Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Предлагаю попробовать, – сказал Разумовский спокойно. – Найти необычный способ для необычной проблемы.

Семён стоял у стены и чувствовал, как холодок пробегает по спине.

Загадка была разгадана. Они нашли врага. Увидели его, измерили, поняли, как он работает.

Но победить его… победить его казалось невозможным.

И всё же в голосе Разумовского не было ни капли сомнения.

Глава 7

Ситуационный центр гудел от напряжения.

Я стоял у интерактивной доски, на которой светилась увеличенная картинка с УЗИ: маленькая точка, прилепившаяся к нервному стволу, как паразит к хозяину. Рядом я вывел схему плечевого сплетения из анатомического атласа, подписав основные структуры.

Корешки. Стволы. Пучки. Ветви. Целая вселенная нервных волокон в пространстве размером с кулак.

И где-то там, в самом центре этой вселенной – враг.

Команда расселась вокруг стола. Все были здесь.

Зиновьева заняла своё обычное место справа от меня. Её лицо было бледным, но глаза горели тем особенным светом, который появляется у учёных, столкнувшихся с чем-то невероятным. Она держала в руках планшет и то и дело что-то в нём отмечала – наверняка уже составляла список вопросов и гипотез.

Тарасов сидел напротив, откинувшись в кресле и скрестив руки на груди. Его лицо было мрачным, как туча перед грозой. Он явно переваривал увиденное на УЗИ и ему это не нравилось. Не нравилось, что его картина мира дала трещину. Не нравилось, что придётся признать невозможное возможным.

Семён устроился рядом с Тарасовым, но чуть в стороне, как будто не решаясь занять место в первом ряду. Его глаза были широко раскрыты, губы слегка приоткрыты – выражение человека, который пытается усвоить слишком много информации за слишком короткое время.

Коровин занял своё привычное место в углу, у кофемашины. Старик выглядел задумчивым, его морщинистое лицо было непроницаемым. Он видел многое за свою долгую жизнь в медицине. Возможно, даже кое-что похожее на нынешний случай.

Ордынская забилась в самый дальний угол, как всегда пытаясь быть незаметной. Но я заметил, что она не сводит глаз с экрана, на котором застыло изображение опухоли. В её взгляде было что-то странное. Не страх, не отвращение. Что-то похожее на… узнавание?

И Артём Воронов. Мой старый друг, лучший анестезиолог больницы, которого я с боем выцарапал у Кобрук. Он сидел чуть в стороне от остальных, молча наблюдая за происходящим. Его присутствие здесь означало только одно: я уже принял решение. Осталось убедить остальных. И заставить их подчиниться.

– Итак, – начал я, когда все расселись, – подведём итоги. Мы знаем, что это. Гломусная опухоль или невринома, точный гистологический диагноз получим после удаления и гистологического исследования. Мы знаем, где она находится – в области нижнего ствола плечевого сплетения, прямо на нервном стволе. Мы знаем, как она работает – резонирует на частоте четыреста сорок герц, посылая хаотичные импульсы по окружающим нервам.

Я обвёл их взглядом.

– Вопрос: как её убрать?

Зиновьева немедленно подняла руку – рефлекс отличницы, въевшийся с университетских времён.

– Лучевая терапия. Стереотаксическое облучение. Современные линейные ускорители позволяют с точностью до миллиметра направить пучок излучения на опухоль, минимизируя повреждение окружающих тканей. Кибернож, гамма-нож, протонная терапия – вариантов много.

– Минимизируя, – повторил я. – Не исключая. Минимизируя.

– Да, но…

– Александра, опухоль размером с рисовое зерно, окружённая сотнями нервных волокон. Эти волокна находятся буквально в миллиметрах от неё. Некоторые – в долях миллиметра. Даже самый точный луч, даже самый современный аппарат не может гарантировать, что не заденет соседние структуры. А лучевое повреждение нервов необратимо.

– Но риск операции ещё выше! – возразила она. – При хирургическом вмешательстве…

– При хирургическом вмешательстве я контролирую каждое движение скальпеля. Я вижу, что режу. Я могу остановиться, если что-то пойдёт не так. Луч – это выстрел вслепую. Один раз нажал кнопку – и дальше уже ничего не изменишь.

