Текст книги "Лекарь Империи 14 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Я показал ему экран, на котором светилась копия платёжного поручения – с синей печатью, с красным штампом «ОПЛАЧЕНО», со всеми реквизитами и номерами.

– Видишь? Нецелевого расходования не было. Растраты не было. Нарушения закона не было. Грачу просто нечего предъявить – ни тебе, ни мне, ни кому-либо ещё.

Семён уставился на экран, и выражение его лица начало меняться прямо на глазах. Недоверие сменилось пониманием, понимание – изумлением, изумление – чем-то похожим на благоговение. Как у человека, который всю жизнь считал, что чудес не бывает, и вдруг увидел, как вода превращается в вино.

– Но… откуда? Когда? Это же больше двухсот тысяч! Откуда у Центра такие деньги на какой-то грант⁈

– Частные пожертвования. Спонсоры, которым нравится то, что мы делаем. Неважно откуда, Семён. Важно, что бумаги в порядке, и ты чист. Официально, юридически, со всеми печатями – абсолютно чист.

Несколько секунд он молчал. Просто стоял и смотрел на меня, и я видел, как напряжение последних дней. Страх перед расследованием, ожидание неминуемой расплаты, всё это стекает с него, как грязная вода из ванны. На смену приходило облегчение – такое глубокое, такое полное, что у него, кажется, даже плечи опустились на пару сантиметров.

– Илья… – начал он, и голос его предательски дрогнул.

– Не надо, – я поднял руку. – Не надо благодарностей, торжественных речей и клятв в вечной преданности. Ты сделал то, что должен был сделать лекарь – спас жизнь, когда это было в твоих силах. Я сделал то, что должен был сделать руководитель – прикрыл своего человека от несправедливого обвинения. Всё просто, логично и никакого героизма.

Он кивнул, сглотнул. В его глазах определённо блеснуло что-то влажное, но он быстро отвернулся, делая вид, что изучает показания кардиомонитора – мол, очень интересная там синусоида, прямо глаз не оторвать.

– Но какое право он вообще имел лезть? – спросил Семён через несколько секунд, явно пытаясь перевести разговор на менее эмоциональную тему. – Грач аудитор Диагностического центра, а это – больница. Разные учреждения, разное подчинение, разные начальники. Как он вообще мог затеять всю эту историю?

– Формально любой гражданин Империи имеет право заявить о нарушении законодательства, – я отошёл к окну, глядя на больничный двор, где санитары грузили какие-то коробки в служебный фургон. – Растрата государственных средств, например. Для этого не нужны полномочия, должность или специальная бумажка с гербовой печатью. Достаточно написать заявление, приложить доказательства и подать куда следует.

– И Грач…

– Грач использовал это право как оружие. Он пришёл сюда не проверять качество лечения и не ловить нерадивых лекарей. Он пришёл искать ошибки – любые ошибки, за которые можно зацепиться. Любой промах, который можно раздуть до размеров катастрофы. Отсутствие страховки у Настасьи Андреевны было для него подарком небес – готовое дело, которое можно раскрутить без особых усилий.

Семён нахмурился, переваривая услышанное.

– Но зачем? Зачем ему это нужно? Какое ему дело до нашей больницы, до меня?

– А ты не догадываешься?

Он покачал головой.

Я вздохнул. Объяснять чужие семейные драмы – занятие неблагодарное и утомительное. Но Семён имел право знать, за что именно его пытались уничтожить.

– Грач искал ошибку, Семён, а не истину. Он ходил по отделениям, искал тех пациентов которыми занималась команда, вынюхивал, листал истории болезней – но читал их не как лекарь, который ищет пропущенный диагноз. Он читал их как охотник, который выслеживает добычу. Искал только то, что поможет уничтожить.

– Уничтожить кого?

– Меня. Тебя. Любого, кто связан с его отцом.

Семён вздрогнул так, будто я ударил его током.

– С Шаповаловым? При чём тут Игорь Степанович?

– При всём, Семён. При всём.

Я повернулся к нему, отойдя от окна.

