И это при том, что он не идиот – окончил Владимирскую академию с отличием, пишет научные статьи, ставит сложнейшие диагнозы. Такие люди не забывают, сколько будет сто минус семь.

Фырк спрыгнул со спинки кровати и подлетел ко мне, устроившись на подоконнике.

– Может, просто стресс? Ты его только что размазал по стенке, любой бы растерялся. Я вон тоже иногда забываю, сколько орехов спрятал, когда меня кто-нибудь напугает.

– Стресс влияет на когнитивные функции, это правда. Но не до такой степени. Не на базовую арифметику. Если взрослый образованный человек в стрессе не может отнять семь от ста – это уже не стресс, Фырк. Это органика.

– И причем она здесь?

– Органическое поражение мозга. Что-то, что физически мешает нейронам работать правильно. Что-то, что отравляет его изнутри.

Я замолчал, собирая в единую картину все те разрозненные наблюдения, которые накопились за последние часы.

Раздражительность – патологическая, неконтролируемая, с провалами в памяти после вспышек.

Худоба – при том, что он постоянно что-то жуёт. Яблоки, фрукты, углеводы.

Желтушность склер – едва заметная, но она есть.

Когнитивные сбои под нагрузкой.

– У меня есть догадка, Фырк, – сказал я медленно, взвешивая каждое слово. – Грач не просто мудак с тяжёлым характером, который ненавидит весь мир и собственного отца в особенности. Он болен. По-настоящему, физически болен. И, возможно, болен с самого детства.

– Болен чем?

– Пока не скажу. Сначала нужно проверить. Собрать анамнез, поговорить с теми, кто знает его давно.

Фырк задумчиво пошевелил усами.

– А если ты прав? Что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика и разрушить твою карьеру?

Хороший вопрос. Очень хороший вопрос, на который у меня пока не было ответа.

– Сначала факты, – сказал я. – Потом решения.

– Мудро, – согласился Фырк. – Хотя и скучно. Я бы на твоём месте просто плюнул на него и забыл. Пусть сам разбирается со своими проблемами, раз такой умный.

– Ты бурундук. У вас другая система ценностей.

– Зато простая и понятная! Кто-то украл орех – дай ему по морде. Кто-то пытался тебя сожрать – беги. Никаких сложных моральных дилемм и ночных терзаний совести!

Я невольно усмехнулся. Иногда мне казалось, что Фырк со своей примитивной философией понимает жизнь лучше, чем все мудрецы мира вместе взятые.

Я не успел дойти до двери палаты, когда она распахнулась сама, едва не заехав мне по носу.

На пороге стоял Семён Величко, и вид у него был такой, будто он только что увидел, как Император пляшет канкан на Красной площади. Глаза круглые, как юбилейные рубли, рот приоткрыт, руки нелепо болтаются вдоль тела.

– Илья! – выдохнул он, заглядывая мне за спину так, словно ожидал увидеть там дымящиеся руины или, как минимум, перевёрнутую мебель и разбитые окна. – Я видел! Грач! Он пулей вылетел из отделения! Весь красный, трясётся, глаза как у бешеной собаки! Чуть санитарку не сбил, та аж поднос уронила! Наш план удался?

Он осёкся, видимо, сообразив, что его вопрос звучит не слишком профессионально.

– Семён, – я поднял руку, останавливая поток слов, – во-первых, успокойся. Во-вторых, зайди и закрой дверь, а то вся реанимация сбежится на твои вопли. В-третьих – мы лекари, а не базарные торговки и не уличные драчуны. Наше оружие – диагнозы, а не кулаки. Мы с Денисом Александровичем просто побеседовали. Культурно, интеллигентно, без рукоприкладства.

– Побеседовали? – Семён шагнул в палату, машинально прикрывая за собой дверь. – И от беседы он так взбесился?

– Мы посмотрели на пациентку, – я кивнул в сторону кровати, где по-прежнему неподвижно лежала Настасья Андреевна, опутанная проводами и трубками. – Обсудили её состояние. Сравнили наши диагностические выводы. И выяснилось, что выводы Дениса Александровича были… как бы это помягче выразиться… несколько поспешными и поверхностными.

Семён подошёл ближе к кровати, скользнул взглядом по мониторам, по капельницам, по неподвижному телу под казённым одеялом. На его лице отразилась работа мысли – он явно пытался сообразить, что именно я мог найти такого, что заставило всесильного аудитора позорно бежать из палаты.

– И как он отреагировал? – спросил он наконец.

– Как и ожидалось, он в ярости. Ну ты сам видел. Клинические признаки микседемы любой студент третьего курса должен отличить от обычной одутловатости пьяницы.

Семён опустил глаза. На его лице появилось выражение, которое я видел у молодых врачей, когда они осознают, что допустили ошибку.

– Я вообще-то их тоже пропустил, – признал он тихо. – Шрам, анализы… Смотрел на неё и видел то же самое, что видел Грач. Бомжиху без документов. Алкоголичку без будущего. Безнадёжный случай, на который и время-то тратить жалко.

– Но ты её прооперировал.

– Прооперировал, – он кивнул. – Потому что она умирала прямо здесь, прямо у меня на глазах.

Он помолчал, глядя на мониторы, словно видел там что-то своё.

– На диагнозы времени не было. На причины, на последствия, на размышления о том, что будет дальше – ни секунды. Только «сейчас». Только «здесь».

Я смотрел на него – на этого молодого лекаря, который ещё совсем недавно был неуверенным ординатором, боящимся собственной тени и десять раз переспрашивающим каждое назначение. Который смотрел на меня снизу вверх и ловил каждое слово. Который сомневался в каждом своём решении и нуждался в постоянном одобрении.

Семён стоял сейчас передо мной и говорил о том, как спас человеческую жизнь.

– В этом разница между тобой и Грачом, Семён, – сказал я. – Ты посмотрел на эту женщину и увидел человека, которого можно спасти. Неважно, кто она, откуда, есть ли у неё страховка и прописка. Ты увидел жизнь, которая ускользает и схватил её за руку. А Грач посмотрел на ту же самую женщину и увидел объект. Статью расходов. Строчку в рапорте. Удобную мишень для своих интриг.

– Ого, двуногий, какой ты сегодня философ! – встрял Фырк, который до этого молча наблюдал за нашим разговором. – Прямо Конфуций с дипломом лекаря! Может, ещё притчу расскажешь? Про доброго самаритянина или там про блудного сына?

– Не мешай, Фырк. Момент серьёзный.

– Но я всё равно нарушил, – сказал Семён, и в его голосе зазвучали нотки сомнения. – Протокол, регламент, все эти бумажки… Если бы Грач довёл дело до конца, если бы подал рапорт в Гильдию…

– Грач ничего не подаст.

– Как это? – он вскинул голову. – У него же полномочия! Документы! Он говорил, что у него всё готово, что это дело на пять минут, что меня лишат лицензии быстрее, чем я успею моргнуть!

– Семён, – я подошёл к тумбочке и взял лежащий там планшет, – Грач аудитор Диагностического центра. А лечение Настасьи Андреевны оплачено из бюджета того же самого Диагностического центра. Внебюджетные средства, грант на изучение сложных клинических случаев. Все документы в порядке, все печати на месте, все подписи собраны.