Зиновьева нахмурилась, но замолчала. Она понимала логику. Не соглашалась с ней, но понимала.

– Химическая абляция, – предложила она после паузы. – Введение склерозирующего агента непосредственно в опухоль через пункционную иглу. Этанол, например. Или фенол. Это уничтожит опухолевые клетки изнутри, без необходимости широкого хирургического доступа.

– И что произойдёт с агентом после того, как он уничтожит опухоль?

– Он… – она запнулась.

– Он распространится на окружающие ткани. На нервы, которые находятся в миллиметрах от опухоли. Этанол не умеет различать, где опухоль, а где здоровая ткань. Он сожжёт всё, до чего дотянется.

– Но в литературе описаны успешные случаи…

– Успешные случаи абляции опухолей, которые находились в изолированном пространстве. Не внутри нервного сплетения. Не на самом стволе нерва.

Я повернулся к доске и обвёл опухоль красным маркером.

– Любая химия или радиация сожжёт нервы рядом. Рука повиснет плетью. Она никогда больше не сможет играть. И вряд ли сможет нормально пользоваться рукой вообще. Это не лечение. Это просто другой вид калечения.

– Тогда что? – голос Тарасова прозвучал резко, почти грубо. – Что вы предлагаете, Илья Григорьевич? Молиться?

– Скальпель.

– Скальпель, – он медленно покачал головой. – Вы хотите резать плечевое сплетение. Вручную. Под микроскопом.

– Именно.

– Это безумие.

Он встал, упираясь руками в стол. Его лицо было красным от прилившей крови, глаза сверкали.

– Вы хоть понимаете, о чём говорите? Плечевое сплетение – это не аппендикс, который можно вырвать и выбросить! Там сотни волокон! Каждое отвечает за что-то своё! Движение большого пальца, сгибание локтя, вращение плеча, чувствительность кожи… Всё это проходит через один узел размером с грецкий орех! И вы хотите копаться там скальпелем⁈

– Микроскальпелем. Под оптическим увеличением. С использованием интраоперационного нейромониторинга.

– Да хоть под электронным микроскопом! Хоть с помощью ангелов небесных! Это не операция, это русская рулетка! Одно неверное движение – и она инвалид! Два неверных движения – и она труп!

– Я знаю риски.

– Знаете⁈ – он почти кричал. – И всё равно хотите резать⁈

– Да. И прекрати повышать на меня голос, Тарасов. Мое терпение не бесконечно. Все равно будет по-моему, – твердо сказал ему я.

Мы смотрели друг на друга через стол. Два лекаря, два упрямых мужика, ни один из которых не собирался отступать.

– Я не буду оперировать, – голос Тарасова был твёрдым, как гранит. Он выпрямился, скрестил руки на груди. – Не буду и все. Я хирург, а не часовщик. Я режу органы, а не нервные волокна толщиной в волос. Это работа для бога, а не для человека. Я не возьму этот грех на душу.

– Я и не прошу тебя оперировать.

Он моргнул.

– Что?

– Я буду оперировать сам.

Тишина.

Даже Зиновьева, которая открыла было рот для очередного возражения, застыла с незаконченной фразой на губах.

– Сам? – переспросил Тарасов. – Вы?

– Я. Семён будет ассистировать, – я кивнул в сторону Воронова. – Артём даст наркоз. Он лучший анестезиолог в этом городе, а может, и во всей Империи. Если что-то пойдёт не так, он вытащит пациентку с того света.

– А я? – в голосе Тарасова прозвучала нотка оскорблённого самолюбия.

– Ты на подхвате. Крючки, зажимы, отсос, коагулятор. Всё, что понадобится. Мне нужны твои руки, Глеб. Твои опытные, надёжные руки. Но решения буду принимать я.

Он побагровел.

– Вы… вы понижаете меня до санитара⁈

– Я распределяю обязанности. У каждого своя роль. Ты сам отказался оперировать. Я не могу и не буду заставлять. Но отпустить тебя из операционной тоже не могу. Мне нужна вся команда.

– Это унизительно!

– Это прагматично. Ты хочешь, чтобы пациентка умерла, потому что ты обиделся?

