Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 9

Палата послеоперационного наблюдения была погружена в полумрак.

Семён сидел на жёстком больничном стуле, привалившись спиной к стене, и смотрел на лицо спящей Ордынской.

Где-то в коридоре тихо переговаривались медсёстры, звякала посуда на тележке с едой. Обычные звуки больничного расписания, такие привычные и такие успокаивающие после безумия прошедших часов.

Лена лежала на кушетке, укрытая тонким одеялом. Её лицо было бледным, почти восковым, под глазами залегли тёмные тени. Засохшая кровь из носа оставила бурые разводы на верхней губе – медсестра попыталась стереть, но не до конца. Дыхание было ровным, глубоким. Сон измождённого человека, который выложился без остатка.

Семён не уходил с тех пор, как принёс её сюда из операционной. Не мог уйти. Что-то держало его рядом с этой странной девушкой, которую он почти не знал, но которая за одну операцию стала… кем? Соратником? Другом? Он не знал, как это назвать. Знал только, что уйти не может.

Он смотрел на её лицо и вспоминал, как она изменилась.

Её глаза вспыхнули фиолетовым светом. Как она положила руки на грудь умирающей пациентки и… и сотворила чудо. Другого слова Семён не мог подобрать. Это было чудо. Настоящее чудо.

Она удержала человека на грани смерти. Одной силой воли и верой.

И чуть не умерла сама.

Когда всё закончилось, когда опухоль была удалена и мониторы показали стабильные цифры, Лена просто… выключилась. Как лампочка, в которой перегорела нить накала. Глаза закатились, тело обмякло, и если бы Семён не подхватил её – она бы упала на пол.

Он нёс её на руках до этой палаты. Она была лёгкой, как ребёнок. Слишком лёгкой для взрослой девушки.

Потом он сидел рядом и ждал. Час. Два. Три. Смотрел, как она дышит, и хотел чтобы она проснулась.

И вот теперь…

Её веки дрогнули.

Семён подался вперёд, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

– Лена?

Она открыла глаза.

Не сразу. Медленно, тяжело, как будто веки весили тонну каждое. Взгляд был мутным, расфокусированным. Она смотрела в потолок несколько секунд, не понимая, где находится.

Потом её губы шевельнулись.

– Я… – голос был еле слышным, хриплым, надломленным. – Я всё испортила?

Семён моргнул.

– Что?

– Она… она умерла? – в её глазах появился страх. Не за себя, за пациентку. – Я не смогла удержать? Я…

– Тихо, тихо, тихо. – Семён взял её руку в свои ладони. Пальцы были холодными, как лёд. – Ты ничего не испортила. Ты всё спасла.

Она моргнула.

– Что?

– Инга жива. Операция прошла успешно. Опухоль удалена. Ты… – он сглотнул, подбирая слова. – Ты была невероятной, Лена. Просто невероятной.

– Но я… я чувствовала, как она ускользает… как её сердце бьётся всё слабее…

– И ты его удержала. Когда всё рушилось, когда мониторы орали, когда Тарасов паниковал – ты стояла и держала. До самого конца.

Её глаза наполнились слезами. Не от горя, а скорее от облегчения.

– Правда? Она правда жива?

– Правда. Лежит в соседней палате. Скоро проснётся. И первое, что она услышит – что какая-то сумасшедшая девчонка с фиолетовыми руками не дала ей умереть на операционном столе.

Лена попыталась улыбнуться, но вместо этого всхлипнула. Слёзы потекли по щекам, оставляя мокрые дорожки.

– Я так боялась… – прошептала она. – Так боялась, что подведу. Что не справлюсь. Что все эти разговоры про мою силу – просто выдумки, и когда дойдёт до дела…

– Ты справилась.

– Но я не знала, что делаю! Я просто… просто хотела, чтобы она жила. Так сильно хотела, что…

– И она живёт. Благодаря тебе.

Семён осторожно сжал её руку. Она была такой маленькой в его ладонях. Такой хрупкой. Трудно было поверить, что эти пальцы – тонкие, бледные, дрожащие – несколько часов назад держали чужую жизнь.

– Знаешь, – сказал он тихо, – Тарасов до сих пор в шоке. Ходит по коридору и бормочет что-то.

– Он… он всё ещё считает меня ведьмой?

