Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

– Он не считает меня… монстром?

– Разумовский? – Коровин усмехнулся. – Этот парень видел такое, что нам и не снилось. Если он тебя взял, значит, ты ему нужна. А если нужна, значит, не выгонит. Разумовский своих не бросает.

Он повернулся и зашагал по коридору.

– Пошли, пошли. Нечего тут стоять, слёзы лить. Работа ждёт.

Ордынская вытерла лицо платком, глубоко вздохнула и пошла следом.

В её глазах всё ещё блестели слёзы. Но где-то в глубине появилось что-то новое.

* * *

Палата интенсивной терапии была погружена в полумрак.

Я попросил медсестру приглушить верхний свет, оставив только мониторы и маленькую лампу у изголовья. Так было лучше для того, что я собирался сделать.

Инга лежала на кровати, неподвижная и тихая. Седативные препараты держали её в глубоком медикаментозном сне. Аппарат ИВЛ ритмично шипел, вдувая воздух в её лёгкие. Монитор показывал стабильные показатели. Сердце билось ровно, сатурация держалась на девяноста семи процентах.

Идеальная пациентка. Тихая, послушная, не доставляющая хлопот. Если не считать того, что мы понятия не имели, что с ней.

Я подошёл к кровати и остановился, глядя на её лицо. Молодое, красивое, измученное. Даже во сне между бровями залегла морщинка беспокойства.

Двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди. Талант, который оценили. Скрипка, принадлежавшая четырём поколениям женщин её семьи. Мечты о международных конкурсах, о концертных залах, о музыке, которая будет жить вечно.

И всё это под угрозой из-за чего-то, чему мы даже не можем дать названия.

– Фырк.

Фамильяр материализовался на спинке кровати, усевшись там с видом заинтересованного наблюдателя.

– Да, двуногий?

– Мне нужна твоя помощь.

– Всегда к услугам. Что делаем?

– Проверяем безумную гипотезу.

Я достал из кармана телефон. Обычный смартфон, ничего особенного. Но в нём была загружена обширная библиотека музыки. Классика, джаз, рок, всё подряд. Я скачивал это еще давно.

Теперь пригодится для другого.

– Слушай, – сказал я Фырку. – Первый приступ случился, когда она играла на скрипке. Второй, когда она лежала в постели. На первый взгляд, никакой связи. Но…

– Но?

– Перед вторым приступом в коридоре что-то грохотало. Ты сам говорил. Каталка или тележка. Скрипучая.

Фырк наклонил голову.

– И что?

– Скрип. Высокий звук. Вибрация. Как скрипка.

Он уставился на меня.

– Ты думаешь, что звук вызывает приступы?

– Я думаю, что это возможно. Определённая частота, определённая вибрация может воздействовать на нервную систему. Это называется резонанс. Если частота внешнего воздействия совпадает с собственной частотой колебаний системы, амплитуда резко возрастает. Мосты рушились от того, что солдаты маршировали в ногу. Стаканы разбивались от голоса оперных певцов. Почему бы нервам не реагировать на определённую частоту звука?

– Звучит безумно.

– Я знаю. Поэтому нужно проверить.

Я активировал Сонар.

Мир изменился. Поверх обычного зрения легла сетка энергетических линий, показывающих истинную картину происходящего. Тело Инги светилось мягким золотистым светом, как и положено здоровому молодому организму. Нервы тянулись тонкими серебристыми нитями, пульсируя в такт сердечным сокращениям.

Всё выглядело нормально. Спокойно. Стабильно.

Пока.

Я включил на телефоне музыку. Первый попавшийся трек. Какая-то симфония. Громкость минимальная, едва слышно.

Смотрел на тело Инги через Сонар.

Ничего. Никакой реакции.

Прибавил громкость. Музыка стала отчётливее. Струнные инструменты вели мелодию, духовые вступали на заднем плане.

Ничего.

Я переключил трек. Скрипичный концерт. Соло скрипки, высокие ноты, быстрые пассажи.

Прибавил громкость ещё.

И увидел.

Едва заметное мерцание. В левой части шеи, чуть выше ключицы. Там, где под кожей скрывалось плечевое сплетение, узел нервов, отвечающих за руку.