Он открыл рот. Закрыл. Желваки заходили под кожей. Руки сжались в кулаки.

Несколько секунд мы мерялись взглядами. Напряжение в комнате можно было резать ножом.

Потом Тарасов сплюнул. Фигурально, не буквально, хотя я не удивился бы и буквальному плевку.

– Чёрт с вами, – процедил он сквозь зубы. – Делайте что хотите. Но когда всё пойдёт к чёрту, когда она останется без руки или в гробу – не говорите, что я не предупреждал.

– Записано.

Я повернулся к остальным.

– И мне нужна Ордынская.

Тарасов дёрнулся, как от удара током.

– Что⁈

– Елена Ордынская. В операционной. Рядом с пациенткой.

– Да как… – он задохнулся от возмущения. – Она не лекарь! Она даже не медсестра! Она… она… – он не мог найти слов, – Она непонятно кто! С её фиолетовым сиянием! И не маг, и не целитель!

– Именно поэтому она мне нужна.

Я посмотрел на Ордынскую. Она сидела в своём углу, бледная и напуганная, но не сломленная. В её глазах горел огонёк – не страх, а что-то похожее на решимость. Или на готовность доказать свою ценность.

– Потому что обычными средствами тут не обойтись, – продолжал я, обращаясь уже ко всем. – Когда я начну резать, опухоль почувствует это. Даже без музыки она будет реагировать на манипуляции. Механическое раздражение, давление инструментов – всё это может запустить вибрацию.

– И что тогда?

– Тогда она начнёт посылать импульсы по нервам. Тело отреагирует. Спазмы, аритмия, остановка дыхания. Мы это уже видели в палате, помните? Только тогда она была в сознании и мы могли быстро интубировать. На операционном столе, под наркозом, с раскрытой раной – у нас будут секунды. Может, меньше.

Я сделал паузу.

– Мне нужен предохранитель. Кто-то, кто сможет остановить нервный шторм, если он начнётся. Кто-то, кто сможет удержать её сердце и диафрагму под контролем, пока я работаю со скальпелем.

– И вы думаете, что она… – Тарасов мотнул головой в сторону Ордынской. – Что она способна на это?

– Я видел, что она делала с пациентом во время турнира. Видел, как она запустила остановившееся сердце одной силой воли. Видел фиолетовое сияние вокруг её рук.

– Это было один раз! В экстремальной ситуации!

Тарасов смотрел на меня с выражением человека, который только что услышал, что дважды два равняется пяти.

– Я хочу использовать все доступные ресурсы. Включая те, которые не описаны в учебниках. Это не обсуждается, – нужно было заканчивать этот балаган со стороны Тарасова. Его ждет серьезный разговор. Пока я не хотел унижать его при всех, лучше было поговорить лично. Но если он и после разговора тет-а-тет не поймет, придется действовать строже. Пока его натужные попытки поставить под сомнение мое лидерство выглядели смешно.

Я обвёл взглядом команду. Зиновьева – бледная, но собранная. Семён – взволнованный, но готовый. Коровин – спокойный, как всегда. Артём – сосредоточенный, уже прокручивающий в голове протокол анестезии. Ордынская – испуганная, но с огнём в глазах.

И Тарасов. Злой, оскорблённый, но всё ещё здесь. Всё ещё в команде.

– Операция завтра утром, – сказал я. – В восемь ноль-ноль. У нас есть ночь на подготовку. Используйте её с умом.

Я повернулся к двери.

– А сейчас мне нужно поговорить с пациенткой. Объяснить ей, что её ждёт. И дать ей выбор.

– Какой выбор? – спросил Семён.

Я остановился на пороге.

– Жизнь без музыки. Или смерть с музыкой. Посмотрим, что она выберет.

Палата была залита мягким вечерним светом.

Я попросил медсестру отключить верхние лампы и оставить только торшер в углу. Так было уютнее, спокойнее. Не так по-больничному. Инге предстояло принять решение, которое определит всю её дальнейшую жизнь – или её отсутствие. Такие решения не принимают под ярким светом хирургических ламп.

Точнее в других больницах принимают, конечно. Но здесь, в своем диагностическом центре, я хотел чтобы все было чуточку по-другому. Чтобы пациентам было максимально комфортно.

