Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

– Осторожно, – пробормотал Тарасов. – Наружная яремная вена.

– Вижу.

Вена пульсировала прямо под моим скальпелем – синеватый тяж, наполненный тёмной венозной кровью. Одно неосторожное движение – и операционное поле зальёт. Придётся останавливать кровотечение, тратить время, терять обзор.

Я обошёл вену, отодвинув её в сторону тупым концом зонда. Осторожно, медленно, миллиметр за миллиметром.

– Лигатура на всякий случай, – сказал Тарасов. – Если она порвётся…

– Не порвётся. Но лигатуру подготовь.

Глубже. Лестничные мышцы – передняя, средняя, задняя. Между ними пролегали важные структуры: плечевое сплетение, подключичная артерия, подключичная вена. Ошибка здесь могла стоить не просто руки – жизни.

– Микроскоп.

Операционная сестра подкатила громоздкую конструкцию на колёсах. Операционный микроскоп – чудо современной оптики, позволяющее видеть структуры размером в десятые доли миллиметра. Без него работать в плечевом сплетении было бы самоубийством.

Я наклонился к окулярам, и мир изменился.

Под увеличением ткани выглядели совсем иначе. Не размытая масса розового и жёлтого, а чёткая структура. Волокна коллагена, переплетающиеся в замысловатые узоры. Мелкие сосуды, пульсирующие в такт сердцебиению. Нервы – тонкие белые нити, тянущиеся из глубины к поверхности.

И вот оно. Плечевое сплетение.

Клубок нервов, выходящих из позвоночника и разбегающихся по всей руке. Корешки С5, С6, С7, С8, Т1 – сливающиеся в стволы, стволы – в пучки, пучки – в отдельные нервы. Сотни волокон, сплетённых в тугой узел. Каждое отвечает за что-то своё. Движение большого пальца. Чувствительность мизинца. Сгибание локтя. Вращение запястья.

Шедевр эволюции. Произведение искусства.

Где-то там, в глубине этого клубка, сидел враг.

Но я его не видел.

– Чёрт, – прошептал я.

– Что? – Тарасов напрягся. – Кровотечение?

– Нет. Опухоль. Не вижу её.

– Как не видишь? Она же должна быть…

– Она там. Но она сливается с тканями. В покое её не отличить от нервной ткани.

Конечно. Я знал это заранее. Видел на УЗИ, как она прячется, мимикрирует, становится невидимой. Но одно дело знать теоретически, другое – столкнуться с этим на практике, когда твой скальпель в миллиметрах от жизненно важных структур.

Мне нужно было заставить её проявить себя.

– Семён.

– Да?

– Музыку.

Он понял без дополнительных объяснений. Мы обсуждали это заранее, репетировали несколько раз. Он знал, что делать.

Подошёл к стойке с оборудованием, где лежал заранее подготовленный планшет, подключённый к колонке. Нашёл нужный плейлист – скрипичные концерты, высокие ноты, максимальная частота.

Он нажал кнопку.

Скрипка запела.

Звук заполнил операционную – резкий, виртуозный, невозможно быстрый. Композитор написал эти каприсы как доказательство того, что человеческие руки способны на невозможное. И сейчас эта музыка должна была сделать ещё одно невозможное – разбудить спящего врага.

Я смотрел в микроскоп и ждал.

Сначала ничего. Ткани оставались неподвижными, мёртвыми под светом ламп. Нервы лежали тихо, сосуды пульсировали в обычном ритме.

Потом началось.

Едва заметное движение. Дрожь, пробежавшая по нервным волокнам. Как рябь на воде от брошенного камня.

Сильнее.

Нервы начали подрагивать. Вибрировать. Резонировать на высоких нотах скрипки.

И вдруг, в глубине сплетения, что-то вспыхнуло.

Не светом – движением. Маленький узелок, прилепившийся к нервному стволу, начал пульсировать. Раздуваться и сжиматься в такт музыке. Расталкивать соседние волокна, как живое существо, рвущееся на свободу.

– Вижу! – крикнул я. – Вижу её!