– Фырк, ты видишь?

– Вижу, – голос фамильяра был напряжённым. – Там что-то… мигает.

Я переключил трек снова. Низкие ноты, виолончель.

Мерцание исчезло.

Высокие ноты, скрипка.

Мерцание вернулось.

Я начал экспериментировать. Менял треки, менял громкость, менял частоты. И постепенно картина становилась яснее.

Низкие звуки не вызывали реакции. Средние, слабую. Но стоило включить высокие ноты, особенно скрипку, как в области шеи начиналось свечение. Слабое, едва заметное, но отчётливое.

– Ля второй октавы, – пробормотал я. – Примерно 440 герц. Стандартная настройка для скрипки.

– И что это значит?

– Это значит, что я был прав. Звук. Определённая частота звука вызывает реакцию в её нервной системе.

Я увеличил громкость.

Мерцание усилилось. Теперь оно было не просто заметным, а ярким. Нервы в области шеи начали пульсировать в такт музыке. Не просто светиться, а именно пульсировать, как будто что-то внутри откликалось на звук.

Как камертон.

– Выключи! – Фырк подпрыгнул на спинке кровати. – Выключи, пока не началось!

Я поспешно остановил музыку.

Пульсация затухла. Медленно, постепенно, как затихающий колокол после удара. Нервы вернулись к нормальному состоянию.

– Твою мать, – выдохнул Фырк. – Ты видел? Оно реагировало! Прямо как струна на скрипке!

– Видел.

Я подошёл к кровати вплотную. Посмотрел на левую сторону шеи Инги. Снаружи ничего особенного. Обычная кожа, обычные контуры.

Но там, внутри…

Я положил пальцы на её шею. Осторожно, мягко, чуть выше ключицы. Нащупал пульс сонной артерии. Почувствовал тепло живой плоти.

И включил музыку снова.

Высокие ноты скрипки полились из динамика.

И я почувствовал это.

Глава 6

Под пальцами, в глубине тканей, что-то дрожало. Мелко, часто, неестественно. Не пульс или сокращение мышц. Что-то другое. Вибрация, идущая из самой глубины плоти. Из того места, где нервы сплетались в тугой узел.

Как будто там, внутри, был спрятан крошечный камертон. И он отзывался на музыку.

– Фырк!

Фамильяр уже был рядом, его шерсть стояла дыбом.

– Я вижу, двуногий! Там что-то сидит! Прямо в узле нервов! Маленькое, плотное… и оно… оно поёт! Поёт вместе со скрипкой!

Я выключил музыку.

Вибрация под пальцами затихла.

– Это не дистония, – сказал я медленно, осознавая масштаб открытия. – И не инфекция. И не опухоль.

– Тогда что?

Я смотрел на шею Инги, на то место, где под кожей скрывалось нечто, чему я пока не мог дать названия.

– У неё внутри камертон. Что-то, что резонирует на определённой частоте. И когда резонанс становится слишком сильным…

– … нервы вспыхивают, – закончил Фырк. – И бьют по всему, до чего могут дотянуться. По руке. По диафрагме. По…

– По сердцу. Если мы не найдём и не удалим это, следующий приступ может быть последним.

Я отступил от кровати.

Камертон. Инородное тело в нервном сплетении. Что-то, что не видно на МРТ, не показывает анализ крови, не определяется никакими стандартными методами.

Но оно там есть. И оно убивает её.

– Нужно понять, что это, – сказал я. – И скорее всего резать…

– Операция?

– Да. Но сначала… – я посмотрел на дверь палаты. – Сначала нужно убедить команду, что я не сошёл с ума.

Фырк хмыкнул.

– Удачи с этим, двуногий. «У неё в шее поющий камертон» звучит не очень научно.

– Знаю. Поэтому придётся показать им. Наглядно.

Палата интенсивной терапии была погружена в полумрак.

Я специально попросил медсестру погасить верхний свет, оставив только мерцание мониторов и тусклую лампу у изголовья. Холодные голубоватые отблески экранов играли на стенах. Так было лучше для того, что я собирался показать.

Да, я понимал, что устраиваю представление.

