Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 11

Шприц дрожал в руке.

Семён стоял над телом, которое продолжало биться в судорогах, и чувствовал, как время замедляется до невыносимой тягучести. Каждая секунда растягивалась в вечность.

Атропин. Два кубика. Ввести внутривенно, и судороги прекратятся.

Это же очевидно. Это же классика. Это же первое, чему учат на курсе токсикологии, на втором году обучения, когда студенты ещё зелёные и восторженные, когда им кажется, что медицина – это просто набор алгоритмов, которые нужно выучить и применять.

Миоз – есть. Зрачки сужены до размера булавочной головки, радужки почти не видно.

Гиперсаливация – есть. Пена на губах, слюна стекает по подбородку.

Судороги – есть. Тело выгибается дугой, мышцы сводит так, что видно, как напрягаются сухожилия под кожей.

Три симптома из учебника. Три железных указателя на отравление фосфорорганикой. Три причины, по которым он должен сейчас, немедленно, без колебаний ввести антидот.

Но между ним и пациентом стояла фигура в капюшоне.

– Отойди, – Семён шагнул вперёд, сжимая шприц так крепко, что побелели костяшки пальцев. – Ты дисквалифицирован. Тебя здесь вообще не должно быть. Ты не имеешь права вмешиваться.

Грач не двинулся с места. Стоял как вкопанный, загораживая доступ к пациенту, и его тёмный силуэт казался Семёну чем-то потусторонним, неправильным. Как будто сама тень решила обрести плоть и встать на пути.

– Послушай меня, Величко, – голос из-под капюшона был глухим, но спокойным. – Один раз. Только один.

– Мне не о чем с тобой разговаривать! Ты сбежал с турнира, тебя дисквалифицировали, а теперь ты врываешься в чужую палату и…

– Понюхай воздух.

Семён осёкся на полуслове.

– Что?

– Понюхай воздух, – повторил Грач терпеливо, как учитель, объясняющий очевидное тупому ученику. – При отравлении фосфорорганическими соединениями есть характерный запах. Чеснок. Или редька. Иногда – прелые листья. Ты его чувствуешь?

Семён втянул воздух. Машинально, не задумываясь.

Ничего. Обычный больничный запах – резкая нота дезинфекции, приторный оттенок лекарств, кисловатый привкус пота. Ничего необычного. Ничего, что указывало бы на…

Нет. Нет, это ничего не значит.

– Это ничего не доказывает, – он снова шагнул вперёд, и голос его звучал увереннее, чем он себя чувствовал. – Запах может отсутствовать при некоторых соединениях. При малатионе, например. Или при…

– Потрогай его кожу.

– Да что ты заладил⁈ Зачем⁈

– При холинергическом кризе – холодный липкий пот. Это один из ключевых признаков. Тело пытается избавиться от токсина через все возможные каналы, потовые железы работают на износ. Кожа должна быть мокрой и холодной, как у утопленника. А у него?

Грач чуть отступил в сторону, давая Семёну доступ к пациенту.

– Потрогай. Сам убедись.

Семён машинально опустился на колени и коснулся руки пациента. Тыльная сторона ладони чувствительнее к температуре.

Кожа была тёплой. Почти горячей. И да, влажной от пота, но это был обычный пот, не тот липкий холодный покров, который описывался в учебниках.

– Это… – Семён замялся, чувствуя, как уверенность уходит из-под ног, как песок сквозь пальцы.

– Это эпилептический статус, – голос Грача был ровным, бесстрастным. – Не отравление. Посмотри на характер судорог. При отравлении ФОС – хаотичные фибрилляции, мышцы сокращаются беспорядочно, как будто по ним пустили ток. А здесь – волны. Ритм. Напряжение, расслабление, снова напряжение. Классический тонико-клонический припадок.

Семён смотрел на тело перед собой. И теперь, когда Грач указал на это, он видел. Действительно видел. Судороги накатывали волнами, почти ритмично, как прибой.

Но это же…

– Если введёшь атропин, – продолжал Грач, – его сердце остановится в течение минуты. Может быть, двух, если ему повезёт. Атропин блокирует парасимпатику, ускоряет сердцебиение. А его сердце и так работает на пределе из-за судорог. Ты добавишь нагрузку, которую оно не выдержит.

Семён смотрел на шприц в своей руке. Два кубика прозрачной жидкости. Спасение или смерть – в зависимости от того, кто прав.

Он или этот мутный тип в капюшоне.