Опухоль была крошечной – размером с рисовое зерно, как я и предполагал. Розовато-серая, блестящая, почти неотличимая от окружающих тканей. Но сейчас она выдала себя. Сейчас она танцевала под музыку, показывая мне, где прячется.

Но радость была недолгой.

Вибрация опухоли запустила цепную реакцию.

Нервы вокруг неё начали дёргаться. Импульсы побежали по волокнам, как искры по бикфордову шнуру. От плечевого сплетения к шее, от шеи к груди, от груди…

– Тахикардия! – крикнул Артём. Его голос был резким, командным. – Пульс сто двадцать! Сто тридцать! Сто сорок!

Мониторы взорвались писком. Красные цифры замелькали на экранах, предупреждая о беде. Тревожные сигналы, один за другим, сливаясь в какофонию.

– Давление падает! Девяносто на пятьдесят! Восемьдесят на сорок!

Тело Инги дёрнулось.

Даже под действием миорелаксантов, даже в глубоком наркозе, рефлексы пытались взять верх. Мышцы напряглись, пытаясь выгнуть тело дугой. Руки дёрнулись в фиксаторах. Ноги забились о стол.

– Чёрт! – Тарасов отшатнулся от операционного поля. – Она уходит! Нервный шторм!

Я знал это. Знал и готовился к этому. Именно поэтому Ордынская была здесь.

– Лена! – крикнул я, не отрывая глаз от микроскопа. – Твой выход! Держи её!

Ордынская стояла у изголовья, её руки лежали на груди пациентки. Её лицо было белым как мел, глаза широко раскрыты от ужаса.

– Я… я не знаю как…

Глава 8

Операционная превратилась в ад.

Яркий свет бестеневых ламп бил в глаза, не оставляя места для теней. Мониторы надрывались в истерике – красные цифры метались по экранам, сирены выли.

Скрипка неслась из динамиков, заполняя пространство безумным каскадом нот, и этот контраст – высокое искусство и животный ужас смерти – бил по нервам сильнее любого крика.

Инга билась на столе.

Даже под наркозом и действием миорелаксантов, её тело содрогалось в конвульсиях. Не человеческие движения – механические, дёрганые, как у марионетки, которую дёргает за нитки сумасшедший кукловод. Спина выгибалась дугой, голова запрокидывалась, руки бились о фиксаторы с такой силой, что кожа на запястьях уже покраснела от ссадин.

Нервный шторм. Тот самый, которого я боялся. И, к которому готовился, конечно. Только вот заявление Ордынской…

Не сказать, что оно стало для меня неожиданностью. Я подозревал, что она с трудом владеет своим даром. И самым лучшим способом его развить было в режиме «Стресс-обстановки». Если она не справится, у меня на этот случай есть запасной план.

А пока… Я верю, что она справится.

– Пульс сто восемьдесят! – голос Артёма резал воздух, как скальпель. – Давление шестьдесят на тридцать! Мы её теряем!

Я стоял у операционного стола, руки в перчатках, скальпель в пальцах. Рана была открыта, нервы обнажены, опухоль пульсировала в глубине тканей, отзываясь на каждую ноту проклятой скрипки. Любое движение сейчас – и я перережу то, что резать нельзя. Любое касание – и она останется без руки. Или без жизни.

– Я же говорил! —голос Тарасова прорвался сквозь какофонию звуков. Визгливый, срывающийся на крик.

Он стоял у стены, отступив от стола на несколько шагов, и его лицо было белым как мел. Не от страха за пациентку – от страха за себя. От ужаса человека, который понял, что оказался в эпицентре катастрофы и не знает, как выбраться.

– Я же говорил, что это безумие! – он ткнул пальцем в сторону Ордынской. – Она убьёт её! Эта ведьма убьёт пациентку! Выключайте музыку, идиот! – это уже Семёну, который стоял у колонки с планшетом в руках. – Выключай немедленно!

– Если выключим – опухоль спрячется! – крикнул я. – Мы потеряем визуализацию!

– Да к чёрту визуализацию! Она умирает!