Маленький спектакль для скептиков и маловеров. Но иногда представление – единственный способ донести истину до тех, кто не хочет её слышать.

А мне нужно было, чтобы команда начала верить мне безоговорочно. Как Семён…

Слова они пропустят мимо ушей. Все слишком самоуверенны.

А вот собственные ощущения… Собственные ощущения не отвергнешь. Когда ты сам чувствуешь, как что-то вибрирует под твоими пальцами это уже не теория. Это факт.

Инга лежала на кровати, всё так же неподвижная и подключённая к аппарату ИВЛ. Трубка торчала изо рта, фиксированная пластырем к бледным щекам. Провода тянулись от её тела к мониторам, как нити марионетки к рукам кукловода. Седативные держали её в глубоком медикаментозном сне, избавляя от ужаса осознания собственной беспомощности.

Она не знала, что сейчас станет главной актрисой в маленьком спектакле, который решит её судьбу.

Аппарат ИВЛ мерно шипел в углу.

Шшш-клац. Шшш-клац.

Ритм искусственного дыхания, заменивший ей собственное. Мониторы показывали стабильные цифры: пульс семьдесят два, давление сто десять на семьдесят, сатурация девяносто семь процентов. Идеальная пациентка. Тихая, послушная, не доставляющая хлопот.

Если не считать того, что внутри неё тикала бомба.

Дверь открылась, впуская полоску света из коридора.

Первым вошёл Тарасов. Его массивная фигура заполнила дверной проём, заслонив свет на мгновение. Лицо было хмурым, как грозовая туча перед бурей. Брови сведены к переносице, челюсть напряжена, в глазах – смесь раздражения и усталости. Он явно не понимал, зачем его выдернули из кабинета МРТ, где он битый час пытался найти хоть что-то на снимках, которые упорно показывали норму.

– Илья Григорьевич, – буркнул он вместо приветствия. – Надеюсь, это важно. У меня там ещё тридцать срезов не просмотрено.

– Важнее, чем ты думаешь, – приподнял бровь я. Скоро твоя спесь будет сбита.

За ним вошла Зиновьева. Она выглядела усталой и раздражённой, что для неё было необычно. Обычно она держала марку, сохраняла безупречный вид при любых обстоятельствах. Но сейчас её причёска слегка растрепалась, пряди выбились из идеального пучка. Под глазами залегли тёмные тени, которые не мог скрыть даже искусный макияж. Халат был застёгнут криво, на один крючок.

Профессиональное фиаско никого не красит. Даже таких железных леди, как Александра Зиновьева.

– Что случилось? – спросила она, окидывая взглядом палату. – Ухудшение состояния пациентки?

– Нет. Улучшение моего понимания.

Она подняла бровь, но промолчала. Ждала объяснений.

Последним вошёл Семён. Он, в отличие от остальных, не выглядел недовольным или раздражённым. Скорее, заинтригованным. В его глазах горело то особенное любопытство, которое отличает настоящего врача от ремесленника. Именно оно заставляет копать глубже, искать дальше, не сдаваться перед загадками.

Хороший парень. Из него выйдет толк, если не сломается раньше времени.

– Ордынская и Коровин сами пошли за результатами анализов в лабораторию, – доложил Семён. – Сказали, что могут задержаться.

Пока лаборатория диагностического центра функционировала не в полную силу, приходилось взаимодействовать с больницей. Но этим двоим как раз представление требовалось меньше всего.

– Начнем без них. Закройте дверь, – сказал я. – И соблюдайте тишину. То, что я собираюсь показать, требует полной концентрации.

Семён закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал неожиданно громко в тишине палаты.

Тарасов скрестил руки на груди – его любимая поза, выражающая скептицизм и готовность к конфронтации.

– Похоже на цирк, – пробурчал он. – У нас пациентка на ИВЛ, МРТ не показывает ничего, все анализы чистые, и вместо того чтобы искать решение, мы устраиваем тайные собрания в полумраке? Может, ещё свечи зажжём и духов вызовем?

– Позовем, если понадобится, – я постарался, чтобы мой голос был как можно более строгим, показывая кто здесь главный. Сомневаюсь, что он понял даже с этого раза. Таких людей нужно долго и упорно учить. – Но пока обойдёмся музыкой.

