Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12

Тишина в комнате звенела.

Я стоял между двумя людьми, которые смотрели друг на друга так, будто между ними пролегла пропасть. Не метры паркетного пола – годы. Годы молчания, обид, невысказанных слов.

Шаповалов выглядел так, будто увидел призрака. В каком-то смысле так и было. Его лицо, обычно добродушное и спокойное, сейчас казалось восковой маской. Морщины, которых я раньше не замечал, вдруг проступили резче, глубже. Уголки губ опустились. Глаза – те самые глаза, которые всегда светились умом и иронией – потухли.

За одну секунду он постарел на десять лет.

А потом он сделал шаг вперёд. Неуверенный, дрожащий шаг старого человека, у которого подкашиваются ноги. Я видел, как он пытается справиться с собой, как борется с эмоциями, которые грозят захлестнуть его с головой.

– Игорь…

Голос был хриплым, надтреснутым.

– Мы думали, ты… – он запнулся, сглотнул. Кадык дёрнулся на морщинистой шее. – Мать места себе не находила.

Грач стоял у стены, скрестив руки на груди, и молчал. Его лицо было непроницаемым.

– Меня зовут Денис.

Шаповалов вздрогнул.

– Шаповалова больше нет, – Грач говорил ровно, почти буднично, как будто обсуждал погоду. – Я убил его пять лет назад. Планомерно, методично. Сначала – уехал из Москвы. Потом – из европейской части империи. Потом – сменил документы. Новый паспорт, новая фамилия, новая жизнь.

Он отлепился от стены и сделал шаг к отцу.

– Теперь я Денис Грач. И по документам, и по сути. Игорь Шаповалов мёртв. Можешь поставить ему памятник на семейном кладбище, если хочешь. Выбить на камне красивую эпитафию. «Любимый сын, безвременно ушедший». Хотя нет, «любимый» – это перебор. «Старший сын» – так будет честнее.

Каждое слово било по Шаповалову как пощёчина. Я видел, как он бледнеет, как что-то ломается в его глазах. Видел, как дрожат его руки – мелкой дрожью, которой раньше не было.

И Грач видел это тоже.

Он смотрел на отца с выражением, которое я не сразу смог распознать. Не ненависть – ненависть горячая, импульсивная. Это было что-то холоднее, глубже. Что-то, что копилось годами, кристаллизовалось, превратилось в лёд.

Презрение.

И он наслаждался эффектом своих слов. Это было видно по тому, как чуть дёрнулся уголок его губ. По тому, как блеснули его глаза. Шаповалов стоял посреди комнаты, и я видел, как он пытается собраться. Как борется с собой, с болью, с желанием то ли обнять сына, то ли ударить его. Его губы шевелились, но звука не было – как будто он репетировал слова, которые не мог произнести.

Хватит.

– Хватит, – я шагнул вперёд, и мой голос прозвучал резче, чем я планировал. – Хватит этого… представления.

Оба повернулись ко мне. Шаповалов с облегчением человека, которому бросили спасательный круг. Грач с раздражением, как будто я прервал его на самом интересном месте.

– Я понимаю, что у вас есть история, – продолжил я, становясь между ними. Буквально – спиной к одному, лицом к другому. – Понимаю, что там много боли, много обид, много невысказанных претензий. Семейные драмы – штука сложная, я не берусь судить, кто прав, кто виноват.

Грач усмехнулся.

– Какое благородство, Мастер Разумовский. Не берётся он судить. А что тогда берёшься делать?

– Задавать вопросы. И получать ответы.

– С какой стати я должен тебе отвечать?

– С такой, что ты находишься в моей больнице. В моём турнире. И час назад ты провёл реанимацию на моём пациенте. Так что да – ты будешь отвечать.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Грач первым отвёл взгляд – небрежно, как будто ему просто надоело это занятие.

– Ладно. Спрашивай. Только быстро, у меня нет времени на допросы.

– Зачем этот цирк? – я не стал тратить время на прелюдии. – Капюшон, прятки, появление из ниоткуда. Ты мог просто приехать, зарегистрироваться под своим настоящим именем… – я осёкся. – Под именем Дениса Грача, раз уж оно теперь настоящее. Мог пройти отбор как все остальные. Вместо этого – Владивосток, поддельные документы, загадочное исчезновение посреди турнира. Зачем?