Откуда Грач вообще взялся? Илья его дисквалифицировал. Публично, на весь зал. Объявил, что тот нарушил правила, исчез, не явился на этап. Грач должен был уйти, исчезнуть, убраться из больницы и не показываться на глаза. А вместо этого он стоит здесь, в чужой палате, и командует.

С какой стати Семён должен ему верить? С какой стати он должен слушать человека, который сбежал, как трус? Который играет по своим правилам, плюя на всех остальных?

Но если Грач прав…

Если он прав, и Семён введёт атропин…

Ордынская всхлипнула где-то за спиной. Её напарник что-то бормотал, но Семён не слышал слов. Всё его внимание было сосредоточено на шприце. На пациенте. На выборе, который нужно было сделать прямо сейчас.

Протокол говорил одно. Грач – другое.

Кому верить?

Динамик над дверью щёлкнул. Зашипел помехами, и на секунду Семёну показалось, что он слышит треск статического электричества, как перед грозой.

А потом раздался голос.

Голос Ильи.

Спокойный. Не терпящий возражений.

– Семён. Не мешай ему.

Семён вздрогнул так, будто его ударили.

– Илья? – он задрал голову, глядя на динамик. – Ты видишь?

– Вижу. Делай, что он говорит. Сейчас. Без вопросов.

Голос Ильи был решающим фактором. Не аргументы Грача – аргументы можно было оспорить, подвергнуть сомнению, проигнорировать. Не симптомы пациента – симптомы могли обманывать, могли быть нетипичными, могли не укладываться в картину.

Голос наставника. Человека, которому Семён доверял больше, чем себе. Человека, который ни разу за все эти месяцы не ошибся в диагнозе. Который видел то, чего не видели другие.

Если Илья говорит слушать Грача – значит, нужно слушать Грача.

Семён медленно опустил руку со шприцем. Отступил на шаг, давая Грачу место.

Тот не стал тратить время на благодарности. Не стал говорить «я же предупреждал» или «видишь, я был прав». Просто отвернулся от Семёна и опустился на колени рядом с пациентом.

И начал работать.

Грач работал как машина.

Семён видел много реанимаций за время своей ординатуры. Участвовал в некоторых – сначала на подхвате, потом всё более активно. Видел, как Илья спасает безнадёжных пациентов, видел, как опытные хирурги борются за жизнь на операционном столе. И сам проводил несложные операции.

Но то, что делал Грач, было чем-то другим.

Не медициной – механикой. Холодной и безжалостной механикой, в которой пациент был не человеком, а сломанным устройством, требующим ремонта. Грач не разговаривал с ним, не успокаивал, не касался лишний раз. Каждое движение было выверенным, экономным, направленным на конкретную цель.

– Ты, – Грач ткнул пальцем в Ордынскую, которая всё ещё стояла у стены, прижав ладони к щекам. По её лицу текли слёзы, но она, кажется, даже не замечала этого. – Держи его голову. Не дай ему удариться о пол.

– Что-о?

– Сейчас. Живо. Или он разобьёт себе затылок и умрёт от черепно-мозговой травмы вместо эпилепсии. Твой выбор.

Жестокие слова. Грубые. Но они подействовали. Ордынская словно очнулась от оцепенения, бросилась к пациенту, упала на колени и обхватила его голову руками, защищая от ударов о твёрдый пол.

– Вот так, – Грач даже не посмотрел на неё. – Держи крепче. Ты, – палец повернулся к Семёну, – мешок Амбу. Должен быть в экстренной укладке, справа от тебя.

Семён уже рылся в укладке. Руки тряслись, но он заставил себя действовать методично. Мешок Амбу – вот он, синий силикон, знакомая форма. Маска – вот она. Всё на месте, всё готово.

Он протянул мешок Грачу.

Но тот не взял.

– Челюсти сжаты, – сказал Грач, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на напряжение. – Тризм. Жевательные мышцы в спазме. Маску не приложишь, воздух не пойдёт. Нужна интубация.

– Как ты собираешься интубировать с такими судорогами? – вырвалось у Семёна. – Он же…

– Ларингоскоп. В укладке. Давай.

Семён нашёл ларингоскоп. Металлическая ручка приятно холодила ладонь, изогнутый клинок тускло блестел в свете ламп. Инструмент, который он использовал на занятиях, на тренировочных манекенах с пластиковыми ртами и резиновыми глотками.

Как использовать на человеке, челюсти которого были сведены судорогой так, что между зубами не просунуть и листа бумаги?