– Музыкой? – Зиновьева переглянулась с Тарасовым. – Илья Григорьевич, вы хорошо себя чувствуете? Может, вам стоит отдохнуть?

– Я в полном порядке, Александра. Никогда не чувствовал себя лучше. Потому что я нашёл ответ.

– Нашли? – она не смогла скрыть скептицизм в голосе. – И что же это? Какой-то редкий синдром, который мы все пропустили? Экзотическая болезнь из тропиков?

– Кое-что попроще. И одновременно посложнее.

Я достал телефон из кармана халата и положил его на тумбочку у кровати.

– Сейчас я включу музыку. Скрипичный концерт, если быть точным. Ваша задача – смотреть на монитор и на пациентку. Ничего не говорить, ничего не делать. Только наблюдать. Внимательно. Очень внимательно.

– Музыку? – Тарасов недовольно крякнул. – Будем лечить её музыкой? Серьёзно? Может, ещё гомеопатию попробуем? Или акупунктуру? Или танцы с бубном?

– Глеб, – я посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда, – если ты не прекратишь, я поставлю твое нахождение в команде под вопросом. Дай мне пять минут.

Мы смотрели друг на друга. Два упрямых мужика, ни один из которых не хотел уступать. В воздухе повисло напряжение, почти осязаемое.

Тарасов первым отвёл глаза. Махнул рукой – жест, выражающий смесь раздражения и капитуляции.

– Ладно. Пять минут.

В новых коллективах всегда так бывает. Находятся люди, которые думают, что могут прогнуть начальство и заставить его плясать под свою дудку. Тарасов был как раз из таких. Бывший военный лекарь проверял меня на прочность. У него ничего не получится. Я знаю как управлять такими людьми.

Я взял телефон и открыл музыкальное приложение. Нашёл нужный трек – скрипичный концерт. Высокие ноты, чистые и пронзительные. Именно то, что нужно.

– Смотрите на монитор, – повторил я. – На кривую пульса. И слушайте.

Я нажал кнопку воспроизведения.

Скрипка запела.

Звук был тихим, едва слышным, как далёкий голос. Мелодия медленная, печальная.

Я смотрел на мониторы. Зелёная кривая пульса бежала по экрану ровными зубцами. Семьдесят два удара в минуту. Стабильно. Никаких изменений.

Пока.

Зиновьева нетерпеливо переступила с ноги на ногу. Тарасов демонстративно посмотрел на часы. Семён стоял неподвижно, впившись взглядом в экран монитора.

Я прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка пела, переливаясь от низов к верхам, и среди потока нот раз за разом возвращалась к ней – к открытой струне «ля». Четыреста сорок герц. Нота, от которой настраивают все инструменты мира. Нота, которую скрипачка слышит тысячи раз за день.

И тогда я увидел.

Кривая пульса дрогнула. Почти незаметно для неопытного глаза. Крошечное отклонение от ровной линии, которое можно было бы списать на артефакт или помеху.

Но я-то знал, куда смотреть.

– Видите? – спросил я тихо.

– Что именно? – Тарасов нахмурился. – Я вижу нормальную кривую. Может, небольшой дрейф базовой линии, но это…

– Смотрите внимательнее. На ритм.

Кривая дрогнула снова. И снова. Мелкие колебания, едва уловимые, но отчётливые, если знаешь, что искать. Они появлялись не случайно. Они появлялись в такт музыке.

– Что за… – Зиновьева шагнула ближе к монитору, наклонилась, вглядываясь в экран. – Это синхронизация? С музыкой?

– Именно.

Я прибавил громкость ещё.

Скрипка взяла высокую ноту и держала её, вибрируя и переливаясь. Звук заполнил палату, отражаясь от стен, проникая в каждую клетку тела.

И вместе с ней завибрировала кривая на мониторе.

Это уже нельзя было списать на артефакт. Это было очевидно. Пульс подскочил с семидесяти двух до восьмидесяти. Потом до восьмидесяти пяти. Кривая задрожала, как струна под смычком.

Давление качнулось вверх. Сто пятнадцать на семьдесят пять. Сто двадцать на восемьдесят.