– Не знаю. Но после того, что он видел… – Семён усмехнулся. – Думаю, он пересмотрит свои взгляды. Или сойдёт с ума, пытаясь это объяснить.

Лена слабо улыбнулась. Первая настоящая улыбка за всё время, что Семён её знал.

– Спасибо, – сказала она.

– За что?

– За то, что остался. Что поддержал. И… – она запнулась. – И не смотришь на меня как на монстра.

– Ты не монстр, Лена. Ты… – он поискал слова. – Ты что-то особенное. Твой дар, это не обычная магия Искры. Я его не понимаю и, наверное, никогда не пойму. Но точно не монстр. То, что ты делаешь, никто не может.

Она смотрела на него своими огромными глазами – усталыми, заплаканными, но живыми. И в этих глазах было что-то, чего Семён раньше не замечал.

Надежда.

Может быть, впервые за долгое время.

– Отдыхай, – сказал он, отпуская её руку. – Тебе нужно восстановить силы. Я буду рядом.

– Ты не обязан…

– Знаю. Но хочу.

Она закрыла глаза. На её губах всё ещё играла слабая улыбка.

Семён откинулся на спинку стула и посмотрел в окно. Тепло внутри него разливалось.

* * *

Палата Инги Загорской была по соседству с палатой Ордынской. Я стоял у окна, а за моей спиной тихо переговаривались Зиновьева и Коровин – профессиональный шёпот людей, которые не хотят тревожить выздоравливающего.

Инга уже просыпалась.

Артём начал выводить её из наркоза еще час назад. Она приходила в себя постепенно. Открыла глаза. Мутные сначала, непонимающие. Потом – узнающие. Потом – испуганные.

– Моя рука? – прошептала она.

– Цела, – ответил я.

Она расплакалась. Тихо, беззвучно, только слёзы катились по щекам и впитывались в подушку. Я не стал её утешать. Иногда слёзы нужнее слов.

Левая рука была забинтована – постоперационная повязка, ничего особенного. Но под бинтами… под бинтами были пальцы, которые ещё вчера выворачивались из суставов от чудовищных спазмов. Пальцы, которые она боялась потерять.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я, подходя к кровати.

Она повернула голову. В её глазах всё ещё стояли слёзы, но уже другие – не от страха, а от облегчения.

– Странно, – сказала она тихо. – Тихо.

– Тихо?

– Внутри. Раньше… раньше там всегда что-то было. Какой-то фон. Напряжение. Как будто струна, натянутая до предела. А теперь… тишина.

Я кивнул. Это имело смысл. Опухоль постоянно раздражала нервные окончания, создавая фоновый шум, который она, вероятно, воспринимала как норму. Теперь источник раздражения был удалён, и она впервые за долгое время почувствовала, каково это – быть здоровой.

– Операция прошла успешно, – сказал я. – Мы удалили образование полностью. Нервы не повреждены, сосуды целы. Вам понадобится реабилитация – несколько недель физиотерапии, чтобы восстановить полную подвижность. Но прогноз благоприятный.

– Я смогу играть?

Главный вопрос. Тот, ради которого она согласилась лечь под нож.

– Скорее всего, да. Но нам нужно это проверить.

Она напряглась.

– Проверить? Как?

Я достал из кармана телефон. Тот самый, с которого мы включали музыку во время операции. Тот самый, чьи мелодии чуть не убили её и помогли её спасти.

– Единственный способ убедиться, что проблема решена – снова воздействовать звуком. Если резонанса не будет – значит, мы победили.

Инга побледнела. Её здоровая рука вцепилась в простыню.

– Вы хотите… снова включить музыку?

– Да. Тот же концерт. Та же громкость.

– Но если… если опухоль не удалена полностью… если осталось что-то…

– Тогда мы это увидим. И примем меры.

Зиновьева за моей спиной напряглась. Я слышал, как она сделала шаг вперёд, готовая вмешаться. Коровин, верный своей привычке, уже держал в руках шприц – на всякий случай. Атропин, наверное. Или адреналин. Старая школа, но надёжная.

– Доктор… – голос Инги дрожал. – Я боюсь.

– Знаю. Но это необходимо. Вы не сможете жить в страхе перед каждым звуком. Не сможете вернуться к музыке, если будете бояться собственной скрипки.