Грач молчал. Смотрел на меня с тем же презрительным прищуром, с каким минуту назад смотрел на отца. Взвешивал – отвечать или послать меня к чёрту.

– Отвечай, – я добавил жёсткости в голос. – Или я вызову охрану, и тебя выведут из больницы прямо сейчас. Без разговоров, без объяснений. Просто выведут и забудут.

Он фыркнул.

– Угрозы? Серьёзно? Я думал, великий Разумовский выше таких примитивных методов.

– Я не угрожаю. Я констатирую факт. У тебя есть две минуты, чтобы начать говорить. Время пошло.

Пауза.

Я видел, как работает его мозг – просчитывает варианты, оценивает риски. Потом что-то изменилось в его лице. Презрение никуда не делось, но к нему примешалось что-то другое. Горечь или желание наконец выговориться?

– Хочешь знать, зачем? – он оттолкнулся от стены и начал ходить по комнате. – Хочешь знать, почему я сбежал на край империи и взял чужое имя? Почему прятался пять лет? Почему приехал на твой дурацкий турнир в капюшоне, как какой-нибудь заговорщик из бульварного романа?

Он остановился напротив Шаповалова, который так и стоял посреди комнаты, не в силах пошевелиться.

– Спроси у него. Спроси у великого хирурга Шаповалова, гордости отечественной медицины, светила науки. Спроси, почему его старший сын предпочёл стать никем, лишь бы не оставаться его наследником.

Шаповалов открыл рот, но Грач не дал ему вставить ни слова.

– Всю свою жизнь, – голос его стал громче, жёстче, в нём прорезались нотки, которых раньше не было, – всю свою чёртову жизнь я был не личностью.

Он ткнул пальцем в сторону отца.

– Я был функцией. Продолжением. Живым памятником его достижениям. «Это мой сын, он пойдёт по моим стопам». «Это мой наследник, он продолжит династию». «Это моя кровь, мои гены, моё бессмертие в следующем поколении».

Грач развернулся ко мне, и я увидел в его глазах что-то, чего не ожидал. Не злость – боль. Старую, въевшуюся боль, которая никуда не делась за эти пять лет.

– Ты знаешь, каково это – когда любой твой успех объясняют генетикой? «Конечно, он талантливый – он же Шаповалов! Яблоко от яблони, кровь не водица». Ты можешь работать сутками, учиться до кровавых мозолей на мозгах, ставить диагнозы, которые не смог поставить никто другой – и всё равно услышишь: «Ну а что ты хотел? С такими-то генами!»

Он засмеялся. Коротким, злым смехом, от которого мне стало не по себе.

– А стоило ошибиться – один раз, всего один раз – и всё. Позор. Катастрофа. «Как ты мог так опозориться? Ты же Шаповалов! Что люди подумают? Что скажут коллеги? Как мне теперь смотреть в глаза декану?»

Он снова повернулся к отцу.

– Помнишь тот случай, отец? Третий курс, практика в клинике. Я пропустил аппендицит у ребёнка. Пропустил – потому что был уставший, потому что не выспался, потому что накануне готовился к твоему долбаному экзамену до четырёх утра. Ребёнка прооперировали, всё обошлось, никаких последствий. Но ты… ты смотрел на меня так, будто я убил его своими руками.

Шаповалов побледнел ещё больше – если это вообще было возможно.

– Игорь, я…

– «Я думал, ты лучше», – Грач передразнил его голос с пугающей точностью. – «Я думал, ты достоин нашей фамилии. Видимо, я ошибался». Дословно, отец. Я запомнил дословно. На всю жизнь запомнил.

Он отвернулся, провёл рукой по лицу.

– Я устал быть твоей тенью. Устал доказывать, что достоин носить твою драгоценную фамилию. Устал от того, что каждый мой шаг сравнивают с твоими шагами, каждое моё решение – с твоими решениями. Поэтому я уехал. На край света, в Владивосток. Туда, где никто не знает, кто такой Шаповалов. Где никто не спрашивает, чей я сын и какая у меня родословная.

Снова пауза.