– Чёрт возьми, – прошептал Семён. – Оно реагирует. Её тело реагирует на музыку.

– Это артефакт, – сказал Тарасов, но в его голосе уже не было уверенности. Он цеплялся за рациональное объяснение, как утопающий за соломинку. – Помехи от динамика телефона. Электромагнитное излучение влияет на датчики…

– Проверим.

Я выключил музыку.

Тишина обрушилась на палату. Только шипение аппарата ИВЛ нарушало её.

Шшш-клац. Шшш-клац.

И кривая мгновенно успокоилась.

Пульс вернулся к семидесяти двум. Давление опустилось до ста десяти на семьдесят. Как будто ничего не было. Как будто последние две минуты – просто сон.

– Совпадение, – Тарасов покачал головой, но его голос звучал неуверенно. – Случайное совпадение. Спонтанные колебания…

– Спонтанные колебания, которые точно совпадают с моментом включения и выключения музыки? – я усмехнулся. – Глеб, ты, конечно, хирург, а не статистик, но даже ты должен понимать, насколько это маловероятно.

– Тогда что? Что вы предлагаете в качестве объяснения?

– Покажу. Иди сюда.

Я подошёл к кровати и откинул одеяло, обнажая левое плечо Инги. Бледная кожа, усыпанная мелкими веснушками. Тонкая ключица, выступающая под кожей. Ямка над ней – там, где под тонким слоем тканей скрывалось плечевое сплетение.

– Дай руку.

– Что?

– Дай руку, Глеб. Правую.

Он посмотрел на меня с подозрением, но протянул руку. Я схватил его за запястье – он попытался отдёрнуть, но я держал крепко – и приложил его ладонь к шее Инги. Чуть выше ключицы, туда, где пульсировала сонная артерия и где под слоями мышц и фасций прятался узел нервов.

– Что ты делаешь⁈ – он дёрнулся.

– Молчи и чувствуй.

Я включил музыку.

Скрипка запела снова. Ноты, чистые и пронзительные. Ля первой октавы, стандартная настройка. Четыреста сорок герц – частота, от которой настраивают все инструменты симфонического оркестра.

И частота, которая убивала Ингу Загорскую.

Я смотрел на лицо Тарасова.

И видел, как оно менялось.

Сначала раздражение. Потом недоумение. Потом… страх? Нет, не страх. Потрясение. Фундаментальное потрясение человека, чья картина мира только что треснула пополам.

Его глаза расширились. Челюсть отвисла. Он смотрел на свою руку, лежащую на шее Инги, с выражением человека, который только что увидел привидение.

– Там… – его голос был хриплым, севшим. – Там жужжит. Как… как трансформатор. Или…

Он сглотнул.

– Или как струна. Под пальцами. Глубоко внутри. Что-то… вибрирует.

– Именно.

– Дайте и мне! – попросила Зиновьева. Она бесцеремонно отодвинула пальцы Тарасова, подойдя ближе. И тоже застыла с открытым ртом. – Впервые такое вижу!

Я выключил музыку.

Зиновьева отдёрнула руку так резко, как будто обожглась. Тарасов отступил на шаг, потом ещё на один. Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота.

– Что это было? – его голос дрожал. – Что, чёрт возьми, это было⁈

– Это, – я обвёл взглядом всех троих, – наш диагноз.

Я подошёл к окну и повернулся к ним лицом. За спиной темнел ночной город, редкие огни мерцали в окнах соседних зданий. Впереди – три пары глаз, ждущих объяснений.

– Физический резонанс, – начал я. – В плечевом сплетении Инги Загорской есть образование. Маленькое, размером с рисовое зерно. Скорее всего, гломусная опухоль или невринома – точный гистологический диагноз узнаем после операции, если до неё дойдёт. Образование настолько мало, что не видно на стандартном МРТ. Оно сливается с окружающими тканями, мимикрирует под нормальную нервную ткань.

– Но почему… – начала Зиновьева.

– Дайте договорить. У этой опухоли есть одна особенность. Уникальная, возможно, единственная в своём роде. Она работает как камертон. Или как микрофон, если вам так понятнее.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

– Определённая частота звука – в данном случае стандартные ноты скрипки, примерно ля первой октавы – заставляет опухоль вибрировать. Она входит в резонанс со звуковой волной, как хрустальный бокал входит в резонанс с голосом оперной певицы.