– Заткнись, Глеб! – голос Семёна прозвучал так неожиданно, что на мгновение все замерли. Даже мониторы, казалось, притихли.

Семён стоял у стены, и его лицо было совсем другим, чем я привык видеть. Не мягким. Жёстким. Злым. Решительным.

– Хватит ныть! – он шагнул к Тарасову, и тот невольно отступил. – Ты отказался оперировать – ладно! Ты не веришь в Лену – твоё право! Но хватит стоять и каркать! Лена – единственная, кто может сейчас помочь! Единственная! Так лучше бы поддержал, чем орать как истеричка!

Тарасов открыл рот, чтобы ответить, но Семён уже отвернулся от него. Отвернулся и посмотрел на Ордынскую.

А я посмотрел вслед за ним.

О да. Ожидаемо.

Ордынская стояла у изголовья операционного стола, там, где я поставил её в начале операции. Её руки висели вдоль тела, бесполезные, неподвижные. Лицо было серым, как больничная стена. Глаза пустыми, как окна заброшенного дома.

Она была парализована.

Не физически – ментально. Страх сковал её, как лёд сковывает реку. Она видела, что происходит, слышала крики, понимала, что от неё ждут чего-то, но не могла сдвинуться с места. Не могла протянуть руки. Не могла сделать то, ради чего я взял её в операционную.

– Лена! – крикнул я. – Лена, давай!

Она не отреагировала. Даже не моргнула.

– Двуногий!

Голос Фырка ворвался в мой разум, как ледяная вода.

Фамильяр сидел на операционной лампе, его маленькое тельце почти терялось в ярком свете. Шерсть стояла дыбом, глаза-бусинки горели тревогой.

– Она заблокирована! Страх перекрыл все каналы! Она не слышит тебя!

– Вижу!

– Пульс двести! – крикнул Артём. Его голос был уже не командным, а отчаянным. – Фибрилляция! Мы теряем её!

Инга выгнулась на столе так сильно, что я услышал, как хрустнули позвонки. Её рот раскрылся в беззвучном крике, глаза закатились, показывая белки. На губах выступила пена.

Ещё несколько секунд – и всё будет кончено. Сердце не выдержит такой нагрузки. Остановится, как перегоревший мотор.

– Молчать всем! – мой голос прорезал хаос, как нож прорезает масло. Не громкий – просто очень, очень чёткий. Голос человека, который знает, что делает.

Тарасов захлопнул рот. Артём замер с дефибриллятором в руках, готовый в любой момент к реанимации. Семён застыл у стены.

Скрипка всё ещё играла, мониторы всё ещё пищали, Инга всё ещё билась на столе. Но человеческие голоса умолкли.

Я обошёл операционный стол и остановился перед Ордынской. Близко, почти вплотную. Так близко, что мог видеть расширенные зрачки её глаз, капельки пота на верхней губе, мелкую дрожь, пробегающую по телу.

– Лена.

Она не ответила. Смотрела сквозь меня, как сквозь стекло.

– Лена, слушай меня.

Я взял её за плечи. Крепко, почти больно. Встряхнул – один раз, резко.

Её глаза дрогнули. Зрачки сфокусировались на моём лице.

– Вот так. Смотри на меня. Только на меня.

– Я… я не могу… – её голос был еле слышным, сдавленным. – Я не знаю как… я боюсь…

– Знаю. Ты боишься. Это нормально. Но сейчас тебе нужно сделать одну вещь. Только одну.

– Какую?..

– Не думай.

– Что? – она моргнула.

– Не думай. Не пытайся контролировать мозгом. Не пытайся понять, как это работает. Просто… – я сделал паузу, подбирая слова. – Просто захоти, чтобы она жила.

– Но я…

– Представь, что это твоё сердце бьётся там, на столе. Твоё собственное сердце, которое сейчас разорвётся от боли. Почувствуй это. И скажи ему – тихо. Спокойно. Мягко.

– Что… что сказать?

– Скажи: «Всё хорошо. Я здесь. Ты в безопасности».

Её губы задрожали.