– И знаешь что? – голос Грача стал тише, но от этого не менее горьким. – Там, на краю света, в маленькой портовой больнице, где не хватало врачей и лекарств, где приходилось работать с тем, что есть – там я наконец-то стал собой. Не «сыном хирурга». Не «наследником медицинской династии». Просто лекарем. Денисом Грачом, который чего-то стоит сам по себе.

Шаповалов молчал.

Стоял, опустив голову, сгорбив плечи, и молчал. Я видел, как дрожат его руки – мелкой, непрекращающейся дрожью. Видел, как он пытается подобрать слова и не может.

Наконец он заговорил. Тихо, почти шёпотом.

– Я был строг. Да. Признаю. Возможно, слишком строг.

Грач хмыкнул, но не перебил.

– Но я хотел для тебя лучшего. Хотел, чтобы ты стал великим врачом. Не просто хорошим – великим. Чтобы превзошёл меня. Чтобы твоё имя вписали в историю Гильдии. Разве это плохо? Разве плохо – хотеть лучшего для своего сына?

– Ты хотел лучшего для себя, – Грач отрезал холодно. – Для своего эго. Для своей репутации. Для строчки в некрологе: «Основатель медицинской династии Шаповаловых». Я был инструментом, способом продлить своё влияние ещё на одно поколение.

– Это неправда…

– Правда. И ты сам это знаешь.

Шаповалов поднял голову. Я увидел его глаза – красные, воспалённые, как будто он сдерживал слёзы. Но в них было что-то ещё. Отчаяние человека, который хватается за последнюю соломинку.

– А как же Мишка?

Грач замер. Буквально – замер на полушаге, как будто налетел на невидимую стену.

– Ты даже не спросил про младшего брата, – продолжал Шаповалов, и в его голосе появилась надежда. – Пять лет молчания. Ни одного письма, ни одного звонка. И ни слова о Мишке.

– Замолчи.

– Он чуть не умер, – Шаповалов не остановился. Видимо, почувствовал, что нащупал больное место, и давил на него. – Стекляшка. Мы с матерью не знали выживет он или…

– Замолчи!

Грач сорвался.

Я видел, как его лицо исказилось от ярости. Не холодной, расчётливой ярости, которую он демонстрировал раньше – горячей, слепой, детской ярости, которую он больше не мог контролировать. Руки сжались в кулаки, на скулах заходили желваки.

– Мишка, – он почти выплюнул это имя. – Ах да, Мишка. Михаил Игоревич Шаповалов-младший. Папина радость, мамина гордость. Поздний ребёнок, долгожданный, вымоленный у судьбы.

Он шагнул к отцу, и на секунду мне показалось, что сейчас произойдёт что-то страшное. Что он ударит его, или схватит за грудки, или… Я был готов это пресечь. Еще мгновение и я бы выкинул вперед руку, чтобы задержать его.

Но он остановился в шаге от Шаповалова. Стоял, тяжело дыша, глядя на отца сверху вниз.

– Знаешь, когда он родился, я только начинал понимать, кто я и чего хочу от жизни. И вдруг – бац! – новый ребёнок в семье. Новый наследник. Новая надежда.

Голос Грача стал тише, но от этого не менее ядовитым.

– И я вдруг стал не нужен. Зачем возиться со старым, испорченным черновиком, когда можно начать заново? Чистый лист, никаких ошибок, никаких разочарований. Вырастить нового сына – на этот раз правильно. Без тех промахов, которые допустили со мной.

– Это не так, – Шаповалов покачал головой. – Игорь, это совсем не так. Мы любили тебя. Любим до сих пор…

– Не ври мне!

Крик разнёсся по комнате, заставив вздрогнуть даже меня.

– Не смей мне врать! Я всё помню! Всё твоё внимание – Мишке. Все твои силы – Мишке. Все твои надежды – на Мишку. А я… я превратился в мебель. В предмет интерьера, который иногда замечают, а чаще – нет.

Пауза. Грач повернулся к отцу, и на его лице была кривая усмешка.

– Слышал, твой любимчик чуть не умер. Стекляшка, говоришь? Две недели в реанимации? – он склонил голову набок, как птица. – Надеюсь, ты лечил его лучше, чем любил меня.

Шаповалов пошатнулся.