Она закрыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, и я видел, как борются в ней страх и надежда. Страх перед болью, которую она помнила слишком хорошо. И надежда на то, что всё это наконец закончится.

Надежда победила.

– Включайте, – сказала она, не открывая глаз.

Я кивнул Зиновьевой – будь готова. Она кивнула в ответ, её рука легла на кнопку вызова реанимационной бригады. Коровин занял позицию у изголовья, шприц наготове.

Все меры предосторожности. Все протоколы. Но в глубине души я знал – они не понадобятся.

Я включил музыку.

Скрипка ворвалась в тишину палаты – яркая, виртуозная, невозможно быстрая. Те самые каприсы, что звучали в операционной. Те самые ноты, что заставляли опухоль вибрировать и посылать смертельные импульсы по нервам.

Инга сжалась.

Её тело напряглось, как струна. Здоровая рука вцепилась в простыню так, что побелели костяшки. Лицо исказилось в ожидании боли – той самой, которая ломала пальцы и останавливала дыхание.

Секунда.

Две.

Три.

Музыка гремела, высокие ноты взлетали к потолку и рассыпались каскадом. Ля первой октавы – четыреста сорок герц – частота, что была резонансной для проклятой опухоли.

Пять секунд.

Десять.

Ничего.

Никаких спазмов. Никаких судорог. Никакой боли.

Инга лежала неподвижно, только грудь вздымалась от частого дыхания. Левая рука – забинтованная, неподвижная – оставалась спокойной. Мониторы показывали ровный пульс, стабильное давление.

Я прибавил громкость.

Музыка стала оглушительной. Скрипка визжала, как живое существо, рвущееся на свободу. Высокие ноты били по барабанным перепонкам, отражались от стен, заполняли каждый угол палаты.

Ничего.

Абсолютно ничего.

Инга открыла глаза.

В них было недоверие. Чистое, детское недоверие человека, который ждал удара – и не получил его.

– Я… – она сглотнула. – Я ничего не чувствую.

– Совсем?

– Совсем. Никакого напряжения. Никакой боли. Просто… музыка.

Я выключил запись.

Тишина вернулась в палату – оглушительная после грохота скрипки.

И в этой тишине Инга Загорская заплакала.

От счастья похоже.

Слёзы хлынули из её глаз потоком, она даже не пыталась их сдержать. Плечи затряслись от рыданий, из горла вырвался звук – что-то среднее между смехом и всхлипом.

– Тишина… – повторяла она сквозь слёзы. – Внутри тишина… Наконец-то тишина…

Зиновьева шагнула вперёд, протягивая платок. Коровин убрал шприц в карман – он больше не понадобится. Я стоял у кровати и смотрел на плачущую пациентку.

И чувствовал… что? Гордость? Облегчение? Радость?

Наверное, всё вместе.

– Поздравляю, – сказал я тихо. – Вы свободны.

Она подняла на меня заплаканные глаза.

– Спасибо. Спасибо вам… За всё.

– Это моя работа.

– Нет, – она покачала головой. – Это больше, чем работа. Другие врачи говорили, что я сумасшедшая. Что выдумываю. Что мне нужен психиатр, а не хирург. Вы – первый, кто поверил.

Я не знал, что ответить. Никогда не умел принимать благодарности. Тем более такие искренние и отчаянные.

– Отдыхайте, – сказал я наконец. – Вам ещё предстоит реабилитация. А потом… потом вы вернётесь к своей скрипке.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

– Я сыграю для вас. Когда восстановлюсь. Сыграю всё, что захотите.

– Договорились.

Я повернулся и вышел из палаты, оставив её наедине с Зиновьевой и медсёстрами. За спиной слышались тихие голоса – успокаивающие, ободряющие. Обычные звуки больницы.

В коридоре появился Фырк.

Фамильяр сидел на подоконнике, болтая лапками в воздухе. Его мордочка была довольной – насколько может быть довольной мордочка бурундука.

– Ну что, двуногий? – спросил он. – Получилось?

– Получилось.

– Она будет играть?

Я посмотрел в окно. Солнце светило ярко над городом, заливая крыши золотым светом. Очередная победа.

– Да. Будет.