Аппарат ИВЛ был отключён. Трубка извлечена из горла. Это был риск – если бы случился ещё один приступ, мы могли не успеть интубировать повторно. Но мне нужно было поговорить с Ингой. Нужно было услышать её голос. Её решение. Нельзя резать человека, не спросив его согласия.

Можно, конечно. Технически. Юридически даже, в некоторых случаях. Но это было бы неправильно. Не по-человечески.

А спасти…. Спасти я её успею!

Инга лежала на кровати, приподнятая на подушках. Бледная, измученная, с запавшими глазами и пересохшими губами. Без трубки во рту она выглядела почти нормально – если не замечать синяки от пластыря на щеках, катетер в вене, провода, тянущиеся к мониторам.

Её левая рука была зафиксирована в лангете. Пальцы, которые она вывихнула во время первого приступа, ещё долго будут заживать полностью. Сквозь белую ткань проступали очертания опухших суставов. Она то и дело косилась на них с выражением человека, смотрящего на бомбу замедленного действия.

И она была права. Бомба была. Только не в руке, а чуть выше.

Рядом с кроватью стоял стул. Я сел на него, стараясь не возвышаться над пациенткой. Психология важна. Когда врач нависает над больным, это создаёт дистанцию, подчёркивает неравенство. А мне нужен был разговор на равных. Насколько это вообще возможно между врачом и пациентом.

– Инга. Вы меня слышите?

Она кивнула. Медленно, осторожно, как будто боялась, что резкое движение спровоцирует новый приступ. Попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип – сухой, надсадный. Он был точно болезненный.

Интубация никогда не проходит бесследно для связок. Трубка, проведённая между голосовыми складками, неизбежно травмирует их. Обычно это проходит за несколько дней, но первые часы после экстубации говорить больно и трудно.

– Не напрягайтесь. Вот, выпейте.

Я протянул ей стакан с водой. Она взяла его здоровой рукой, сделала несколько осторожных глотков. Поморщилась – глотать тоже было больно.

– Спасибо, – прошептала она. Голос был слабым, еле слышным, но уже узнаваемым. Голос молодой женщины, а не хрипящего механизма. – Гос… господин лекарь…. что… что со мной?

Прямой вопрос заслуживает прямого ответа. Я не люблю ходить вокруг да около, особенно когда речь идёт о жизни и смерти.

– Мы нашли причину ваших приступов.

Её глаза расширились. В них вспыхнула надежда – хрупкая, робкая, готовая погаснуть от первого дуновения ветра.

– Нашли? Правда?

– Правда. В вашей шее, в области плечевого сплетения, есть маленькая опухоль. Очень маленькая, размером с рисовое зёрнышко. Она доброкачественная – это не рак, не метастазы или что-то злокачественное. Но у неё есть одна особенность.

Я сделал паузу, подбирая слова. Как объяснить человеку то, что и лекари с трудом могут понять?

– Она реагирует на звук. На определённую частоту. На ту самую частоту, на которой играет скрипка.

Инга смотрела на меня непонимающе. Её брови сдвинулись, на лбу залегла морщинка.

– Я не… не понимаю. Как опухоль может реагировать на звук?

– Представьте хрустальный бокал, – сказал я. – Вы наверняка видели фокус, когда оперная певица разбивает бокал своим голосом?

– Да, но…

– Это называется резонанс. Когда частота звука совпадает с собственной частотой колебаний предмета, амплитуда колебаний резко возрастает. Бокал начинает вибрировать всё сильнее и сильнее, пока не разбивается.

– И опухоль… как бокал?

– Почти. Она не разбивается, но она вибрирует. И эта вибрация передаётся на окружающие нервы. Вызывает судороги. Спазмы. Сначала в руке. Потом в диафрагме – вы не могли дышать, помните?

Она кивнула. Её лицо побледнело ещё сильнее.

– А что… что будет дальше? Если… если ничего не делать?

– В следующий раз вибрация может добраться до нервов, которые контролируют сердце. Результат – остановка сердца. Смерть.

Я произнёс это спокойно, без драматизма. Факт. Просто факт, который она должна знать.

Инга закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза – одна, единственная, быстро впитавшаяся в подушку.