Я успел подхватить его под руку, довести до кресла. Он рухнул на сиденье тяжело, как человек, у которого разом отказали все силы.

А я встал между Грачом и Шаповаловым.

Буквально – спиной к креслу, в котором сидел мой сломленный наставник, лицом к его сыну. Грач смотрел на меня с вызовом, всё ещё тяжело дыша после своей вспышки.

– Хватит, – сказал я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. – Ты закончил? Выплеснул всё, что копилось годами? Покрасовался своими травмами, показал всем, какой ты несчастный и непонятый?

Грач прищурился.

– Осторожнее, Разумовский. Ты не знаешь, через что я прошёл.

– Не знаю. И знать не хочу. У каждого свои демоны, и я не собираюсь разбираться в твоих семейных скелетах. Ты приехал сюда не для того, чтобы мстить отцу. Или не только для этого. Ты мог найти его в любое время – адрес не менялся, телефон тот же. Мог приехать устроить эту сцену дома, без свидетелей. Но ты выбрал турнир. Мой турнир. Зачем?

Молчание.

– Тебе нужна работа? – я продолжал давить. – Деньги? Признание? Место в команде?

Грач усмехнулся. Той самой кривой усмешкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.

– Работа? Деньги? – он покачал головой, как будто услышал глупую шутку. – Ты правда думаешь, Разумовский, что я проделал путь через всю империю, от Владивостока до Мурома, ради работы? Что я потратил последние сбережения на билеты и гостиницу, чтобы попросить у тебя место в штате?

– Тогда зачем?

– Ради победы.

Он сказал это просто, буднично. Как будто речь шла о чём-то очевидном, не требующем объяснений.

– Мне плевать на твою команду, Разумовский. Плевать на твой распрекрасный диагностический центр, о котором все уши прожужжали. Плевать на твои деньги и твоё покровительство. Мне нужна победа. Публичная, неоспоримая победа на твоём турнире.

Он сделал шаг ко мне.

– Я приехал, чтобы уничтожить твою репутацию. Репутацию «нового гения диагностики», «восходящей звезды», «надежды имперской медицины». Все эти газетные штампы, которыми тебя обвешали, как ёлку игрушками.

Он остановился в шаге от меня.

– Я хочу показать всей империи, что ты – просто раскрученный бренд. Талантливый, не спорю. Но не гений. Не единственный. Не лучший.

– А лучший – это ты?

– Да, Разумовский. Лучший – это я.

– Никакой скромности, – скрипнул у меня в голове Фырк. – Каков фрукт, а!

– Я хочу доказать отцу, – Грач бросил взгляд через моё плечо, туда, где сидел Шаповалов, – что стал лучшим диагностом империи. Без его помощи и его драгоценной фамилии. Сам, своими силами, вопреки всему.

– Ты много о себе думаешь, – сказал я.

– Я думаю о себе ровно столько, сколько заслуживаю, – Грач пожал плечами. – Я прошёл первый тур честнее всех. Сидел в углу, наблюдал, думал. И выдал отчёт, который был лучше, чем у любого из твоих финалистов.

– Это субъективная оценка.

– Нет, Разумовский. Это факт. Ты сам знаешь, что мой анализ был точнее, глубже, полнее. Твоя дисквалификация – это просто страх, Разумовский. Ты увидел сильного конкурента. Увидел человека, который может тебя победить. И испугался. Решил убрать его с дороги, пока не поздно.

– Ты сам исчез с турнира.

– Потому что мне нужно было время!

– Правила были объявлены заранее. Ты их знал.

– Плевать мне на твои правила!

Он почти выкрикнул это. Я видел, как дёргается жилка у него на виске, как напрягаются мышцы на шее.

– Медицина – это не армия, Разумовский! Это не место, где побеждает тот, кто лучше марширует и громче щёлкает каблуками! Побеждает тот, кто ставит правильный диагноз! Кто спасает жизни! А в этом – я лучше тебя!

Он стоял передо мной, тяжело дыша, с горящими глазами.

За моей спиной сломленный Шаповалов, который не произнёс ни слова за последние десять минут.