– Грач ненавидит своего отца. Ненавидит давно, глубоко, той особенной ненавистью, которая бывает только между близкими людьми. Считает, что отец его бросил, что предпочёл работу и учеников родному сыну, что никогда его не любил и не ценил. И теперь он мстит – единственным способом, который знает. Удар по тебе – это удар по Шаповалову. По его методам воспитания, по его вере в молодых врачей, по самой идее, что ради спасения жизни иногда можно и нужно нарушить протокол.

Семён молчал, переваривая услышанное. На его лице отражалась сложная работа мысли – недоумение сменялось пониманием, понимание – отвращением.

– Какой мерзкий тип, – сказал он наконец. – Использовать больных людей как инструмент для семейных разборок. Превращать чужие жизни в патроны для своей личной войны. Это же просто…

– Это болезнь, – сказал я тихо, почти про себя.

– Что?

– Ничего. Забудь, – я тряхнул головой, отгоняя мысли, которыми пока не был готов делиться. – Главное ты понял. Грач – не твоя проблема. Больше не твоя. Финансовый вопрос закрыт, обвинение рассыпалось, и ты можешь спокойно работать дальше. Кстати, о работе – у Настасьи Андреевны впереди долгое восстановление, и кто-то должен следить за её назначениями, корректировать дозы тироксина, контролировать биохимию…

– Я, – сказал Семён, выпрямляясь. – Я за неё отвечаю. Я её прооперировал – значит, я за неё и в ответе.

– Вот это правильный подход. Иди, работай.

Он направился к двери, но у самого порога остановился и обернулся.

– Спасибо, Илья.

Просто, без пафоса, без красивых слов и торжественных интонаций. Именно поэтому это прозвучало так искренне.

Я кивнул. Он вышел.

– Хороший щенок, – прокомментировал Фырк, когда дверь закрылась. – Растёт на глазах. Глядишь, через пару лет из него выйдет приличный лекарь.

– Выйдет, – согласился я. – Если не сожрут раньше.

– Это ты про Грача?

– И про него тоже. И про всех остальных, кто считает, что молодые лекари существуют для того, чтобы их использовать и выбрасывать.

– Философствуешь, двуногий?

– Размышляю. Это разные вещи.

– Да-да, конечно. Размышляешь. А пока ты размышляешь, может, расскажешь мне, что ты там надумал про Грача? Ты сказал «болезнь». Ты реально думаешь, что он болен?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

– Думаю. Но мне нужно больше информации. Нужно поговорить с Шаповаловым, расспросить его о детстве Дениса. Если мои подозрения верны…

– Если твои подозрения верны – что тогда? Будешь его лечить? Человека, который только что пытался уничтожить твоего ученика?

Я не ответил. Потому что не знал ответа.

Глава 14

Кабинет Игоря Степановича Шаповалова располагался в хирургическом корпусе. Моем, можно сказать, родном корпусе.

Дверь была приоткрыта, и из-за неё доносился негромкий голос – Шаповалов с кем-то разговаривал по телефону, и, судя по интонациям, разговор был не из приятных.

Я остановился у порога, прислонившись плечом к стене. Подслушивать нехорошо, но и врываться посреди чужой беседы – ещё хуже.

– … да, Марья Сергеевна, я всё прекрасно понимаю. Нет, сегодня никак не получится, у меня две плановые операции после обеда, одна из них достаточно сложная, с непредсказуемым временем… Да, я помню про отчёт. Да, и про совещание тоже помню. Нет, я не забыл. Завтра? Завтра попробуем, если ничего экстренного не прилетит. Вы же знаете, как это бывает в хирургии – планируешь одно, а жизнь подкидывает совсем другое… Хорошо. Да. До связи.

Щелчок. Тишина. А потом тяжёлый, надсадный вздох, который вырывается у человека, когда он думает, что его никто не слышит.

Я выждал пару секунд и постучал по дверному косяку.

– Игорь Степанович? Можно на минуту?

Шаповалов поднял голову от бумаг, разбросанных по столу в живописном беспорядке. Его лицо… я видел это лицо много раз – сосредоточенным над операционным столом, суровым на утренних планёрках, довольным после успешных операций и мрачным после неудачных. Но таким усталым… Пожалуй никогда. Даже когда его судили, а жена и младший сын едва выкарабкались.