– Значит, музыка… музыка меня убивает?

– Определённая частота музыки. Частые ноты скрипки. Ля первой октавы, если быть точнее.

– Но это… это все ноты, которые я играю! Половина грифа!

– Я знаю.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В её взгляде было отчаяние – глубокое, чёрное, бездонное.

– И что теперь? Мне… мне никогда больше нельзя играть?

– Есть два варианта. И вы должны выбрать один из них.

Я достал планшет и открыл на нём схему – упрощённую, понятную для неспециалиста.

– Вариант первый. Не оперировать. Опухоль остаётся на месте. Вы живёте дальше, но в особых условиях. Никакой музыки. Вообще никакой – ни скрипки, ни радио, ни телевизора, если там могут быть эти ноты. Полная тишина. Жизнь в страхе перед любым резким звуком, который может совпасть с вашей резонансной частотой.

– Жизнь без музыки… – прошептала она. – Это не жизнь. Это…

– Это выживание. Да. Но вы будете живы.

– А второй вариант?

– Операция. Я удаляю опухоль хирургически. Вырезаю её из плечевого сплетения.

– И тогда я смогу играть?

– Если всё пройдёт хорошо – да. Опухоль будет удалена, нервы останутся целы, и вы вернётесь к своей скрипке. К концертам, конкурсам, ко всему, о чём мечтали.

– Но? – она уловила интонацию. – Есть «но», да?

– Есть. Большое «но».

Я показал ей схему плечевого сплетения.

– Опухоль сидит прямо на нервном стволе. Она вросла в ткани, как корни дерева врастают в землю. Чтобы удалить её, мне придётся работать в миллиметрах от волокон, которые отвечают за движение вашей руки. Одно неверное движение скальпеля – и эти волокна будут перерезаны.

– И тогда?

– Тогда вы потеряете подвижность левой руки. Частично или полностью. Навсегда.

Она молчала. Смотрела на схему, на своё запястье, на меня.

– Какой… какой процент? Что операция пройдёт успешно?

– Честно?

– Честно.

– Пятьдесят на пятьдесят. Может, чуть лучше, может, чуть хуже. Зависит от того, как именно опухоль прикрепилась к нерву. Насколько глубоко она вросла. Насколько спаялась с окружающими тканями. Мы узнаем точно только когда откроем.

– Пятьдесят процентов… – она повторила это медленно, пробуя слова на вкус. – Половина.

– Да. Половина шансов, что вы проснётесь и сможете играть. Половина – что проснётесь и не сможете пошевелить пальцами.

– А риск… риск смерти?

Я не стал врать.

– Есть. Небольшой, но есть. Если во время операции опухоль начнёт вибрировать и посылать импульсы к сердцу, может произойти остановка. У нас есть меры предосторожности, но гарантий дать не могу.

Она откинулась на подушки. Закрыла глаза. Несколько минут лежала неподвижно, и я не мог понять, думает она или просто пытается переварить услышанное.

Потом она заговорила. Тихо, почти шёпотом, но каждое слово было отчётливым.

– Я начала играть, когда мне было четыре года. Мама говорила, что я услышала скрипку по радио и не могла успокоиться, пока мне не купили такую же. Маленькую, детскую, с синтетическими струнами.

Она помолчала.

– Моя прабабушка была скрипачкой. Играла в императорском оркестре, ещё до революции. Бабушка тоже играла. Мама… мама хотела, но руки у неё были не те. Толстые пальцы, короткие, неуклюжие. Она всю жизнь жалела, что не может.

Ещё одна пауза.

– Когда мне исполнилось семнадцать, мама отдала мне скрипку прабабушки. Гварнери. Ей двести лет. Она пережила три имперские войны. И она всё ещё поёт. Когда я беру её в руки, я чувствую… связь. С теми, кто играл на ней до меня. С историей. С чем-то большим, чем я сама.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. И я увидел в них страха.

Решимость. Фанатичная, не рассуждающая решимость человека, который знает, чего хочет, и готов платить любую цену.

– Без музыки я уже мертва, – сказала она. – Режьте.

Она повернулась ко мне. Её глаза горели тем особенным огнём, который я видел только у людей, нашедших своё призвание. У фанатиков, готовых умереть за идею. У художников, готовых голодать ради искусства.