Грач приехал сюда мстить. Это очевидно. Приехал, чтобы растоптать отца, унизить его, заставить почувствовать ту боль, которую сам носил в себе годами. Приехал, чтобы доказать что-то – не мне, не миру, а одному-единственному человеку, который сидел сейчас в кресле за моей спиной.

Но чем дольше я слушал его, тем яснее видел другое.

За всей этой яростью, за презрением и жестокостью прятался ребёнок. Мальчик, который однажды понял, что больше не нужен. Что его место занял кто-то другой – младше, милее, удобнее. Мальчик, который ждал отца на своих соревнованиях и не дождался. Который считал дни до выпускного и праздновал его один, пока папа оперировал очередного пациента.

Недолюбленный ребёнок, который так и не вырос. Который спрятался под маской циника и гения, но внутри остался тем самым мальчиком – одиноким, обиженным, отчаянно желающим, чтобы его наконец заметили.

И это было… печально.

Я чувствовал на себе взгляд Шаповалова. Не видел его, но чувствовал. И это был не умоляющий взгляд человека, который хочет чуда. Это был взгляд отца, который смотрит на своего сына и всё равно любит его.

Любит, несмотря ни на что. Вопреки всему, что услышал сегодня.

– Ты спас жизнь сегодня, – сказал я, и мой голос прозвучал спокойнее, чем я ожидал. – И за это тебе спасибо. Искренне, без иронии. Если бы не ты, человек бы умер. Или получил необратимые повреждения мозга, что в некоторых случаях ещё хуже.

Грач чуть расслабился. Видимо, ждал другого начала – обвинений, угроз, криков.

– Но медицина – это система, – продолжил я. – Ты можешь сколько угодно презирать правила, протоколы, иерархию. Можешь считать себя гением, который выше всего этого. Но без системы начинается хаос. А хаос убивает.

– Система тоже убивает. Твой ученик чуть не убил человека, следуя протоколу.

– Мой ученик ошибся. Люди ошибаются. Для этого и существует система – чтобы ловить ошибки, исправлять их, не давать им превращаться в трагедии.

Я сделал шаг вперёд. Грач открыл рот, чтобы возразить, но я не дал ему.

– Ты нарушил регламент турнира. Исчез без предупреждения. Вернулся, когда захотел. Провёл реанимацию без допуска, без лицензии, без разрешения. Сломал пациенту челюсть, возможно – повредил гортань. И теперь стоишь здесь и требуешь, чтобы я признал тебя гением?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Я ждал взрыва – криков, угроз, может быть, даже попытки броситься на меня с кулаками.

Но Грач не взорвался. Наоборот – на его лице появилась улыбка. Странная, кривая улыбка человека, который знает что-то, чего не знаю я.

– Нет, – хищно улыбнулся он. – От тебя мне признание не нужно. Меня признают другие. И тогда….

Он отступил на шаг.

– И тогда все увидят, кто здесь настоящий мастер. Даже без твоего дурацкого балагана.

Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла в рамах.

Барон фон Штальберг медленно выдохнул, нарушая тишину. Я обернулся к нему. Он просочился незаметно обратно, когда Шаповалов с Грачом спорили.

Барон сидел у мониторов, откинувшись в кресле, и его лицо было задумчивым. Не испуганным, не возмущённым – именно задумчивым. Как будто он только что посмотрел интересный представление и теперь обдумывал увиденное.

– М-да, – он покачал головой. – Вот это вы выдали, господа. Семейная драма в прямом эфире.

– Сейчас не время для шуток, барон.

– А я не шучу.

Он поднялся с кресла медленно, с достоинством и подошёл к двери. Остановился, задумчиво глядя в коридор, куда минуту назад ушёл Грач.

– И что мы теперь будем делать с этим Грачом?

Глава 13

Единственными звуками были гудение серверов в углу – монотонное, равнодушное ко всему происходящему – и хриплое, надсадное дыхание Шаповалова.

Я одним взглядом показал барону, что обсудим это позже и посмотрел на своего наставника.

Он сидел в кресле так, будто из него разом вынули все кости. Сгорбился, уронил руки на колени, голова опущена. Ещё час назад это был Игорь Степанович Шаповалов – легенда хирургии. Человек, перед которым трепетали ординаторы и которого уважали даже те, кто его ненавидел.