Морщины на лбу стали глубже, чем я помнил. Тёмные круги под глазами – признак хронического недосыпа или чего-то более серьёзного. Седина на висках расползлась дальше, захватывая уже почти всю голову. Уголки губ опущены, и от этого всё лицо приобрело выражение хронической печали.

Заведующий хирургией сегодня он выглядел на все семьдесят, и это было не преувеличение.

– Илья? – он чуть выпрямился в кресле, и на его лице мелькнуло что-то похожее на оживление. – Заходи, конечно. Что-то случилось? Ты теперь редко заглядываешь просто так.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь. Кабинет был небольшим, но обжитым – книжные полки вдоль стен, заставленные медицинскими справочниками, монографиями и толстыми папками с какими-то документами. Потёртое кожаное кресло за массивным столом, который, судя по царапинам и пятнам, помнил ещё времена «царя Гороха». Несколько фотографий в рамках на подоконнике – я невольно скользнул по ним взглядом.

На одной из них – молодой Шаповалов, ещё без седины, с широкой улыбкой на загорелом лице. Рядом с ним женщина – красивая, темноволосая, с мягкими чертами лица. А между ними – маленький мальчик лет пяти или шести, в смешной панамке и с мороженым в руке. Мальчик улыбался в камеру, держа отца за руку, и в его глазах не было ничего, кроме детского счастья.

Денис. Это был Денис. Тот самый Грач, который полчаса назад смотрел на меня с такой ненавистью, что воздух, казалось, должен был воспламениться.

Странно думать, что этот улыбающийся ребёнок с мороженым вырос в человека, который посвятил жизнь мести собственному отцу.

– Двуногий, – голос Фырка раздался у меня в голове, – ты чего завис? На фотку уставился, как баран на новые ворота. Давай уже, спрашивай, что хотел, а то он сейчас подумает, что ты умом тронулся.

– Ничего срочного, – сказал я, отводя взгляд от фотографии и садясь на стул напротив стола. – Просто хотел поговорить. Если у вас есть время, конечно.

Шаповалов кивнул и откинулся в кресле, сцепив руки на животе.

– Время – понятие относительное. Его никогда нет, и оно всегда есть. Зависит от того, для чего. Чаю хочешь? У меня где-то был заварной, настоящий, не эта пакетированная дрянь…

Он полез в ящик стола, пошарил там рукой и виновато развёл руками.

– А, нет, кончился. Вчера последний допил. Забыл купить. Извини.

– Спасибо, не нужно. Я ненадолго.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга через заваленный бумагами стол. Потом Шаповалов чуть прищурился – он явно почувствовал, что этот визит не просто дружеский.

– Ты по поводу Иго… Дениса, – сказал он. Не спросил – констатировал факт, и в его голосе прозвучала нотка обречённости, которую он даже не пытался скрыть.

– Да.

– И?

– Мы поговорили. Вы наверняка уже слышали. Вопрос с Семёном закрыт, финансовые претензии сняты. Диагностический центр покрыл все расходы на лечение пациентки – задним числом, но вполне легально, со всеми печатями. Грачу не к чему придраться.

Шаповалов приподнял седую бровь.

– Как тебе это удалось? Денис… он не из тех, кто легко отступает. Если уж вцепится во что-то – не отпустит, пока не доведёт до конца.

– Я показал ему, что он пропустил очевидный диагноз. Пациентка, которую он записал в безнадёжные алкоголички, на самом деле больна и лечится копеечными таблетками. Он этого не увидел, потому что не смотрел. Не хотел смотреть.

Шаповалов помолчал, глядя куда-то сквозь меня.

– Хм, – произнёс он наконец. – Это… хорошо. Спасибо, что защитил парня. Семён – хороший лекарь. Талантливый, перспективный. Было бы жаль потерять его из-за…

Он не договорил. Не нужно было договаривать – мы оба прекрасно знали, из-за кого.

– Игорь Степанович, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более естественно и непринуждённо, – я хотел спросить вас кое о чём. О Денисе.

Шаповалов вздрогнул. Едва заметно, но я это увидел. Лёгкое напряжение в плечах, мимолётная тень во взгляде.