Грач забрал ларингоскоп одним быстрым движением. Проверил лампочку – работает. И без колебаний, без паузы на размышление, вставил клинок между зубами пациента.

Раздался хруст.

Громкий, отчётливый. Хруст ломающегося зуба.

Семён вздрогнул всем телом. Ордынская вскрикнула, чуть не выпустив голову пациента.

– Держи, я сказал! – рявкнул Грач, не прекращая работать. – Зуб сломал. Неважно. Передний резец, протез скорее всего. Зубы можно вставить новые, а вот мозг без кислорода умирает за четыре минуты. Необратимо. Выбирай, что важнее.

Он говорил это ровным голосом, будто комментировал погоду за окном. Его руки продолжали двигаться – методично, уверенно. Клинок ларингоскопа погружался глубже, раздвигая сведённые челюсти.

Ещё один хруст. На этот раз – глуше, страшнее. Не зуб. Что-то другое.

Грач с силой надавил на рукоять ларингоскопа, используя его как рычаг. Мышцы на его худых руках напряглись, проступили сухожилия. Челюсти пациента начали медленно, со скрипом, разжиматься.

– Трубку, – скомандовал Грач. – Семёрку. Быстро.

Семён нашёл интубационную трубку нужного размера, протянул Грачу. Тот схватил её свободной рукой и в одно движение – плавное, точное, почти красивое в своей эффективности – ввёл трубку в трахею.

– Мешок. Качай.

Семён присоединил мешок Амбу к трубке и начал ритмично сжимать его. Раз в пять секунд. Не быстрее, не медленнее. Грудная клетка пациента поднималась и опускалась, воздух входил и выходил.

Судороги продолжались, но уже слабее. Волны становились реже, тело расслаблялось.

Двери палаты распахнулись с грохотом, и ворвался Илья.

Семён никогда не видел его таким – взъерошенным, с расстёгнутым воротом, с каплями пота на лбу. Илья всегда был спокойным, собранным, даже в самых сложных ситуациях сохранял хладнокровие.

Но сейчас…

Впрочем, он взял себя в руки за секунду. Окинул взглядом палату – пациент на полу, Грач над ним, Семён с мешком Амбу, Ордынская, держащая голову. Оценил ситуацию, как делал это тысячу раз.

И подошёл к пациенту.

Не задавая вопросов. Не спрашивая, что случилось, кто виноват, почему в палате хаос. Просто опустился на колени рядом с Грачом и начал осмотр.

Пальцы на сонной артерии – проверка пульса. Взгляд на зрачки – реакция на свет. Рука на лбу – температура.

– Судороги прекратились, – констатировал Илья. – Пульс нитевидный, около ста тридцати. Зрачки расширены, реакция вялая. Возможно внутричерепное кровотечение от судорожной активности.

Вот она – сила Ильи. Как только он приходит, тут же накатывает волна спокойствия. Все теперь будет хорошо.

Грач между тем дернулся к пациенту, опередил Илью.

Семён не столько увидел, сколько почувствовал. Воздух в палате изменился. Стал тяжелее, холоднее. Как будто кто-то открыл окно в зимнюю ночь, и морозный воздух хлынул внутрь.

От рук Грача, которые легли на голову пациента рядом с руками Ильи, исходило что-то. Не тепло Искры, к которому Семён привык. Искра была как солнечный свет – мягкая, живая, согревающая. А это было другим. Холодным. Тяжёлым. Каким-то… неправильным.

Ордынская вздрогнула и отшатнулась.

– Что это? – прошептала она. – Что он делает?

Семён не ответил. Он и сам не знал.

Илья посмотрел на Грача.

Грач посмотрел на Илью.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга поверх неподвижного тела пациента.

Илья чуть сощурился. Грач едва заметно кивнул.

– Кровотечение остановлено, – сказал Грач и убрал руки. – Небольшая субдуральная гематома, около пяти миллилитров. Давление на мозг минимальное. Жить будет.

Илья кивнул. Коротко, почти незаметно.

Двери снова распахнулись. Реанимационная бригада – каталка на колёсах, переносное оборудование, люди в голубых хирургических костюмах. Шум, голоса, топот ног.

– Принимайте, – Илья поднялся на ноги, отступая в сторону. – Эпилептический статус, продолжительность около четырёх минут. Интубирован на месте, вентиляция ручная. Возможно субдуральное кровотечение, нужно КТ головы. В реанимацию, срочно.