Я уважал это. Уважал и понимал.

– Вы уверены? – спросил я. – Подумайте ещё раз. Это решение нельзя будет отменить.

Она кивнула. Твёрдо, уверенно.

– Я думала об этом всю жизнь. Музыка – это всё, что у меня есть. Всё, чем я являюсь. Если я потеряю её… – она сглотнула. – Если я потеряю её, то неважно, буду я жива или нет. Это будет не я.

– А если потеряете руку?

– Тогда я буду знать, что попыталась. Что не сдалась. Что боролась до конца.

Она посмотрела на свою левую руку в лангете.

– Эта рука… она создана для музыки. Если она не сможет играть, она всё равно будет мёртвой. Какая разница, сможет она двигаться или нет?

Логика безумца. Или гения. Часто это одно и то же.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда готовьтесь. Операция завтра в восемь утра.

Я встал.

– Сегодня ночью вам дадут седативные, чтобы вы отдохнули. Не ешьте и не пейте после полуночи. Утром за вами придут.

– Господин лекарь…

Я остановился на полпути к двери.

– Да?

– Спасибо. За то, что нашли и… За то, что не сдались.

Я кивнул.

– Это моя работа.

– Нет. Это больше, чем работа. Я видела других лекарей. Тех, кто говорил, что у меня истерика. Что мне нужна валерьянка. Что я выдумываю.

Она слабо улыбнулась.

– Вы первый, кто поверил, что я не сумасшедшая.

– Вы не сумасшедшая. Вы просто… необычная.

Я вышел из палаты, оставив её наедине с мыслями.

В коридоре было темно и тихо. Только дежурный свет мерцал под потолком, бросая длинные тени на пол.

Фырк ждал меня у подоконника.

– Ну что, двуногий? – спросил он. – Согласилась?

– Согласилась.

– И что теперь?

Я посмотрел в окно, на ночной город, на редкие огни в окнах.

– Теперь – спать. А завтра – резать.

Операционная номер один была храмом.

Я всегда так думал об операционных. Не в религиозном смысле, конечно. Я не верил ни в богов, ни в духов, ни в высшие силы – по крайней мере, до того как попал в этот мир с его магией и фамильярами. Но в операционных было что-то священное. Что-то, что заставляло замолкать и сосредоточиться.

Стерильная чистота, которая достигалась часами уборки и обработки. Холодный свет бестеневых ламп, не оставляющий места для тайн. Запах антисептика – резкий, химический, неприятный для непривычного носа, но для меня пахнущий работой, долгом и смыслом. Тишина, нарушаемая только гудением аппаратуры и шорохом халатов.

Здесь решались судьбы. Здесь жизнь и смерть сходились лицом к лицу, и только мастерство хирурга определяло, кто победит. Здесь не было места сомнениям, страхам, колебаниям. Только руки, инструменты и воля.

Сегодня эта битва была моей.

Я стоял у раковины, методично намыливая руки. Щётка скребла по коже, проникая под ногти, вычищая каждую складку. Горячая вода обжигала пальцы, но я не обращал внимания. Пять минут. Стандартный протокол хирургической обработки. Ритуал, который повторялся тысячи раз и который никогда не терял своего значения.

За моей спиной готовили операционную.

Тарасов расставлял инструменты на столике. Его движения были точными, механическими, отработанными до автоматизма. Он всё ещё был зол на меня – это читалось в каждом жесте, в том, как он избегал смотреть в мою сторону. Но он был здесь. Был профессионалом. И когда начнётся операция, личные обиды отойдут на второй план.

Я на это надеялся, по крайней мере.

Семён помогал ему, подавая инструменты из стерилизатора. Его руки слегка дрожали от волнения – мелкий тремор, который он пытался скрыть, но который выдавал его с головой. Первая операция такого уровня в качестве ассистента.

Я помнил это ощущение. Помнил из прошлой жизни. Страх и возбуждение, смешанные в один гремучий коктейль. Ощущение, что ты стоишь на краю пропасти и вот-вот прыгнешь.

Семён справится. Он достаточно умён, чтобы не делать глупостей, и достаточно скромен, чтобы слушать приказы.