А сейчас передо мной был старик. Раздавленный, опустошённый. Постаревший лет на двадцать за один вечер.

Его руки лежали на коленях ладонями вверх. Пальцы мелко дрожали. Я видел, как он пытается справиться с этой дрожью, как сжимает кулаки – но дрожь не унималась.

Внутри шевельнулась жалость. Захотелось подойти, положить руку на плечо, сказать что-то утешительное. «Всё наладится, Игорь Степанович». «Он одумается, просто нужно время». «Время лечит любые раны».

Банальности. Пустые слова, которые ничего не значат и никому не помогают.

Я задавил это желание. Буквально представил, как беру эту жалость и запихиваю куда-то глубоко внутрь, туда, где она не будет мешать.

Жалость сейчас была бы унизительной. Хуже, чем молчание. Шаповалов – сильный человек. Был сильным человеком. И последнее, что ему нужно – это чтобы на него смотрели с сочувствием, как на больного или умирающего.

Ему нужно другое – чтобы кто-то взял ситуацию под контроль. Чтобы кто-то принял решения, которые он сам принять не может. И сказал ему, что делать дальше – потому что сам он сейчас не способен думать.

Эмоции – роскошь, которую я не могу себе позволить. Пока остальные играют в драму, кто-то должен держать конструкцию, чтобы она не рухнула. И если не я – то кто?

Я подошёл к креслу и присел на корточки, чтобы оказаться на уровне его глаз. Поза неудобная, колени упирались в жёсткий пол, но мне было важно не нависать над ним. Не давить. Просто – быть рядом.

– Игорь Степанович.

Он не отреагировал. Продолжал смотреть в пол, на свои дрожащие руки.

– Игорь Степанович, посмотрите на меня.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом он медленно, как во сне, поднял голову. Взгляд был пустым, расфокусированным. Он смотрел на меня, но не видел – или видел что-то другое, что-то, что было у него внутри.

– Илья… – голос был хриплым, надтреснутым, совсем не похожим на тот уверенный баритон, которым он читал лекции и отдавал распоряжения. – Я должен… Мне нужно пойти за ним. Поговорить. Объяснить…

– Нет.

Одно слово. Короткое и жёсткое.

Он вздрогнул, и в его глазах появилось что-то похожее на осмысленность.

– Но я…

– Прямо сейчас вы сыну не поможете.

Он вздрогнул снова – сильнее, заметнее. Слово «сын» ударило по нему как электрический разряд.

– Послушайте меня, Игорь Степанович, – я говорил ровно, спокойно, как говорят с пациентом в шоке. – Он злится. Он приехал сюда, чтобы злиться. Копил эту злость пять лет – может, дольше. И сейчас, в эту минуту, он не способен слышать ничего, кроме собственной обиды.

Шаповалов открыл рот, чтобы возразить. Я поднял руку, останавливая его.

– Любой разговор сейчас только усугубит ситуацию. Вы скажете что-то – из лучших побуждений, от чистого сердца – а он услышит совсем другое. Услышит то, что хочет услышать. И пропасть между вами станет ещё глубже.

– Но что же мне делать? – в его голосе было отчаяние. – Я не могу просто… сидеть и ждать. Столько лет я ждал. Не знал, жив он или мёртв. А теперь он здесь, в этом же городе, и я должен…

– Вы должны пойти к семье.

Он замолчал, глядя на меня непонимающе. Я положил руку ему на плечо. Крепко, по-мужски.

– Идите к ним, Игорь Степанович. Посидите с Алёной, подержите её за руку. Поговорите с Мишкой о чём-нибудь простом – о погоде, о книгах, о том, что он будет делать, когда выпишется. Пусть они станут вашей терапией сегодня. Пусть их любовь согреет вас – вместо холода, который вы получили от старшего сына.

Пауза.

– А с этим… – я кивнул в сторону двери, за которой исчез Грач, – разберёмся позже. Когда все остынут и пройдёт первая волна. Сейчас он не готов слушать. Но те, кто ждёт вас в больнице – они готовы любить. Идите к ним.

Шаповалов смотрел на меня долго, молча. Я видел, как в его глазах идёт борьба. Отцовский инстинкт кричал: «Беги за ним! Догони! Объясни!» А разум – тот самый острый, аналитический разум, который сделал его отличным хирургом – понимал, что я прав.