Бригада работала слаженно, быстро. Пациента переложили на каталку, подключили к портативному монитору, покатили к выходу. Через минуту палата опустела.

Семён стоял посреди комнаты, всё ещё сжимая в руках мешок Амбу, и смотрел на Грача.

Капюшон с него слетел – то ли в процессе реанимации, то ли когда он наклонялся над пациентом. Семён даже не заметил, когда это произошло. Но теперь он осознал, что впервые видел лицо загадочного гения из Владивостока.

И это лицо его поразило.

Молодой мужчина. Лет тридцать, может, чуть больше. Худой – не стройный, а именно худой, болезненно, с впалыми щеками и торчащими скулами. Тёмные круги под глазами, глубокие и чёрные, как синяки после драки. Кожа серая, нездоровая, как у человека, который месяцами не видел солнца. Губы потрескавшиеся, обветренные.

Он выглядел больным. Измождённым. Сломанным. Как будто что-то внутри него перегорело, и осталась только оболочка – функционирующая, но пустая.

Это и есть гений? Человек, который выдал лучший отчёт на первом этапе?

Грач заметил его взгляд и скривился. Выражение лица было таким, будто он съел что-то горькое.

– Узнал кого-то? – голос был хриплым, усталым. И он направился к двери.

– Стоять, – голос Ильи был тихим. Но в нём было что-то такое, от чего Грач остановился на полушаге. – Вы идёте со мной.

Грач обернулся. На его измождённом лице появилась кривая усмешка – неприятная, дерзкая.

– Я дисквалифицирован, забыли? Вы сами объявили это на весь зал, перед камерами, перед журналистами. Очень эффектно получилось, кстати. «Денис Грач дисквалифицирован. Правила едины для всех». Красиво звучало.

– И что?

– А то, что я теперь никому здесь не подчиняюсь. Я не участник вашего турнира. Не сотрудник вашей больницы. Не ваш ординатор. Я – никто. Свободный человек, который может идти куда хочет.

– Мне – подчиняетесь.

– С какой стати?

Илья сделал шаг вперёд. Семён видел, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. Это было странно, непривычно. Илья всегда контролировал себя. Всегда.

– С такой, что вы только что провели реанимацию в моей больнице. На моём пациенте. Без моего разрешения. Без лицензии, без допуска, без каких-либо документов, подтверждающих ваше право вмешиваться.

– Ваш пациент умирал, – Грач развёл руками. – Прямо на полу, на ваших глазах. Пока вы сидели в своей уютной комнатке с мониторами и смотрели шоу, я делал вашу работу.

Он развернулся и снова направился к двери.

– Мне пора. Было приятно познакомиться. Удачи с вашим балаганом.

И тут Илья сорвался.

Семён видел это как в замедленной съёмке. Видел, как Илья в два стремительных шага пересёк расстояние до Грача. Как схватил его за плечо, развернул к себе. Как толкнул к стене, прижал, вцепившись в отвороты тёмного балахона.

За все месяцы работы в ординатуре Семён ни разу не видел Илью таким. Всегда спокойный, всегда ироничный, всегда контролирующий ситуацию. Даже когда главврач орал на него за нарушение субординации. Даже когда пациенты умирали у него на руках. Даже когда всё шло наперекосяк.

А сейчас его лицо было перекошено от ярости. Настоящей, неприкрытой ярости.

– Ты, – голос Ильи был низким, хриплым, почти рычанием, – идешь со мной!

Грач попытался вырваться, но хватка была железной. Он скривился от боли – Илья, видимо, сжимал сильнее, чем хотел.

– Отпусти меня.

– Сейчас. Или я вызову охрану, и тебя выведут отсюда силой. А потом я позвоню в полицию и напишу заявление о незаконном проникновении и нападении на пациента. Выбирай.

Несколько долгих секунд они стояли так – лицом к лицу, глаза в глаза. Семён видел, как на лице Грача сменяются эмоции. Злость – он явно не привык, чтобы с ним так обращались. Презрение – к этим правилам, к этому турниру, к этому человеку, который смел угрожать. Желание огрызнуться, послать всех к чёрту, уйти и не оглядываться.

А потом – что-то другое. Что-то похожее на усталость и опустошение. Признал поражение получается?

Плечи Грача опустились. Напряжение ушло из его тела.

– Ладно, – он отвёл взгляд. – Ладно. Отпусти. Пойду.