– Хорошо. А теперь иди, собирай своё стадо. У тебя ещё разбор полётов, если не забыл.

Я вздохнул.

Победа победой, но работа продолжается. Нужно поговорить с командой. Закрепить успех. Убедиться, что конфликты не вспыхнут снова.

И, может быть, наконец-то выпить кофе. Первый за двое суток.

Ординаторская Центра казалась другой.

Та же комната, та же мебель, те же люди – но атмосфера изменилась. Вчера здесь витало напряжение, взаимное недоверие, страх перед неизвестным. Сегодня…

Сегодня было что-то другое. Усталость – да, это точно. Мы все устали и это чувствовалось. Но под усталостью скрывалось что-то ещё.

Уважение может быть. Хотелось бы в это верить.

Команда расселась вокруг стола. Тарасов занял своё обычное место – спиной к окну, руки скрещены на груди. Но поза была другой. Не защитной или агрессивной как обычно. Просто… привычной для него.

Зиновьева сидела справа от него, листая какие-то записи в планшете. Семён устроился в углу, периодически поглядывая на дверь. Коровин, как всегда, занял место у кофемашины.

Ордынская отдыхала в палате. Без неё можно обойтись. Этот разговор и так будет непростым.

– Итак, – начал я, вставая у доски. – Операция завершена. Пациентка стабильна. Опухоль удалена полностью, резонанса больше нет. Прогноз благоприятный.

Молчание. Но не враждебное – ожидающее.

– Прежде чем мы перейдём к разбору, я хочу сказать кое-что. О Елене Ордынской.

Тарасов шевельнулся. Его лицо осталось непроницаемым, но я заметил, как напряглись мышцы на его челюсти.

– Знаю, что у некоторых из вас есть… сомнения. Относительно её способностей. Относительно её места в команде, – я обвёл их взглядом. – Я понимаю эти сомнения. То, что она делает, не укладывается в рамки традиционной и магической медицины. Это пугает. Это вызывает недоверие.

Пауза.

– Но после операции, я думаю, все видели, на что она способна.

– Это… – Тарасов откашлялся. – Это было что-то.

Я повернулся к нему.

– Хочешь что-то сказать, Глеб?

Он помолчал. Я видел, как слова ворочаются у него на языке, как он пытается их выстроить.

– Признаю, – сказал он наконец. Медленно, тяжело, как будто каждое слово давалось ему с физическим усилием. – Я был неправ. Насчёт неё.

– Продолжай.

– Без девчонки… – он поморщился, поправился: – Без Ордынской мы бы не вывезли. Когда пациентка начала уходить, когда мониторы орали, когда я сам уже готовился к худшему… она встала и сделала. Просто взяла и сделала то, что никто из нас не мог.

Он посмотрел мне в глаза.

– Это было… мощно. Я не понимаю, как это работает. Не понимаю, что она такое. Но отрицать результат – глупо.

– Согласна, – подала голос Зиновьева. – С научной точки зрения, то, что мы наблюдали, не поддаётся объяснению. Биокинетический контроль такой интенсивности… литература описывает единичные случаи, и все они задокументированы крайне слабо. Но… – она пожала плечами. – Результат налицо. Пациентка жива. Операция успешна. Факты говорят сами за себя.

Семён кивнул, но промолчал. Он и так был на стороне Ордынской с самого начала.

Коровин хмыкнул из своего угла.

– Я ж говорил, начальник. Мир сложнее, чем учебники.

Хорошо. Очень хорошо. Признание – первый шаг. Но недостаточный.

Я шагнул вперёд, опираясь руками о стол. Посмотрел каждому в глаза – по очереди, медленно, давая почувствовать вес моих слов.

– Слушайте меня внимательно, – сказал я. И мой голос стал другим. Жёстким. Стальным.– Елена Ордынская – полноправный член этой команды. С этого момента и до тех пор, пока я не решу иначе.

Тарасов открыл рот, но я не дал ему вставить слово.

– Она рисковала собой ради пациента. Она сделала то, что никто из нас не мог. Она едва не умерла от истощения, удерживая чужую жизнь на кончиках пальцев. Это заслуживает уважения. Как минимум – уважения.

Я выпрямился.

– Любой косой взгляд в её сторону, любое слово про «ведьму» или «урода», любая попытка травли или изоляции – и виновный вылетит из команды. Немедленно. Без предупреждений и вторых шансов.

