Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

И в ту же секунду все «пациенты» – все тридцать человек – начали трястись.

Не конвульсии, не судороги. Просто тремор. Неконтролируемая дрожь левой руки, как при болезни Паркинсона. У всех. Одновременно. Как по команде.

– Что за чёрт⁈ – Артём отшатнулся от ближайшего «пациента». – Что происходит⁈

По залу прокатилась волна паники. Люди кричали, метались, пытались понять, что случилось. Команды, которые только что работали слаженно, рассыпались в хаос.

– Новый симптом! – кричал кто-то. – Мы всё пропустили!

– Это конец! – вторил другой голос. – Болезнь мутировала!

– Нужно начинать сначала! Все наши теории – мусор!

Семён стоял неподвижно, глядя на трясущуюся руку ближайшей «пациентки».

Что-то было не так. Что-то не складывалось.

Тремор левой руки. У всех. Одновременно. У тридцати человек с тремя разными заболеваниями.

Это невозможно.

Просто невозможно, чтобы три разные болезни в один и тот же момент дали один и тот же изолированный симптом. Болезни так не работают. Биология так не работает. Это…

«Это не медицина», – понял он вдруг. – «Это театр».

Ловушка. Илья проверял их. Проверял не знания – способность думать критически. Способность отличать реальные данные от «шума».

– Игнорируем! – Семён повысил голос, перекрывая крики. – Этот симптом – фальшивка!

Артём и Марина уставились на него.

– Что⁈

– Подумайте! – Семён указал на трясущихся «пациентов». – Три разные болезни. Три разных механизма. И вдруг – у всех одинаковый симптом? В одну и ту же секунду? Это статистически невозможно!

– Но они же трясутся! – Артём был бледен. – Мы это видим!

– Мы видим то, что нам показывают. – Семён вспомнил слова Ильи про «шум» и «тишину». – Это стресс-тест. Илья хочет посмотреть, кто из нас поддастся панике, а кто сохранит голову. Продолжаем работать по первоначальным данным. Тремор – игнорируем.

Он оглянулся по сторонам.

Большинство команд бросили свои дела и метались между «пациентами», пытаясь понять, что происходит. Их теории рушились на глазах.

Но не все.

Зиновьева стояла у своей «доски», даже не повернув головы в сторону трясущихся «пациентов». Она продолжала что-то записывать, игнорируя хаос вокруг.

Майор Тарасов прошёл мимо ближайшего «пациента» с трясущейся рукой, не удостоив его и взглядом. Его лицо было каменным, сосредоточенным.

И старик Коровин – тот самый, что всё время стоял в углу – лишь усмехнулся в усы и сделал очередную пометку в блокноте.

Они тоже все поняли.

Семён почувствовал странную смесь облегчения и азарта. Он был на правильном пути. Не поддался ловушке. Он…

Резкий, долгий сигнал прервал его мысли.

Голос Ильи – живой, не записанный – разнёсся по залу:

– Время вышло. Всем сдать отчёты в течение пятнадцати минут.

Семён посмотрел на свои записи. На три группы болезней. На выводы, которые они успели сделать.

Достаточно ли этого? Хватит ли?

Он не знал. Но собирался узнать.

* * *

Отчёты лежали на столе – толстая стопка бумаг, планшетов. Девяносто пять работ, которые нужно было прочитать, оценить, сравнить.

Я взял первый отчёт и начал читать.

Тарасов. Чёткий, структурированный доклад – как военный рапорт. Сортировка пациентов по тяжести. Распределение ресурсов. Организация карантинных зон. Всё правильно, всё грамотно. И ни слова о диагнозах.

Отложил в сторону. «Хорош, но не то».

Следующий. Кто-то из молодых столичных лекарей – судя по почерку, писал в панике. Путаные рассуждения, перечёркнутые строчки, три разные теории, каждая из которых противоречила предыдущей. В конце – жирным шрифтом: «ВСЁ ЭТО – КАКОЙ-ТО БРЕД, Я ТРЕБУЮ ОБЪЯСНЕНИЙ».

Отложил в мусор.

Следующий. Следующий. Следующий.

Кобрук сидела рядом, просматривая свою стопку.

– Зиновьева – молодец, – сказала она, поднимая один из отчётов. – Системная, умная. Сразу раскусила ключ к загадке. Три разные болезни, три разных механизма. Даже предложила вероятные диагнозы – и два из трёх угадала.

– Кто ещё? – спросил я, не отрываясь от чтения.

– Коровин, – она показала потрёпанный блокнот. – Никаких диагнозов, только наблюдения. Но какие наблюдения! Он заметил, что «пациенты» группируются по три типа задолго до того, как это поняли другие. Чистое чутьё.

Шаповалов оторвался от своей стопки.