– Что именно тебя интересует?

– Его детство. Каким он был ребёнком? Как рос, как развивался?

Несколько секунд Шаповалов молчал. Его взгляд ушёл куда-то в сторону, за окно, где качались на ветру ветки старого тополя – в прошлое, в воспоминания, которые, судя по выражению его лица, не приносили ни радости, ни утешения.

– Зачем тебе это, Илья? – спросил он наконец.

– Пытаюсь понять.

– Понять что?

– Его. Что им движет. Почему он такой, какой есть.

Шаповалов горько усмехнулся. Одним уголком рта, без тени веселья.

– Я сам пытаюсь понять его всю жизнь. С того самого дня, как он родился. И знаешь что? Не особо преуспел. Так что если ты рассчитываешь, что я открою тебе какую-то великую тайну…

– И всё же, – мягко настоял я. – Расскажите мне о нём. Каким он был маленьким? Какие у него были особенности?

Шаповалов долго молчал. Так долго, что я уже решил – откажется, замкнётся, переведёт разговор на другую тему. Может, встанет и скажет, что ему пора на операцию, извини, Илья, как-нибудь в другой раз.

Но потом он заговорил.

Медленно, с паузами, словно каждое слово приходилось выдирать из глубины памяти вместе с корнем и комьями земли.

– Денис всегда был… трудным. С первых месяцев жизни. Другие младенцы – они плачут, когда голодные или мокрые, а в остальное время лежат себе спокойно, агукают, улыбаются. А он… он будто родился недовольным. Постоянно хныкал, капризничал, плохо спал. Педиатры говорили – колики, это пройдёт. Потом говорили – зубы режутся, это пройдёт. Потом – характер формируется, это пройдёт.

Он потёр переносицу, словно пытаясь прогнать головную боль.

– Не прошло. Когда он подрос, стало только хуже. Вспыльчивый до невозможности – мог взорваться из-за любой мелочи. Игрушка не там лежит – истерика. Каша не той температуры – швыряет тарелку об стену. Мультик закончился раньше, чем он хотел – вопли на весь дом. Соседи прибегали, думали, мы его бьём. А через пять минут – как ни в чём не бывало. Сидит, играет, смотрит на нас и спрашивает: «Папа, а почему мама плачет?»

– Не помнил, что кричал?

– Иногда – да. Иногда смотрел на нас абсолютно искренне, с настоящим недоумением в глазах, и было видно – он правда не помнит. Не притворяется или играет на публику – он действительно не понимает, что произошло за последние десять минут. Жена называла это «провалами». Я… – он запнулся, – я думал, он просто манипулирует нами. Знаешь, как дети иногда делают – наорал, а потом включил «я не виноват, это не я». Думал, он умный не по годам и нашёл способ избегать наказания.

Я мысленно поставил галочку. Провалы в памяти после эмоциональных вспышек. Пазл продолжал складываться.

– А питание? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно более небрежно, словно я просто поддерживаю разговор, а не веду целенаправленный сбор анамнеза. – Как он ел в детстве? Были какие-то особенности?

Шаповалов удивлённо посмотрел на меня.

– Питание? При чём тут питание?

– Просто интересно. Пытаюсь составить полную картину. Иногда мелочи, которые кажутся незначительными, на самом деле очень важны.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню, но всё же ответил.

– Ну… он никогда не любил мясо. Вообще никогда, с самого раннего детства. Жена готовила котлеты, бифштексы, курицу, отбивные – он отворачивался. Буквально – отворачивал голову в сторону и зажимал нос, будто ему подсунули что-то тухлое. Говорил, что от мяса ему плохо. Тошнит, голова болит, «внутри всё крутит» – это его слова.

– Вы заставляли его есть?

– Поначалу – да, конечно. Мы с женой думали, что это капризы. Ребёнок должен есть мясо, это же белок, железо, всё необходимое для роста… Алёна настаивала, ругалась, сидела с ним по часу над тарелкой. Иногда доходило до скандалов.

Его голос стал глуше, и я видел, что эти воспоминания причиняют ему боль.

– И что происходило, когда он всё-таки ел?