Тарасов нахмурился.

– Илья Григорьевич, это…

– Это не обсуждается, Глеб. – Я посмотрел ему в глаза. – Мне плевать на ваши предрассудки и страхи. Мне плевать на то, что говорят учебники или что шепчутся в коридорах. Мне нужна работающая команда. Команда, которая спасает жизни, а не играет в инквизицию.

Тишина.

– Мы лекари, – продолжал я. – Наша работа – лечить людей. Всех людей, любыми доступными средствами. Если эти средства включают биокинез – значит, мы используем биокинез. Если завтра выяснится, что танцы с бубном помогают при инфаркте – мы будем танцевать с бубном. Потому что результат важнее метода.

Я обвёл их взглядом.

– Ясно?

Тарасов медленно кивнул.

– Ясно.

– Зиновьева?

– Да. Ясно.

– Семён?

– Конечно, Илья, – в его голосе было облегчение. Он боялся, что я не заступлюсь за Ордынскую. Боялся зря.

– Захар Петрович?

– А я и не спорил, начальник, – старик ухмыльнулся. – Я ж с самого начала говорил – девка толковая.

– Хорошо. – Я позволил себе расслабиться. Чуть-чуть. – Тогда считаем вопрос закрытым. Ордынская – член команды. Точка.

Тарасов поднял руку.

– Что?

– Это всё понятно, – сказал он. – Но… что она вообще такое? Биокинетик? Менталист? Что-то ещё?

– Честно? Не знаю. И она сама не знает. Её дар… необычен. Возможно, уникален. Нам предстоит это выяснить.

– Выяснить?

– Да. Изучить, задокументировать, понять границы и возможности, – я усмехнулся. – Зиновьева, думаю, это по вашей части. Если вы, конечно, готовы отказаться от догмы «науке это неизвестно».

Она подняла бровь.

– Наука – это не догма, Илья Григорьевич. Это метод. И если перед нами новый феномен – его нужно исследовать, а не отрицать.

– Рад это слышать.

Дверь ординаторской открылась.

В проёме стояла медсестра – молодая девушка с взволнованным лицом.

– Илья Григорьевич? Вас срочно вызывают к главврачу.

Я нахмурился.

– Сейчас?

– Да. Анна Витальевна просила немедленно.

Странно. Кобрук обычно не дёргала меня по пустякам. Если вызывает срочно – значит, что-то серьёзное.

– Иду, – сказал я. Повернулся к команде. – Продолжим позже. Отдыхайте, вы это заслужили.

И вышел из ординаторской, чувствуя странное беспокойство.

Что-то было не так. Я чувствовал это затылком.

Кабинет Кобрук встретил меня тяжёлой атмосферой.

Я понял это сразу, как только переступил порог. Что-то в том, как сидела Анна Витальевна за своим столом – напряжённая, с поджатыми губами.

Она не подняла глаза, когда я вошёл.

Все стало понятно, когда я увидел кто сидит в кресле напротив нее.

Денис Грач.

Он сидел в гостевом кресле, закинув ногу на ногу, и ел яблоко. Большое, красное, хрустящее. Откусывал с таким видом, будто находился не в кабинете главврача, а на пикнике.

И ухмылялся.

Эта ухмылка мне сразу не понравилась. Слишком довольная. Слишком самодовольная. Ухмылка человека, который знает что-то, чего не знаю я. И которому это знание доставляет удовольствие.

– Вызывали, Анна Витальевна?

Кобрук наконец подняла глаза.

– Садись, Илья, – она указала на свободный стул. – У нас… разговор.

Я сел. Посмотрел на Грача, потом на Кобрук.

– Что случилось?

– ЧП, – сказала Кобрук. Её голос был тусклым, безжизненным. – Финансовое.

– Не ЧП, – перебил Грач, откусывая очередной кусок яблока. – Преступление, Анна Витальевна. Давайте называть вещи своими именами. Растрата.

Я повернулся к нему.

– Что?

– Растрата, – повторил он с удовольствием. – Нецелевое расходование средств больницы. Нарушение финансового протокола. Возможно – халатность. Возможно – что-то похуже.

– О чём ты говоришь вообще? – нахмурился я.