– Но это же не моё сердце…

– Сейчас – твоё. Ты – её единственная надежда, Лена. Единственная ниточка, которая держит её в этом мире. Если ты отпустишь – она уйдёт. Если удержишь – она останется.

Я заглянул ей в глаза – глубоко, до самого дна.

– Ты можешь это сделать. Я знаю. Я видел.

– Двуногий! – голос Фырка был напряжённым. – Она всё ещё заблокирована! Страх не пускает!

– Помоги ей.

– Что?

– Подтолкни. Пробей блок. Ты можешь привести её ауру в чувство.

Пауза. Короткая, но ощутимая.

– Ты уверен? Это… это не совсем безопасно.

– Делай.

Фырк спрыгнул с лампы.

Я не видел, как он летел – он двигался слишком быстро. Просто в одно мгновение он был на лампе, а в следующее – на плече Ордынской.

Она вздрогнула. Как будто почувствовала. Хотя для такого сильного мага, как она… скорее всего почувствовала.

Её глаза расширились.

Точно. Она не могла видеть Фырка – никто, кроме меня, не мог, – но она чувствовала. Чувствовала фантомную тяжесть на плече. Чувствовала чужое присутствие. Чувствовала…

Фырк «укусил» её.

Не зубами, конечно. Ментальным импульсом. Короткий, резкий укол прямо в сознание – как удар тока, как ведро ледяной воды, как пощёчина спящему.

Ордынская вскрикнула.

И её глаза вспыхнули.

Фиолетовым.

Это не метафора или преувеличение – буквально вспыхнули. Радужки налились светом, ярким, потусторонним, нечеловеческим. Свет пульсировал в такт её сердцебиению, разгораясь с каждым ударом.

Биокинез.

Она шагнула вперёд – одним движением, без колебаний. Протянула руки и положила их на грудь Инги. Прямо поверх стерильной простыни, туда, где под рёбрами пыталось биться измученное сердце.

Воздух вокруг задрожал.

Я почувствовал это. Как будто атмосфера в операционной сгустилась, стала плотнее, тяжелее и невидимая сила сдавила пространство вокруг операционного стола.

Тело Инги обмякло.

Конвульсии прекратились – резко, мгновенно, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Её спина опустилась на стол, руки перестали биться о фиксаторы, голова склонилась набок.

Она выглядела как человек, которого прижали к столу невидимой плитой. Неподвижная, расслабленная, спокойная.

– Ритм… – голос Артёма дрогнул. – Ритм стабилизируется! Сто сорок… сто двадцать… сто!

Он уставился на монитор с выражением человека, который видит чудо.

– Она… она держит её!

Я посмотрел на Ордынскую.

Она стояла неподвижно, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние окутывало её ладони, расползаясь по телу Инги, как светящийся туман. Её лицо было спокойным – не напряжённым, не испуганным. Спокойным, как у человека, который наконец-то нашёл своё место.

– Пульс восемьдесят! – доложил Артём. – Давление девяносто на шестьдесят! Она стабильна!

Я выдохнул.

Первый раз за последние… сколько? Минуту? Две? Казалось, что прошла вечность. Мой план сработал.

– Хорошо, – сказал я. – Очень хорошо. Лена, ты молодец. Держи её так. Не отпускай.

Она не ответила. Не уверен, что вообще слышала меня. Она была там, внутри, связанная с Ингой какой-то невидимой нитью.

Я повернулся к операционному столу.

Рана была всё ещё открыта. Опухоль всё ещё пульсировала в глубине тканей, отзываясь на музыку из динамиков. Нервы застыли в неподвижности – Ордынская держала их, не давая передавать импульсы.

Работа не закончена. Она только начиналась.

– Микроскоп, – скомандовал я. – Семен, Тарасов, ко мне. Хватит стоять у стены. Мне нужны ваши руки.

Тарасов не двинулся. Стоял и смотрел на Ордынскую с выражением, которое я не мог прочитать.

– Тарасов!

Он вздрогнул. Посмотрел на меня.