– Ему становилось плохо. По-настоящему плохо, не притворство и не капризы. Бледнел, жаловался на головную боль, иногда его рвало. Один раз, помню, после воскресного обеда. Алёна тогда приготовила его любимые, как она думала, тефтели, буквально заставила съесть порцию. Он вдруг начал заговариваться. Нёс какую-то бессвязную чушь, не узнавал нас…

Шаповалов замолчал. На его лице отразилось воспоминание – явно болезненное, явно из тех, что предпочитаешь не ворошить.

– Мы тогда перепугались страшно. Вызвали скорую. Приехали, осмотрели, ничего конкретного не нашли. Сказали – возможно, пищевое отравление, возможно, переутомление, возможно, какой-то вирус. Дали таблетки, уехали. К вечеру он пришёл в себя, будто ничего и не было. Но с тех пор мы перестали его заставлять есть мясо. Махнули рукой. Пусть ест что хочет, лишь бы живой был.

– И что он ел вместо мяса?

– Углеводы в основном. Хлеб, каши, макароны, картошку. Сладкое очень любил – конфеты, печенье, варенье. Фрукты просто обожал, особенно яблоки. Мог съесть килограмм за день, я не преувеличиваю. Жена ругалась, что он портит зубы и испортит желудок, но… – он развёл руками, – по крайней мере, хоть что-то ел. Хоть какие-то калории получал.

Пазл складывался окончательно. Кусочек за кусочком, деталь за деталью – и картина становилась всё яснее.

Непереносимость белка. Точнее – непереносимость продуктов, богатых определёнными аминокислотами. Тошнота, головные боли, эпизоды спутанности сознания после употребления мяса. Инстинктивное отвращение, которое формируется с детства, когда организм учится избегать того, что его отравляет.

Компенсаторное питание углеводами и фруктами. Яблоки – богатые пектином, который помогает связывать и выводить токсины из кишечника.

– Двуногий, – голос Фырка был непривычно серьёзным, – я не всё понимаю из твоих медицинских заморочек, но по твоей ауре вижу – ты что-то нащупал. Что-то важное.

– Ещё один вопрос, Фырк. Последний.

– Были ли ещё эпизоды? – спросил я Шаповалова. – Такие, как тот, после воскресного обеда? Когда он заговаривался, не узнавал вас, вёл себя странно?

Шаповалов побледнел. Заметно побледнел – я увидел, как кровь отлила от его лица, как заострились черты.

– Откуда ты…

– Были?

Он медленно кивнул.

– Да. Несколько раз. Обычно после ссор, после каких-то сильных эмоциональных потрясений. Он мог наорать на кого-то, устроить грандиозную истерику, а потом… потом смотрел остекленевшими глазами и нёс какую-то околесицу. Или просто молчал, не реагировал ни на что, будто его тут нет. Жена называла это «уходами». Я…

Он замолчал, и я увидел в его глазах что-то, от чего мне стало не по себе. Вина. Огромная, многолетняя, давящая вина, которая копилась десятилетиями и так и не нашла выхода.

– Я думал, это характер, – прошептал он. – Дурной характер, унаследованный от… неважно, от кого. Думал, он притворяется, играет на публику, манипулирует нами. Он ведь умный, Денис. Очень умный, с детства. Я думал – он просто нашёл способ выкручиваться.

Его руки, лежавшие на столе, мелко дрожали.

– Я думал, он просто меня ненавидит. Всю жизнь так думал. Всю жизнь винил себя за то, что не смог найти к нему подход. Я работал слишком много и не был рядом, когда нужно. Предпочитал операционную дому, а пациентов – собственному сыну.

Его голос надломился.

– Илья, – он поднял на меня глаза, и в них плескался страх человека, который вдруг понял, что всю жизнь ошибался в чём-то очень важном. – К чему все эти вопросы? Что ты знаешь?

Я открыл рот, чтобы ответить – и в этот момент зазвонил мой телефон.

Резкий, требовательный звук разорвал тишину кабинета. Я достал телефон из кармана халата, взглянул на экран.

«Вероника».

Если Вероника звонит среди рабочего дня, значит, что-то случилось.