Илья разжал руки и отступил на шаг. Одёрнул рукава халата. Провёл ладонью по лицу, словно стирая что-то невидимое.

– В мониторную. Сейчас.

Грач молча кивнул и направился к двери. Илья двинулся следом.

У порога он обернулся и посмотрел на Семёна. Взгляд был тяжёлым, усталым.

– Ты всё сделал правильно, – сказал он негромко. – Ты слушал. Ты думал. Ты не побоялся изменить решение, когда понял, что ошибаешься. Это важнее, чем поставить диагноз с первого раза. Не вини себя.

И вышел, не дожидаясь ответа.

* * *

Я злился на себя.

Не на Грача. На себя. За то, что сорвался. За то, что потерял контроль на глазах у ординаторов, у участников турнира. За то, что схватил его, как уличный громила хватает должника в тёмном переулке. Прижал к стене, угрожал силой, рычал что-то про полицию и заявления.

Это было непрофессионально. Недостойно.

Я шёл по коридору к мониторной и чувствовал, как горят щёки. Грач плёлся впереди, сутулясь, засунув руки в карманы своего нелепого балахона. Со спины он казался ещё более жалким – худые плечи, торчащие лопатки, неровная походка человека, который давно не высыпался.

Но меня вывела из себя не его дерзость. И даже не исчезновение с турнира.

Меня вывел из себя его метод.

Я видел всё на мониторе. Видел, как он силой разжимал челюсти, не заботясь о том, что ломает пациенту зубы. Слышал этот хруст – даже через динамик, даже через помехи он был отчётливым, ужасным. Видел холодную эффективность механика, который чинит сломанную машину, а не врача, который спасает человеческую жизнь.

В его действиях не было сострадания. Только расчёт. Только результат.

Да, он спас человека. Оказался прав насчёт диагноза. Но это не оправдывает то, как он это сделал.

Мониторная встретила нас тишиной. На экранах всё ещё мелькали картинки из палат – турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, не подозревая о том, что произошло.

Барон стоял у окна, нервно вертя в пальцах пустой бокал. Кобрук сидела в кресле, скрестив руки на груди. Их лица были напряжёнными, серьёзными.

Они видели всё. От начала до конца.

– Оставьте нас, – сказал я.

Барон открыл рот, явно собираясь возразить. Наверняка хотел сказать что-то про «мы имеем право знать» или «это касается всех нас». Но Кобрук положила руку ему на локоть и едва заметно покачала головой.

Они вышли молча, тихо прикрыв за собой дверь.

Грач стоял посреди комнаты, сутулясь, как провинившийся школьник в кабинете директора. Без капюшона он выглядел ещё хуже, чем в палате. Резкий свет мониторов подчёркивал каждую морщину.

Я представлял себе гения из Владивостока иначе. Уверенный в себе вундеркинд с холодным взглядом и высокомерной улыбкой. Человек, который смотрит на окружающих сверху вниз, потому что знает – он умнее.

А передо мной стоял сломанный человек. Издёрганный, уставший, больной. Человек, который выглядел так, будто не спал неделю. Или месяц. Человек, от которого осталась только оболочка.

– Двуногий, – голос Фырка прозвучал в моей голове, и в нём не было обычной насмешки. Только тревога.

– Что?

– В нём что-то не так. Сильно не так.

– Я знаю. Я вижу.

– Нет, ты не понимаешь. Его Искра… она неправильная. Я чувствовал её там, в палате, когда он останавливал кровотечение. Она холодная. Тяжёлая. Как будто огонь горит, но не греет – только жжёт.

– Что это значит?

– Не знаю. Но от него пахнет бедой, двуногий. Большой бедой. Держись от него подальше.

– Поздно, Фырк. Он уже здесь. И мне нужно понять, кто он такой и чего хочет.

– Сядь, – я указал на стул у стены.

– Постою, – Грач скрестил руки на груди. – Я не устал.

– Это не просьба.

Он посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Потом скривился и сел. Плюхнулся на стул, как мешок с костями, откинулся на спинку так, что передние ножки оторвались от пола.

– Ну? – он развёл руками в насмешливом жесте. – Что теперь? Будешь читать мне лекцию о гильдийской этике? О том, как важно быть добрым и ласковым с пациентами? О том, что нельзя ломать им челюсти, даже если они при смерти?

– Ты мог порвать ему голосовые связки, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты мог повредить гортань. Ты мог вызвать кровотечение в трахее, которое убило бы его быстрее любых судорог.

– Но не вызвал.