Артём Воронов колдовал над анестезиологической станцией. Проверял аппарат ИВЛ – тест за тестом, параметр за параметром. Заряжал шприцы – тиопентал, фентанил, рокуроний, атропин, адреналин на случай экстренной реанимации. Настраивал мониторы – ЭКГ, пульсоксиметрия, капнография, инвазивное давление.

Его лицо было спокойным, сосредоточенным, абсолютно непроницаемым. Он делал это тысячи раз – вводил людей в наркоз, поддерживал их на грани между сном и смертью, вытаскивал обратно. Для него это была рутина. Высококвалифицированная, ответственная, но рутина.

И именно поэтому я хотел видеть его здесь. Мне нужен был человек, для которого катастрофа – просто ещё одна задача, требующая решения.

Коровин и Зиновьева сегодня выступали в роли наблюдателей.

Ордынская стояла в углу, бледная как полотно. Она была одета в стерильный халат и шапочку, но выглядела в них чужеродно. Как ребёнок, нацепивший мамино платье. Не лекарь, не медсестра. Что-то другое. Что-то, чему пока не было названия в медицинских справочниках.

Но именно она была ключом к этой операции. Именно от неё зависело, выживет ли Инга, если что-то пойдёт не так.

Я закончил мыть руки и подошёл к столу с халатами. Операционная сестра помогла мне облачиться: сначала халат – стерильный, завязывающийся на спине; потом перчатки – двойные, как всегда. Первый слой для защиты от крови и инфекции, второй для сохранения тактильности.

Ощущение латекса на пальцах было привычным, успокаивающим. Как перчатки боксёра перед выходом на ринг.

Ингу ввезли на каталке.

Санитары перекладывали её осторожно, профессионально. Тело, расслабленное премедикацией, было тяжёлым и неуклюжим. Глаза полузакрыты, губы слегка приоткрыты. Она была ещё в сознании, но уже наполовину там – в том странном пространстве между явью и сном, куда уводят седативные препараты.

– Инга, – я подошёл к столу, наклонился над ней. – Вы меня слышите?

Она моргнула. Медленно, тяжело.

– Да… – голос был еле слышным, сонным. – Господин лекарь…

– Мы начинаем. Сейчас вы уснёте. А когда проснётесь – всё будет позади.

– Обещаете?

Я посмотрел ей в глаза. Мутные, затуманенные лекарствами, но всё ещё живые. Всё ещё надеющиеся.

– Обещаю сделать всё, что в моих силах.

Она слабо улыбнулась.

– Этого… достаточно…

Артём подошёл к изголовью.

– Готова к индукции?

– Готова, – кивнул я.

Он взял шприц с тиопенталом.

– Инга, сейчас я введу препарат. Вы почувствуете тепло в руке, потом захочется спать. Не сопротивляйтесь, просто расслабьтесь.

– Хорошо…

Он медленно вдавил поршень. Молочно-белая жидкость потекла по венозному катетеру, смешиваясь с кровью.

– Считайте до десяти, – сказал он мягко. – Вслух.

– Один… – её голос уже становился глуше. – Два… три…

Она не дошла до четырёх.

Веки опустились. Тело обмякло. Дыхание стало поверхностным, редким.

– Сон, – констатировал Артём. – Приступаю к интубации.

Он взял ларингоскоп – изогнутый металлический клинок с лампочкой на конце. Раскрыл рот Инги, ввёл клинок, отодвинул язык. Быстрое, отточенное движение – и голосовая щель открылась перед ним, розовая и влажная.

– Трубка, семёрка.

Медсестра подала интубационную трубку. Артём провёл её между голосовыми связками – плавно, без усилия, с первой попытки.

– В трахее. Раздуваю манжету.

Шприц с воздухом. Манжета на конце трубки раздулась, фиксируя её положение.

– Подключаю ИВЛ.

Аппарат зашипел, вдувая первую порцию воздуха в лёгкие Инги. Грудная клетка поднялась и опустилась.

– Вентиляция адекватная. Ввожу миорелаксант.

Рокуроний. Препарат, который парализует все мышцы тела, делая пациента неподвижным, как кукла. Необходимо для операции – любое движение во время работы скальпелем может быть фатальным.