Потом что-то дрогнуло в его лице. Напряжение отпустило. Плечи, которые были подняты к ушам, медленно опустились.

– Ты прав, – сказал он тихо. – Как всегда прав. Проклятье, Илья, когда ты успел стать таким…

Я не ответил. Просто подал ему руку, помогая встать.

Он поднялся тяжело, как старик. Постоял секунду, держась за мою руку, словно боялся упасть. Потом выпрямился, расправил плечи. Это было усилие – я видел, чего ему стоило принять вертикальное положение и изобразить подобие достоинства.

– Илья… – он остановился у двери, обернулся. – Спасибо. За всё. За то, что говоришь прямо. И не утешаешь меня как… как инвалида какого-то.

– Не за что, Игорь Степанович.

– И… – он замялся. – Присмотри за ним. Если сможешь. Я знаю, он сложный. Знаю, что наговорил тебе гадостей. Но он не плохой. Правда, не плохой. Просто… сломанный. Я сломал его. Своими руками, своим… – он не договорил, махнул рукой.

– Просто недолюбленный, – закончил я за него. – Я понимаю, Игорь Степанович. Идите. И постарайтесь отвлечься, хорошо? Вы нужны больнице и своим пациентами. Операции сами себя не сделают.

Он кивнул. Открыл дверь. Остановился на пороге.

– Он талантлив, – сказал вдруг. – Я серьёзно, Илья. Я видел много одарённых людей за свою жизнь, но Игорь… Денис… – он поправился с видимым усилием, – он особенный. Если бы я мог… если бы мы могли…

– Идите, – мягко повторил я. – Завтра поговорим.

Дверь закрылась за ним.

Я остался один в мониторной. На экранах мелькали картинки из палат – турнир продолжался, несмотря ни на что. Участники работали, пациенты ждали диагнозов. Жизнь шла своим чередом.

– Двуногий, – голос Фырка был непривычно серьёзным. – Ты хорошо с ним поговорил. Жёстко, но правильно. Он бы сейчас наломал дров.

– Спасибо, Фырк.

– И что теперь? Какой план?

– План? У меня тридцать участников в разгаре второго этапа. Пресса, которая рыщет по коридорам в поисках скандалов. Актёр с эпилепсией в реанимации. И гений-психопат, который обещал стать моим персональным кошмаром.

– Звучит весело.

– Не то слово.

Я направился к двери. Нужно было вернуться к работе. Но мысли о Граче не отпускали. Он не просто обиженный сын, устроивший истерику. За всей этой яростью, за презрением и жестокостью скрывалось что-то ещё.

Я видел, как он останавливал кровотечение в мозгу. Видел холодное свечение, которое исходило от его рук – не тёплое, золотистое, как у обычных целителей, а какое-то… другое. Синеватое. Мертвенное.

Искра Грача была больной. Или изменённой. Или проклятой – если верить в такие вещи. Это не свойственно лекарям. Наша магия – живая, тёплая, несущая исцеление. А то, что я почувствовал от Грача, было чем-то противоположным. Как будто он лечил не жизнью, а… чем-то другим.

Нужно будет разобраться. Понять, что с ним произошло. Что превратило талантливого молодого врача в это… это существо с потухшими глазами и ледяной магией.

Но это – позже. Сейчас – турнир.

Кивнув барону и получив в ответ одобрение взмахом руки, я вышел в коридор и направился к палатам.

* * *

Рогожин листал результаты уже сорок минут.

Семён стоял у стены, наблюдая за тем, как столичный сноб перебирает бумаги с нарастающим раздражением. Стопка результатов на тумбочке рядом с кроватью росла – анализы крови, снимки, заключения специалистов. Всё, что Рогожин назначил в первые часы работы с пациентом, уже вернулось из лаборатории.

И ничего не показало.

– МРТ головного мозга – норма, – Рогожин бросил снимок на кровать. – МРТ позвоночника – возрастные изменения, ничего критичного. КТ грудной клетки – чисто. Токсикологическая панель – следовые количества, в пределах допустимого для работника химпроизводства.