– Извините, Игорь Степанович, – сказал я, вставая. – Мне нужно ответить. Это может быть важно.

Он кивнул, и я нажал на кнопку приёма.

– Вероника? Что-то случилось?

– Илья! – её голос был… странным. Не испуганным, но взволнованным. Тревожным. С теми нотками, которые появляются, когда человек столкнулся с чем-то непонятным и не знает, как реагировать. – Ты должен прийти. Срочно. В реанимацию. К папе.

Сергей Петрович. Полиорганная недостаточность. Непредсказуемое течение. Чёрт, чёрт, чёрт…

– Что с ним? Ему хуже?

– Нет! – она осеклась на полуслове. – Нет, наоборот. Но тут… – она замялась, и я услышал на заднем плане какие-то голоса. Незнакомые. Низкие. Властные. – Тут человек. Из столицы, говорит. Он хочет с папой говорить, задает ему какие-то странные вопросы, и он… Илья, просто приди, пожалуйста. Я не понимаю, что происходит. Мне не нравится, как он на него смотрят.

– Уже иду.

Я сбросил вызов и повернулся к Шаповалову.

– Срочное? – спросил он.

– Отец Вероники. Он в реанимации, и там какие-то… – я покачал головой. – Извините, Игорь Степанович. Мы обязательно договорим. Обязательно. Но позже.

– Иди, – он махнул рукой. – Мы потом. Иди, раз нужно.

Я быстро вышел из кабинета, оставив за спиной человека с вопросами, на которые пока не мог ответить.

Но всё это подождёт.

– Двуногий, – Фырк нёсся рядом со мной по коридору, едва поспевая за моим быстрым шагом, – что там с отцом твоей самки? Ему хуже? Или лучше? Она сказала «лучше», но голос был такой, будто…

– Не знаю, Фырк. Вот сейчас и выясним.

* * *

Денис Грач шёл по коридору Диагностического центра. Мир вокруг него расплывался, как акварель под дождём.

Стены качались. Пол уходил из-под ног. Лампы под потолком мигали и двоились, превращаясь в размазанные полосы света. Или это ему только казалось? Он уже не был уверен. Он вообще ни в чём не был уверен – кроме одного.

Этот ублюдок Разумовский его унизил.

Растоптал. Размазал по стенке. Ткнул носом в ошибку перед умирающей старухой, как нашкодившего щенка тыкают носом в лужу.

Заставил читать вслух анализы, которые он должен был проверить сам. Заставил трогать эту отвратительную, восковую, пергаментную кожу. Заставил смотреть на этот проклятый шрам на шее – такой очевидный, такой заметный, что любой идиот, любой студент-недоучка увидел бы его с первого взгляда.

Но Денис не увидел. Не потрудился посмотреть. Он был так уверен в себе, так упоён предвкушением победы, что не стал проверять очевидное.

И Разумовский это использовал. Использовал мастерски, безжалостно, с хирургической точностью.

«Как лекарь ты сегодня облажался».

Эти слова крутились в голове, как заевшая пластинка. Снова и снова. Снова и снова. Они жгли, как раскалённое железо. Они впивались в мозг, как ржавые гвозди.

«Пропустил диагноз, который студент третьего курса поставил бы при правильном сборе анамнеза».

Денис споткнулся и едва не упал, выставив руку и опёршись о стену. Голова кружилась всё сильнее. В висках стучала кровь – тяжело, гулко, как молот по наковальне. Во рту был странный привкус – металлический, неприятный, словно он только что облизал ржавую трубу.

Нужно было что-то съесть. Яблоки закончились, а до столовой идти далеко, и там люди, и нужно делать вид, что всё в порядке, а он не мог. Не мог сейчас притворяться и натягивать на лицо маску равнодушия и профессионализма.

«Сто минус семь».

Какого чёрта это было⁈ Какого чёрта Разумовский спросил его про эту дурацкую, детскую, идиотскую арифметику⁈

Девяносто три. Это же очевидно. Сто минус семь – девяносто три. Любой дебил знает. А минус ещё семь…

Денис нахмурился, пытаясь сосредоточиться. Цифры расплывались в голове, путались, менялись местами. Восемьдесят шесть? Или семь? Или…

Это проба Крепелина… Но зачем он её проводил?