– Это не аргумент.

– Это единственный аргумент, который имеет значение, Разумовский.

Он подался вперёд, и стул с грохотом опустился на все четыре ножки.

– Послушай. Я понимаю, что вам не нравится то, что я сделал. Понимаю, что это выглядело грубо, жёстко, негуманно. Но у меня не было времени на нежности. У меня было тридцать секунд, может, сорок. Потом начались бы необратимые повреждения мозга. Ты знаешь это не хуже меня.

– Я знаю, что можно было действовать иначе.

– Как? Как иначе? Ждать, пока кто-нибудь принесёт миорелаксанты? Пока анестезиолог продерёт глаза и соизволит спуститься? Человек умирал прямо сейчас. Не через пять минут, не через десять – сейчас. И я сделал то, что должен был сделать.

Он встал, не выдержав. Начал ходить по комнате – три шага в одну сторону, три в другую. Как зверь в клетке.

– Ты знаешь, что самое смешное? Я даже не собирался вмешиваться. Сидел в коридоре, ждал, пока закончится этот ваш цирк. А потом услышал крик и понял – что-то пошло не так. Пошёл посмотреть. И увидел вашего ординатора со шприцем в руке, готового убить человека.

– Семён действовал по протоколу.

– Протокол был неправильным! – Грач резко остановился и повернулся ко мне. – В том-то и дело! Протоколы пишут для стандартных случаев. А жизнь не стандартная. Жизнь подбрасывает вот такое – актёра, у которого посреди представления случается настоящий эпилептический припадок. И если ты будешь слепо следовать протоколу, ты его убьёшь.

Он был прав. Частично. Турнир действительно пошёл не по плану. Актёр, у которого случился настоящий приступ – никто не мог этого предвидеть. Их карты проверяли. Но похоже он скрыл, что у него судорожный синдром в анамнезе. Это неудивительно. Барон им весьма прилично заплатил. В местном театре столько получают за год работы.

Но это не давало Грачу права…

– Куда ты исчез? – спросил я.

Он осёкся на полуслове.

– Что?

– Утром. Перед началом второго этапа. Ты был в зале, сидел в последнем ряду. А потом исчез. Растворился. Никто не видел, как ты выходил. Почему?

Грач отвёл взгляд. Уставился в окно, за которым темнело вечернее небо.

– Не твоё дело.

– Моё. Ты был участником моего турнира.

– Был. Теперь – нет. Ты сам меня дисквалифицировал, помнишь?

– Грач…

– Я сказал – не твоё дело!

Он почти выкрикнул это. И в его голосе была злость, но под ней – что-то другое. Что-то, что он пытался скрыть. Страх? Боль? Отчаяние?

Я открыл рот, чтобы надавить, потребовать ответа. И в этот момент дверь мониторной открылась. Игорь Степанович Шаповалов стоял на пороге.

Он выглядел так же, как всегда – безупречный халат, аккуратно зачёсанные волосы, добродушная улыбка на морщинистом лице.

– Ну что, весело тут у вас? – он вошёл в комнату, и его присутствие сразу сделало пространство меньше, теплее. – Говорят, реанимация прямо в палате посреди турнира. Актёр с эпилепсией, челюсти ломают голыми руками… Я думал, Илья, ты любишь держать всё под контролем. А тут такое…

– Игорь Степанович, – я шагнул к нему, – это не лучшее время для…

– Да брось, – он отмахнулся.

Он усмехнулся и повернул голову, оглядывая комнату. Мониторы, стулья, пустые чашки из-под кофе…

И Грач.

Улыбка исчезла с лица Шаповалова мгновенно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем и погасил свет. Только что был добродушный хирург, который шутит и подтрунивает – и вдруг передо мной стоял совсем другой человек.

С каменным лицом. С побелевшими губами. С глазами в которых… Боль? Настоящая боль. Глубокая, старая, незаживающая.

Грач тоже изменился. Вся его напускная дерзость, всё высокомерие, вся усталая ирония – всё это слетело с него, как шелуха. Он стоял, напрягшись всем телом, вцепившись руками в спинку стула так, что побелели костяшки.

И смотрел на Шаповалова так, как смотрят на призрака.

Или на человека, которого не хотели видеть. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

– Ну привет, – голос Шаповалова был тихим, глухим. Голос человека, который получил удар под дых и пытается вдохнуть.

Грач сглотнул. Кадык дёрнулся на худой шее.

– Здравствуй, – он помолчал секунду, – отец.