– Я… – его голос был хриплым. – Я не…

– Мне плевать, что ты «не». Иди сюда. Держи крючки. Делай свою работу.

Несколько секунд он смотрел мне в глаза. Потом кивнул, коротко и резко, и шагнул к столу.

Профессионализм победил страх. Как я и расчитывал.

– Семён, музыку тише. Не выключай, просто тише. Мне нужна вибрация, но не такая громкая.

Он повернул регулятор. Скрипка стала тише, мягче, но не замолчала.

– Артём, следи за показателями. Если что-то изменится – свисти.

– Понял.

Я наклонился к микроскопу.

Пора заканчивать начатое.

Мир через микроскоп был другим.

Узким, сфокусированным, невероятно детальным. Реальность сжалась до маленького круга света, в котором каждое волокно, каждый сосуд и клетка были видны как на ладони. За пределами этого круга не существовало ничего – ни операционной, ни команды, ни страха. Только ткани. Только работа. Только цель.

Плечевое сплетение лежало передо мной, как карта неизведанной территории. Нервные стволы – белые, блестящие, похожие на туго натянутые струны – расходились веером от позвоночника к руке. Сосуды пульсировали между ними, неся кровь к тканям и обратно. Соединительная ткань оплетала всё это паутиной, скрепляя в единое целое.

И посреди этой сложной архитектуры – она.

Опухоль.

Маленький узелок, размером с рисовое зерно. Розовато-серый, блестящий, почти неотличимый от окружающих тканей. Но сейчас, под музыку скрипки, она выдавала себя.

Она пульсировала.

Среди неподвижных нервов – которые держала Ордынская своей силой – одна точка продолжала жить. Вибрировала в такт мелодии, раздуваясь на высоких нотах и сжимаясь на низких. Как живое существо, пойманное в ловушку.

Она пела вместе со скрипкой. И эта песня её могла убить.

– Вижу цель, – сказал я. – Начинаю выделение.

Микроскальпель в моей руке был продолжением моих пальцев. Тонкое лезвие, острое как бритва, способное рассечь волос вдоль. Инструмент для работы на границе возможного.

Я коснулся ткани.

Первый разрез – вокруг опухоли, отделяя её от соединительнотканной оболочки. Осторожно, миллиметр за миллиметром. Лезвие скользило по краю образования, не касаясь его, не тревожа. Как скульптор высекает статую из мрамора, убирая лишнее и оставляя суть.

– Крючок влево, – скомандовал я Тарасову.

Он повиновался молча. Его руки не дрожали – профессионал, какие бы демоны ни терзали его душу.

Опухоль продолжала пульсировать. Музыка помогала – как это ни странно звучит. Каждая вибрация немного отслаивала образование от окружающих тканей, показывая границу между больным и здоровым. Как будто опухоль сама хотела вырваться на свободу.

Или убить свою хозяйку, пытаясь это сделать.

– Коагулятор.

Тарасов подал инструмент. Я прижёг мелкий сосуд, питающий опухоль. Шипение, запах палёного – и кровотечение остановлено.

Глубже.

Опухоль обнажалась передо мной, как луковица, с которой снимают шелуху. Слой за слоем, оболочка за оболочкой. Она была больше, чем казалось на УЗИ – не рисовое зерно, а скорее горошина. Маленькая, но достаточно большая, чтобы убить.

– Артем?

– Пульс стабильный, – доложил Артём. – Восемьдесят два. Давление сто на семьдесят.

Хорошо. Ордынская держит.

Я покосился на неё краем глаза – не отрываясь от микроскопа, просто скользнув взглядом. Она стояла в той же позе, руки на груди пациентки, глаза закрыты. Фиолетовое сияние пульсировало вокруг её ладоней, слабое, но устойчивое. На её лице застыло выражение глубокой концентрации.

Она справлялась. Пока справлялась.

Скальпель снова коснулся ткани. Я обходил опухоль по кругу, отделяя её от нервных волокон. Это была самая опасная часть. Здесь, на границе с нервом, одно неверное движение могло стоить Инге руки.