Да какая разница! К чёрту арифметику! К чёрту Разумовского с его дурацкими тестами и его дурацким самодовольством!

Он оттолкнулся от стены и пошёл дальше, стараясь держаться прямо, стараясь не шататься, стараясь выглядеть нормально. С каждым шагом злость внутри него разгоралась всё сильнее, вытесняя головокружение, заглушая тошноту.

Злость была хорошей. Привычной. Она давала силы идти дальше, когда всё тело кричало «остановись, ляг, отдохни».

Калейдоскоп образов крутился перед глазами, подпитывая ярость.

Отец. Игорь Степанович Шаповалов, великий хирург, светило муромской медицины. Человек, который смотрел на родного сына с вечным разочарованием во взгляде. Который никогда не находил для него времени – всегда операции, всегда пациенты, всегда ученики. Который предпочёл чужих детей родному ребёнку. Который однажды сказал…

«Ты мог бы стать хорошим лекарем, Денис. Если бы не твой характер».

Если бы не твой характер. Как будто характер – это недостаток. Как будто принципиальность – это порок. Как будто нежелание играть в бесконечные игры «входить в положение» и «делать скидку на обстоятельства» – это какое-то уродство, которое нужно лечить.

Кобрук. Анна Витальевна, главврач, которая помнит его маленьким мальчиком. Которая видела, как он писался в коляску – да, было такое, было, и что с того⁈ – как боялся темноты, как плакал, когда отец в очередной раз не пришёл на его день рождения. Которая использует эти воспоминания, чтобы смотреть на него сверху вниз и показать своё превосходство. Чтобы напомнить, что она знает его настоящего – слабого, жалкого, беспомощного.

Разумовский. Выскочка из ниоткуда, деревенский лекарь без роду и племени, который каким-то образом стал любимчиком всех и каждого. Который ставит невозможные диагнозы, спасает безнадёжных пациентов. Который тычет носом в ошибки того, кто…

Великий лекарь? Гений диагностики?

Да я тебя уничтожу. Я найду другую ошибку. Докажу, что ты не так уж хорош. Докажу всем – отцу, Кобрук, этому твоему щенку Величко, что они ошибались. Что носились с тобой, как с писаной торбой, а ты – никто. Пустое место. Везунчик, которому просто везло. До поры до времени.

Денис остановился.

Перед ним была дверь палаты. Номер семь. Новая больничная дверь с маленьким окошком для наблюдения и табличкой, на которой было написано имя пациента.

«Загорская И. В.»

Инга Загорская. Скрипачка.

Денис заглянул в окошко.

На кровати лежала молодая женщина. Тёмные волосы разметались по подушке, обрамляя бледное лицо с тонкими, аристократическими чертами. Правая рука забинтована, на мониторе мерно пульсирует кривая ЭКГ. Глаза закрыты – то ли спит, то ли просто отдыхает.

Денис толкнул дверь и вошёл.

Женщина открыла глаза и повернула голову. Её настороженный взгляд уставился на него.

– Здравствуйте, – Денис натянул на лицо улыбку. Он умел улыбаться, когда нужно. Годы практики, и притворства. – Простите, что беспокою. Как вы себя чувствуете?

– Здравствуйте… – она чуть приподнялась на подушке, и в её голосе прозвучала настороженность. – Простите, а вы кто? Я вас раньше не видела.

– Грач. Денис Александрович, – он подошёл ближе, продолжая улыбаться. – Я аудитор. Проверяю качество лечения в этой больнице. Не волнуйтесь, это стандартная процедура, рутина. Просто хочу убедиться, что о вас хорошо заботятся. Что всё идёт как надо. Что нет никаких… жалоб.

* * *

Путь к реанимационному отделению были спроектировано каким-то садистом специально для того, чтобы сбить с толку любого, кто не знает дороги.

Я знал. Ходил этими коридорами сотни раз. Мог бы пройти с закрытыми глазами, ориентируясь только по запахам и звукам.