Грач положил яблоко на стол – прямо на документы Кобрук, оставив мокрый след – и достал из папки несколько листов.

– Помните пациентку из приёмного покоя? Пожилая женщина, расслоение аорты, экстренная операция? Настасья Андреевна Зайцева.

Я помнил. Конечно, помнил. Та самая бабушка, которую Семён спас в приёмном, пока я возился с Ингой. Та самая операция, которой он так гордился.

– Помню. Что с ней?

– Она выжила. Благодаря твоему подчинённому… – Грач заглянул в бумаги, – Семёну Величко. Операция прошла успешно. Протезирование аорты, если не ошибаюсь?

– И?

– И у меня возник вопрос. – Грач сложил руки на груди. – Кто за это заплатил?

Я моргнул.

– В смысле?

– В прямом смысле, Илья Григорьевич. Операция такого уровня стоит как крыло самолёта. Протез аорты, расходные материалы, аппарат искусственного кровообращения, реанимационная бригада, послеоперационный уход… – он загибал пальцы. – По моим подсчётам, общая стоимость довольно круглая…

– Это экстренная помощь, – сказал я. – Она умирала. Мы обязаны…

– Обязаны – что? – Грач наклонился вперёд. – Обязаны спасать жизни? Да, безусловно. Но всегда есть нюанс.

Он бросил на стол ещё несколько листов.

– У пациентки нет страховки. Нет документов. Нет регистрации. Нет родственников. По всем признакам – она бездомная. Человек без статуса и средств, без возможности оплатить лечение.

– И что с того?

– А то, что больница не может просто так списать такую сумму. Это не благотворительный фонд, Илья Григорьевич. Это медицинское учреждение с бюджетом, отчётностью, аудиторами, – он ткнул пальцем в бумаги. – Кто-то должен заплатить.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость. Холодная, контролируемая, но настоящая.

– Лекарь не отвечает за кошелёк пациента, – сказал я, стараясь держать голос ровным. – Это основа медицинской этики. Мы лечим тех, кто нуждается в лечении. Не тех, кто может заплатить.

Хотя мне было прекрасно известно как обстоят здесь дела со страховками. Сам неоднократно сталкивался.

– Красивые слова, – Грач улыбнулся. – Но реальность сложнее. Экстренная помощь – это жгут и зелёнка. Стабилизация состояния. Купирование угрозы жизни. А высокотехнологичная операция – это уже не экстренная помощь. Это плановое вмешательство.

– Она умирала! У неё расслоение аорты! Без операции она бы не прожила и часа!

– Возможно. Но протокол предусматривает другой порядок действий. Стабилизация, транспортировка в профильное учреждение с квотой, оформление документов… – он развёл руками. – Ваш подчинённый пропустил все эти шаги. Он взял и сделал операцию. Так еще и подставил Мастера Ахметова.

– Потому что времени не было!

– Возможно. Но это не меняет факта, – Грач повернулся к Кобрук. – Анна Витальевна, объясните коллеге ситуацию.

Кобрук молчала. Смотрела в стол, избегая моего взгляда.

– Анна Витальевна?

Она вздохнула. Тяжело, как человек, который должен сказать что-то очень неприятное.

– Обычно… – её голос был тихим, почти шёпотом. – Обычно такие случаи решаются внутри больницы. Списание на непредвиденные расходы, благотворительный фонд, что-то ещё. Но в данном случае…

– Но в данном случае есть нарушение протокола, – закончил Грач. – Семён Величко – ординатор. Он не имел права проводить операцию такой сложности без куратора и санкции заведующего. Без оформления документов.

– Я был занят другой операцией! – сказал я. – Он не мог ждать!

– Это его решение. Личная инициатива, так сказать, – Грач снова улыбнулся. – А за личную инициативу приходится платить.

Я посмотрел на Кобрук.

– Анна Витальевна. Что он хочет сказать?

Она подняла глаза. В них была усталость. И что-то похожее на боль.

– Формально… – она сглотнула. – Формально Денис прав. Семён нарушил протокол. Он провёл операцию без санкции. Он израсходовал материалы без оформления. С точки зрения финансового отдела – это самоуправство.

– И?

– Настасья Андреевна должна заплатить, а виновные должен понести наказание. Величко и Ахметов.