Он расхаживал по палате, заложив руки за спину, как генерал, чья армия только что проиграла сражение. Каждый шаг был резким, раздражённым. Театральность никуда не делась, но теперь в ней сквозило разочарование.

– Генетика – никаких маркеров предрасположенности. Анализ на тяжёлые металлы – норма. Спинномозговая жидкость – без патологии.

Он швырнул последний листок на стопку.

– Чёрт знает что. Все исследования чистые, а пациент еле руки разгибает.

Михаил Степанович сидел на кровати и смотрел на всё это с тоской человека, который уже сто раз проходил через подобное. Его лицо было серым, усталым. Под глазами залегли тёмные круги. Руки, лежавшие на коленях, были слегка скрючены – суставы не позволяли полностью разогнуть пальцы.

– Я же говорил, господин лекарь, – он попытался вставить слово, – это после завода началось. Может, если бы вы…

– Анамнез записан, – отмахнулся Рогожин, даже не повернув головы. – Токсикология чистая. Значит, дело не в заводе. Нужно копать глубже. Назначим повторную панель, расширенную генетику, консультацию ревматолога для проформы… Объективные данные важнее субъективных ощущений. Пациент всегда думает, что знает причину своей болезни. Обычно он ошибается.

Семён стиснул зубы.

Он уже час слушал эту чушь. Час смотрел, как Рогожин игнорирует очевидное, как он громоздит назначение на назначение, превращая простой случай в монстра из ста анализов и десяти консультаций.

А ведь ответ лежал на поверхности. Нужно было только слушать.

– Может, всё-таки выслушаем пациента подробнее? – Семён не выдержал. – Он говорил про работу на химзаводе, про отсутствие защиты, про то, что симптомы начались именно после…

– Величко, – Рогожин обернулся с выражением снисходительного терпения. Так смотрят на ребёнка, который задал глупый вопрос. – Я понимаю, что в провинции вас учили слушать бабушкины сказки и ставить диагнозы по запаху. Народная медицина, травки-муравки, «а вот моя соседка говорила». Очень мило, очень душевно.

Он скрестил руки на груди.

– Но в столице, в настоящих медицинских учреждениях, мы используем доказательную медицину. Объективные данные. Аппаратные исследования. Лабораторные показатели. То, что можно измерить, взвесить, сфотографировать.

– Доказательная медицина начинается с анамнеза, – возразил Семён. Голос звучал ровнее, чем он себя чувствовал. – С истории болезни и того, что рассказывает пациент.

– Анамнез – это субъективная информация, – Рогожин поморщился, как от кислого. – Пациент может врать. Преувеличивать. Фантазировать. Путать причину и следствие. А МРТ не врёт никогда. КТ не преувеличивает. Анализ крови не фантазирует.

Семён стиснул планшет так, что заболели пальцы.

Спорить было бесполезно. Рогожин из тех людей, которые слышат только собственный голос. Для него существовало только одно мнение – его собственное. Всё остальное – «провинциальные методы», «бабушкины сказки», «отсталость».

«Ладно. Не хочешь слушать – не надо. Я просто докажу, что ты ошибаешься. Молча. Фактами.»

Результат анализа, который он заказал час назад, должен был уже прийти. Если он прав – если его догадка верна…

Дверь палаты открылась.Семён обернулся – и замер. В дверях стоял Илья.

Он выглядел уставшим. Тени под глазами, напряжённая линия плеч, чуть осунувшееся лицо. Но взгляд был прежним – острым, внимательным, не упускающим ничего.

Илья не сказал ни слова. Просто вошёл, прислонился к стене справа от двери и скрестил руки на груди. Его глаза скользнули по палате – по Рогожину, застывшему посреди комнаты, по Семёну с планшетом, по пациенту на кровати.

И остановились. Он молчал. Просто стоял и смотрел.

Рогожин осёкся на полуслове. Его самоуверенность, которая только что заполняла всю палату, вдруг съёжилась, как проколотый воздушный шар. Он нервно кашлянул, поправил и без того идеально сидящий халат.

– Мастер Разумовский! – голос стал на октаву выше, а на лице расплылась улыбка – неестественная, натянутая. – Какая честь! Мы как раз заканчиваем первичный осмотр. Я уверен, что мы на правильном пути. Комплексное обследование позволит исключить все возможные…