Опухоль не хотела отпускать. Она вросла в нервный ствол, как омела врастает в дерево. Тонкие отростки тянулись от неё к здоровым волокнам, переплетаясь с ними, сливаясь.

– Ножка, – пробормотал я. – Вижу ножку.

Место крепления опухоли к нерву. Самая толстая, самая прочная часть. Там, где образование буквально срослось с нервной тканью.

Перерезать её и опухоль будет удалена. Но если я задену сам нерв…

– Пинцет.

Тарасов подал инструмент. Я захватил опухоль, слегка оттянул её от нерва. Ножка натянулась, показывая точку соединения.

Там. Прямо там. Один разрез.

Я поднёс скальпель к ножке.

И опухоль взорвалась вибрацией.

Не знаю, что произошло. Может, музыка достигла резонансной частоты. Может, моё прикосновение спровоцировало реакцию. Но опухоль вдруг запульсировала с такой силой, с такой амплитудой, что я физически почувствовал вибрацию через инструмент.

И Инга дёрнулась.

Даже под магическим прессом Ордынской, даже в глубоком наркозе – она дёрнулась. Рефлекторная реакция на боль, которую не могли подавить ни химия, ни магия.

– Держу!!! – крик Ордынской прорезал воздух.

Я поднял глаза от микроскопа.

Она стояла в той же позе, но всё изменилось. Её лицо было искажено от напряжения, жилы вздулись на шее и висках. Фиолетовое сияние вокруг рук стало ярче, почти ослепительным. Из её носа текла кровь – тонкая алая струйка, стекающая по губам и подбородку.

Но она не отпускала.

– Держу! – повторила она, и её голос был хриплым, надломленным, но твёрдым. – Режьте! Я… я держу!

Черт, какая же она молодец.

Эта девчонка, которую все считали бесполезной обузой. Которую Тарасов называл ведьмой. Которая сама не верила в свои силы.

Она держала.

Держала человеческую жизнь в своих руках. Буквально!

И не отпускала, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на страх.

– Молодец, – сказал я. – Держи ещё чуть-чуть. Я почти закончил.

Вернулся к микроскопу.

Опухоль всё ещё вибрировала, но слабее. Ордынская давила её своей силой, не давая разогнаться до опасной амплитуды.

Ножка. Вот она. Натянутая, как струна.

Один разрез.

Я сделал движение.

Лезвие вошло в ткань – точно, чисто, без колебаний. Прошло сквозь ножку опухоли, отделяя больное от здорового. Микроскопическое движение, занявшее долю секунды.

И опухоль отделилась.

Я почувствовал это мгновенно – как натяжение исчезло, как образование освободилось от своего якоря. Захватил его пинцетом, потянул вверх.

Маленький комочек ткани вышел из раны. Розовато-серый, блестящий от крови. Он лежал в моём пинцете и больше не вибрировал.

Камертон замолчал.

– Музыку стоп! – скомандовал я.

Семён ударил по кнопке. Скрипка оборвалась на полуноте.

Тишина.

Только мониторы тихо пищали, аппарат ИВЛ мерно шипел, где-то за стеной гудела вентиляция. Но после безумного хаоса последних минут это казалось оглушительной, давящей тишиной.

Я положил опухоль в лоток с формалином. Она упала на дно с тихим плеском —

маленькая, безобидная на вид. Трудно поверить, что эта горошина чуть не убила человека.

– Пульс семьдесят четыре, – голос Артёма был хриплым, но спокойным. – Давление сто десять на семьдесят. Ритм синусовый. Она стабильна.

Я выдохнул.

– Лена, можешь отпускать.

Ордынская открыла глаза.

Фиолетовое сияние погасло, как задутая свеча. Она убрала руки с груди Инги и… и начала падать.

– Держите её! – крикнул я.

Семён успел первым. Подхватил её под мышки, не дал упасть на пол. Она обмякла в его руках, как тряпичная кукла, голова запрокинулась, глаза закатились.

– Она в порядке? – спросил Тарасов. В его голосе было что-то новое… Очень похожее на беспокойство…