– Релаксация полная, – доложил Артём через минуту. – Пациентка готова.

– Хорошо, – кивнул я и повернулся к Ордынской.

– Лена.

Та вздрогнула.

– Да?

– Твоя позиция – у изголовья. Встань так, чтобы видеть лицо пациентки и мониторы одновременно.

Она послушно переместилась.

– Руки положи на грудь пациентки. Поверх стерильной простыни, не касайся открытых участков.

Её руки легли на грудную клетку Инги, там, где под рёбрами билось сердце. Медленно, ритмично, подчиняясь командам наркоза и аппарата ИВЛ.

– Твоя задача, – продолжал я, глядя ей в глаза, – держать её сердце и диафрагму под контролем. Когда я начну работать с опухолью, она может отреагировать. Начать вибрировать, посылать импульсы по нервам. Если это случится – ты должна погасить их. Своей силой. Тем, что ты делала на турнире.

– Я… я не уверена, что смогу…

– Сможешь. Ты уже делала это однажды. Сделаешь снова.

– Но тогда я не думала! Оно просто… случилось!

– Значит, пусть случится снова. Не думай. Чувствуй. Когда начнётся шторм – ты его почувствуешь. И ты его остановишь.

Она сглотнула. Её лицо было белым, как операционная простыня.

– А если… если не смогу?

– Тогда она умрёт. И ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь.

Жестоко? Да. Но правда. И она должна была её знать.

– Понимаешь?

Она кивнула. Медленно, тяжело.

– Понимаю.

– Ты мой предохранитель, Лена. Последняя линия обороны. Если всё остальное не сработает – ты должна сработать.

– Я… я постараюсь.

– Не постараешься. Сделаешь.

Я повернулся к операционному столу.

Инга лежала перед мной, неподвижная и беззащитная. Её шея была обнажена, повёрнута вправо, открывая доступ к левой надключичной области. Кожа была обработана антисептиком – жёлто-коричневое пятно йодоната, очерчивающее операционное поле.

Где-то там, под тонким слоем тканей, скрывался враг. Маленький, коварный, смертельно опасный. Враг, который пел вместе со скрипкой и убивал свою хозяйку её собственной музыкой.

Сегодня я его убью.

Или он убьёт её.

Третьего не дано.

– Все готовы? – спросил я.

Молчание. Но не то молчание, которое означает растерянность. Молчание согласия. Молчание людей, которые знают свою роль и готовы её исполнить.

– Тогда начинаем.

Я взял скальпель.

Металл холодно блеснул в свете ламп. Тонкое лезвие, острое как бритва. Инструмент жизни и смерти, который отделял здоровое от больного, живое от мёртвого.

– Разрез.

Скальпель коснулся кожи.

Первый разрез прошёл безупречно.

Лезвие скользнуло по коже легко, почти без сопротивления. Острый как бритва металл рассёк эпидермис, дерму, подкожную клетчатку. Тонкая красная линия протянулась от ключицы вверх и в сторону, открывая путь к глубоким структурам шеи.

Кровь выступила мелкими каплями – яркая, алая, живая. Но Тарасов уже был наготове. Электрокоагулятор коснулся кровоточащих точек, раздалось знакомое шипение, запахло палёным. Мелкие сосуды запаивались один за другим, и через несколько секунд поле было сухим.

Хорошо работает. Злится, но работает. Профессионал.

– Крючки, – скомандовал я.

Семён вложил мне в руки ранорасширители. Его пальцы слегка дрожали, но инструменты он держал правильно – рукоятками ко мне, рабочими концами в сторону раны.

Я развёл края разреза, обнажая желтоватую жировую ткань и розовые мышечные волокна. Подкожная клетчатка здесь была тонкой – Инга была худой, как большинство музыкантов, которые забывают есть во время репетиций.

– Глубже, – сказал я. – Тарасов, коагулятор наготове. Величко, держи края.

Слой за слоем я прокладывал путь к цели. Подкожная клетчатка – рыхлая, жёлтая, легко раздвигающаяся тупым инструментом. Поверхностная фасция – тонкая плёнка соединительной ткани, укрывающая мышцы. Подкожная мышца шеи – тонкий пласт, который я рассёк вдоль волокон.