Сейчас мои глаза были широко открыты, но видели мало. Мысли перебирались в голове с математической точностью

Вероника сказала – «ему лучше». Сергею Петровичу лучше. «Гораздо лучше».

Но голос у неё был такой, будто случилось что-то плохое.

«Какой-то человек из столицы».

– Двуногий, – голос Фырка раздался у меня в голове. Фамильяр нёсся рядом, едва поспевая за моим быстрым шагом, его маленькие лапки мелькали в воздухе с невероятной скоростью. – Ты так летишь, будто за тобой стая голодных волков гонится. Или тёща. Что ж там случилось-то?

– Сергей Петрович. Какой-то визитёр из столицы. Вероника напугана.

– О-о-о, – Фырк присвистнул, насколько это вообще возможно для бурундука. – Столица, значит. Важные шишки пожаловали. Интересно, интересно. А я-то думал, у нас тут тихая провинциальная больничка, где самое интересное событие – это когда кто-нибудь из санитаров напьётся и уснёт в подсобке.

– Не сейчас, Фырк.

– Да ладно тебе, расслабься. Может, это просто какая-нибудь проверка? Инспекция из министерства? Комиссия по качеству медицинской помощи? Мало ли…

Он замолчал. Потом добавил, уже серьёзнее:

– Хотя… помнишь, я тебе говорил про Орлова? Про то, что его исцеление было… ненормальным?

– Помню. Я тебе говорил тоже самое.

– Так вот. Такие вещи не остаются незамеченными. Возможно. Кто-то пришёл за ответами. И я очень сомневался, что ему понравится то, что он найдёт.

Палата Сергея Петровича была в конце реанимационного отделения – номер восемь, угловая, с окном во внутренний двор. Я прошёл мимо поста медсестры, кивнул дежурной – молоденькой девушке, которая смотрела на меня с выражением «слава богу, хоть кто-то из лекарей пришёл» – и направился к нужной двери.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса – несколько голосов. Причем очень знакомых.

Я остановился на пороге.

И замер.

Сергей Петрович Орлов сидел на кровати.

Спина прямая, плечи расправлены, руки спокойно лежат на коленях. Лицо – румяное, живое, с блеском в глазах. Тот самый блеск, который бывает только у здоровых людей, полных сил и энергии.

Он выглядел так, будто никогда не болел. Ему стало еще лучше. Будто не было ни паразита, ни операции, ни полиорганной недостаточности, ни дней на грани жизни и смерти. Будто он только что вернулся из отпуска – загорелый, отдохнувший, помолодевший лет на десять.

Рядом с кроватью стояла Вероника. Её лицо было бледным, в глазах читались тревога и непонимание. Она смотрела то на отца, то на двух мужчин, стоявших напротив, и было видно, что она не понимает, что происходит, и это её пугает.

А напротив них – две фигуры.

Я знал их обоих.

Магистр Игнатий Серебряный и Леонид Шпак.

– Двуногий, – голос Фырка был напряжённым, – а вот это уже серьёзно. Очень серьёзно.

Менталисты стояли спиной ко мне.

– О! – Сергей Петрович заметил меня первым. Его лицо расплылось в широкой, радостной улыбке. – Илья Григорьевич! Наконец-то! Вот и мой лекарь пожаловал!

Он повернулся к визитёрам, всё ещё улыбаясь.

– Вот, господа, познакомьтесь! Илья Григорьевич Разумовский, тот самый молодой гений, который вытащил меня с того света! Скажите им, Илья Григорьевич, скажите! Что я здоров как бык! Что меня пора выписывать домой, а не устраивать тут допросы посреди дня!

Серебряный медленно повернулся ко мне.

Его взгляд скользнул по моему лицу, по моей фигуре, по моим рукам. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха – от чего-то другого. От ощущения, что меня сканируют. Препарируют взглядом, как образец под микроскопом.

– Здравствуй, Илья, – сказал Серебряный. Его голос был ровным, бесстрастным, лишённым каких-либо эмоций. – Мы как раз тебя ждали.

Шпак рядом с ним усмехнулся шире – той самой усмешкой, которую я помнил по нашей последней встрече. Усмешкой человека, который держит все карты и знает, что ты это знаешь.