– И разбивается, – тихо сказал Семён.

– Нет. Хуже. Опухоль не разбивается, она слишком мала и эластична для этого. Но её вибрация передаётся на окружающие нервы. Она посылает хаотичные электрические импульсы по нервным волокнам, как молоточек бьёт по клавишам пианино.

Я показал на левую руку Инги.

– Сначала импульсы бьют по нервам, идущим к руке. Результат – спазм мышц. Такой сильный, что вывихивает пальцы.

Показал на грудную клетку.

– Потом импульсы добираются до диафрагмального нерва. Результат – паралич диафрагмы. Она не может дышать.

Поднял руку выше, к сердцу.

– В следующий раз импульсы могут добраться до нервов, регулирующих сердечный ритм. Результат – фибрилляция. Остановка сердца. Смерть.

Тишина.

Зиновьева первой обрела дар речи.

– Это… это невозможно, – но в её голосе не было убеждённости. – Опухоли не резонируют на звук. Это противоречит всем законам физиологии. Я никогда не читала ни о чём подобном…

– Потому что таких случаев единицы во всей мировой литературе. И большинство из них не были правильно диагностированы. Сколько музыкантов умерло от «внезапной сердечной смерти» во время концертов? Сколько из них на самом деле были убиты своей собственной музыкой?

Тарасов тяжело опустился на стул.

– Твою мать, – сказал он. – Твою же мать. Я чувствовал это. Чувствовал, как оно жужжит под кожей.

– Теперь ты понимаешь, почему МРТ ничего не показывало?

– Потому что в покое оно невидимо, – Зиновьева кивнула, и в её глазах загорелся огонёк понимания. – Оно проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою частоту.

– Именно. Как хамелеон, который становится видимым только когда двигается.

– Но как… – Семён запнулся. – Как это возможно? Физически? Какой механизм?

– Гломусные опухоли содержат хеморецепторные клетки, – объяснил я. – Эти клетки способны реагировать на внешние стимулы – изменения давления, концентрации кислорода, механические воздействия. А невриномы растут из шванновских клеток, которые образуют миелиновую оболочку нервов. Миелин – отличный проводник механических колебаний, как изоляция провода проводит вибрацию.

Я сделал паузу.

– Представьте, что в нервном сплетении застряла маленькая горошина. Обычная горошина, ничего особенного. Она мешает, давит, но не более того. А теперь представьте, что эта горошина сделана из особого материала, который начинает дрожать, когда слышит определённую ноту. Как струна, настроенная на определённую частоту.

– Резонансная частота, – сказал Семён. – Как мост Такома.

– Как мост Такома, – подтвердил я. Приятно, когда кто-то понимает аналогии. – Частота скрипки совпадает с собственной частотой колебаний опухоли. Возникает резонанс. Амплитуда колебаний возрастает многократно. И опухоль начинает бить по окружающим нервам, как молоток по наковальне.

Тарасов медленно поднял голову.

– И что теперь? – его голос был тихим, хриплым. – Как это лечить?

Я посмотрел ему в глаза.

– Есть только один способ. Скальпель. Но сначала…

* * *

Кабинет ультразвуковой диагностики был залит холодным светом ламп.

Семён стоял у стены, стараясь не мешать и одновременно видеть всё происходящее. Его сердце колотилось от волнения, как у студента перед экзаменом. То, что он увидел в палате, перевернуло всё его понимание медицины. Опухоль, которая поёт вместе со скрипкой. Резонанс, который убивает. Звучало как сюжет фантастического романа. Как бред воспалённого воображения.

Но он сам видел, как дрожала кривая на мониторе. Сам слышал, как Тарасов – скептик из скептиков, человек, который не верил ни во что, кроме скальпеля и собственных рук – признал, что чувствует вибрацию под пальцами.

Это было реально. Невероятно, невозможно, но реально.

Ингу перевезли из реанимации на каталке. Аппарат ИВЛ ехал рядом, подключённый к портативному блоку питания. Он мерно шипел, вдувая воздух в её лёгкие с механической точностью.

Шшш-клац. Шшш-клац.

Ритм, который стал для Семёна чем-то вроде фонового шума – он уже почти не замечал его.

Зиновьева сидела за пультом УЗИ-аппарата, готовя датчик. Её движения были точными, профессиональными, отработанными до автоматизма. Нанесение геля, проверка настроек, калибровка глубины и частоты. Что бы там ни говорили о её характере, специалистом она была первоклассным.

Но Семён заметил, как подрагивают её пальцы. Она тоже волновалась. Тоже понимала, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то, что изменит их понимание этого случая.

Тарасов стоял у монитора, скрестив руки на груди. Его любимая поза – защитная, закрытая, готовая к обороне. Но в его глазах горел новый огонь. Не скептицизм или раздражение. Что-то похожее на охотничий азарт. Огонь человека, который наконец-то нашёл след добычи после долгих блужданий в темноте.

Илья Разумовский стоял у изголовья кровати, держа в руках телефон с загруженной музыкой. Его лицо было спокойным, сосредоточенным. Ни следа волнения или неуверенности. Он знал, что делает. Знал, что увидит.

Семён завидовал этой уверенности. Сам он такой уверенности не чувствовал. Слишком много неизвестных, слишком много «а что если». Что если они ошиблись? Что если никакой опухоли нет? Что если всё это – просто совпадение, которое они приняли за закономерность?

– Начинаем, – сказал Разумовский. – Александра, стандартный протокол осмотра надключичной области. Левая сторона. Сначала смотрим в покое, без стимуляции.

Зиновьева кивнула и приложила датчик к шее Инги. На экране появилось чёрно-белое изображение: мешанина тканей, пульсирующие сосуды, тёмные тени нервных стволов. Для неподготовленного глаза – просто хаос серых оттенков. Для специалиста – карта, которую нужно уметь читать.

– Визуализирую плечевое сплетение, – комментировала Зиновьева, медленно перемещая датчик. – Начинаю с корешков. С5… С6… С7… С8… Т1… Все в норме, без видимых изменений структуры.

Она изменила угол датчика.

– Перехожу к стволам. Верхний ствол – норма. Средний ствол – норма. Нижний ствол…

Пауза.

– Нижний ствол – без видимых патологий.

Тарасов хмыкнул.

– Как я и говорил. Там ничего нет. Либо опухоль слишком мала для визуализации, либо…

– Либо она прячется, – перебил Разумовский. – Пока не разбудим. Продолжайте сканирование, Александра. Зафиксируйте датчик в области нижнего ствола и не двигайте его.

Зиновьева послушно зафиксировала датчик в одном положении. На экране застыло изображение: фрагмент плечевого сплетения, тёмные полосы нервов на фоне серой мышечной ткани. Картинка была чёткой, детальной – современное оборудование позволяло видеть структуры размером в доли миллиметра.

И всё равно там ничего не было. Никаких аномалий, никаких образований. Просто здоровые ткани.

– Я включаю музыку, – сказал Разумовский. – Все смотрите на экран. Не отвлекайтесь.

Он нажал кнопку.

Скрипка запела.

Сначала тихо, едва слышно. Мелодия лилась из динамика телефона, отражаясь от кафельных стен, наполняя кабинет нежным, почти потусторонним звучанием. Низкие ноты, мягкие и тёплые.

Семён смотрел на экран.

Ничего. Ткани оставались неподвижными. Никакой реакции.

Разумовский прибавил громкость.

Мелодия стала отчётливее. Скрипка поднималась выше, переходя в средний регистр. Ноты становились ярче, звонче.

По-прежнему ничего.

– Выше, – пробормотал Разумовский себе под нос. – Нужно выше.

Он переключил трек. Новая мелодия была совсем другой – быстрой, виртуозной, с высокими нотами, которые, казалось, царапали потолок.

И тогда он увидел.

Сначала ему показалось, что это артефакт. Помеха от динамика. Случайное мерцание пикселей на экране. Но потом…

В глубине тканей, там, где нервные стволы сплетались в тугой узел, что-то шевельнулось.

– Там! – выдохнула Зиновьева. – Видите?

Все наклонились к экрану.

Крошечная точка, едва заметная на фоне окружающих структур. Она пульсировала. Расширялась и сжималась в такт музыке, как маленькое сердце. Как крошечный барабан, отбивающий ритм.

– Боже мой, – Тарасов подался вперёд так резко, что чуть не ударился лбом об экран. – Оно… оно танцует.

– Увеличьте, – скомандовал Разумовский.

Зиновьева повернула ручку зума. Изображение приблизилось, и теперь точка была видна отчётливее.

Размером с рисовое зерно, как и говорил Илья. Прилепившаяся к нервному стволу, как пиявка к жертве. И она не просто пульсировала – она вибрировала. Дрожала. Резонировала на каждой высокой ноте, раздуваясь и сжимаясь с пугающей регулярностью.

– Невероятно, – голос Зиновьевой был почти благоговейным. – Я никогда… за двадцать лет практики… я никогда не видела ничего подобного.

– Смотрите на окружающие ткани, – сказал Разумовский. – На нервы вокруг неё.

Семён присмотрелся. И понял, что имел в виду Разумовский.

Нервные волокна вокруг опухоли начинали подрагивать. Вибрация передавалась от образования к нервам, как круги по воде от брошенного камня. Или как звук передаётся по натянутой струне.

– Оно заставляет их резонировать, – прошептал Семён. – Оно передаёт вибрацию на нервы, и они…

– Посылают хаотичные импульсы, – закончил Разумовский. – Именно. Как я и говорил, опухоль работает как передатчик. Она принимает звуковую волну и конвертирует её в электрический сигнал, который бьёт по всему сплетению.

– Ля первой октавы, – Зиновьева сверилась с показаниями анализатора частот, который она запустила параллельно. – Четыреста сорок герц. Стандартная настройка для скрипки. Резонансная частота опухоли совпадает с частотой, на которой играет её инструмент.

– Конечно совпадает, – Разумовский кивнул. – Она скрипачка. Играет по несколько часов в день. Каждый день. Годами. Её организм буквально пропитан этой частотой. И опухоль, которая росла внутри неё, адаптировалась. Настроилась на ту же волну, как радиоприёмник настраивается на станцию.

Он выключил музыку.

Точка на экране перестала пульсировать. Замерла, слившись с окружающими тканями. Стала почти невидимой – просто ещё одна тень среди теней.

– Вот почему МРТ ничего не показывало, – сказал Разумовский. – В покое опухоль практически неотличима от нервной ткани. Она проявляет себя только под воздействием триггера. Только когда слышит свою ноту.

Тарасов выпрямился. Его лицо было мрачным, сосредоточенным. Охотничий азарт в глазах сменился чем-то другим. Тревогой? Страхом?

– Я вижу проблему, – сказал он медленно, тщательно подбирая слова. – Большую проблему.

– Говори.

– Она вросла в сплетение. Вы видели? Она буквально сидит на нервном стволе, как клещ на собаке. Это не инкапсулированная опухоль, которую можно вылущить из капсулы. Это… – он поискал слова, – это как пытаться снять паутину с паука, не потревожив паука.

Семён посмотрел на экран, где всё ещё застыло последнее изображение. Тёмная полоса нервного ствола, и на ней – едва заметная точка. Такая маленькая. Такая безобидная на вид. И такая смертельно опасная.

– Там клубок нервов, – продолжал Тарасов. – Плечевое сплетение – это сотни волокон, отвечающих за чувствительность и движение всей руки. Каждое волокно – как провод в электрощитке. Перережь не тот – и обесточишь целый дом.

– Я знаю анатомию, Глеб.

– Тогда вы понимаете, что это не вырезать. Не обычным способом. Одно неверное движение скальпелем – и она никогда больше не поднимет левую руку. Не говоря уже о том, чтобы играть на скрипке.

– Я знаю.

– Это операция уровня бога. Не человека. Нужна микрохирургия такой точности, какой я не видел никогда. Никогда, понимаете?

– Я понимаю.

– Тогда что вы предлагаете?

Разумовский посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. На мгновение Семёну показалось, что он видит в этих глазах что-то странное. Не страх, не сомнение. Что-то похожее на… предвкушение?