– А Величко-то твой, смотри! – он помахал листом бумаги. – Раскусил твою ловушку с тремором! Написал чёрным по белому: «Симптом искусственный, не связан с основными заболеваниями, является стресс-фактором для проверки критического мышления. Игнорировать». Молодец парень! Растёт!

Я позволил себе улыбку. Семён справился. Не блестяще, не гениально – но справился. Это уже что-то.

Шаповалов отложил другой отчёт, и его лицо стало грустным.

– Лесков, – он покачал головой. – Жаль парня. Весь отчёт – о его «пациентке». О её страхах, о её детстве, о том, как он помог ей преодолеть панику. Ни слова о других больных. Ни слова о диагнозах.

Я кивнул. Как и ожидалось.

Но мои руки искали в стопке другой отчёт. Тот, который я ждал с начала.

Где же… Где отчёт парня в капюшоне?

Я перебирал бумаги, откладывая одну за другой. Нет. Нет. Не то. Не то…

И наконец – нашёл.

Это был не отчёт.

Один-единственный лист бумаги. Чистый, без помарок, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком.

В центре листа – схема. Зал, вид сверху. Кровати «пациентов», обозначенные точками. Стрелки движения – кто куда перемещался, кто с кем контактировал. И три круга разных цветов, объединяющие «пациентов» в группы.

Рядом с каждым кругом – фамилия. «Нулевой пациент» каждой группы. Тот, с кого началось «заражение».

И рядом с каждой фамилией – диагноз.

Группа А: Столбняк (Clostridium tetani, вероятный источник – контаминированная рана). Группа Б: Токсическое поражение печени (предположительно, отравление бледной поганкой). Группа В: Системный васкулит (вероятно, ANCA-ассоциированный).

Три из трёх. Все три диагноза – верные.

Он разгадал мою задумку. Я хотел, чтобы они поняли, что имеют дело не с одной эпидемией, а с тремя разными болезнями. В условиях хаоса, паники, ограниченного времени и информации.

Да, это дьявольски сложно, но это реальность.

В реальной практике никто не скажет им: «У вас три болезни, разберитесь». Они должны научиться видеть это сами. Различать похожее. Находить закономерности там, где, казалось бы, только хаос.

Я прищурился проведя взглядом до конца листа. И это было ещё не всё.

Внизу листа, под жирной чертой, была приписка:

«Дополнительный симптом (тремор левой руки), введённый на 3:07:22 – искусственно симулированный. В общую клиническую картину не входит. Является стресс-фактором для проверки участников на способность к критическому мышлению. Рекомендация: игнорировать».

Я уставился на эти строчки.

Он знал. Этот человек в капюшоне не просто решил все три загадки. Он разгадал саму суть теста. Его скрытую механику. Его цели.

Он понял, что тремор – ловушка. Понял, зачем я его ввёл. Понял, что нужно игнорировать.

И записал это – холодно, спокойно, без тени сомнения.

Как будто это было очевидно. Как будто любой на его месте сделал бы то же самое.

Но никто не сделал. Никто, кроме него.

Я перевернул лист, ища имя автора.

– Двуногий, – голос Фырка был изумлённым и даже немного испуганным. – Ого. Ого-го-го. А этот… он, кажется, не в твои игрушки играет. Он, кажется, играет в свои. И правила у него свои.

Фырк нашел фамилию раньше меня. В правом нижнем углу было нацарапано…

Глава 6

Раздражение медленно закипало где-то в районе солнечного сплетения.

Денис Грач.

Тот самый Денис Грач, который дважды отказался от моего приглашения. Который писал вежливые письма про «семейные обстоятельства» и «невозможность покинуть Владивосток».

Который заставил меня предложить оплатить все расходы на дорогу и проживание. И всё равно отказался.

А теперь он здесь. В капюшоне, скрывающем лицо.

Какого чёрта?

Я снова посмотрел на схему.

Он не просто разгадал ловушку. Он засёк время, когда она была активирована. С точностью до секунды. Кто вообще так делает?

Вскрыл мою методику, как консервную банку. Проанализировал цели теста, понял его механику, предугадал мои действия.

Это было… неприятно. Очень неприятно.

Как будто кто-то подглядывал за тобой в замочную скважину всё время, пока ты думал, что один в комнате. И твои мысли – не твои.

– Ты злишься, – голос Фырка был осторожным. – Я вижу, как у тебя желваки ходят. Это… странно. Обычно ты радуешься, когда находишь таланты. Прыгаешь до потолка, образно выражаясь.

– Я не злюсь. Я… насторожен.

– Это одно и то же, только звучит благороднее. Как «стратегическое отступление» вместо «бегство».

– Нет, не одно и то же. Злость – это эмоция. Слепая, иррациональная, бесполезная. Настороженность – это инстинкт, который спасал наших предков от саблезубых тигров и ядовитых змей. И мой инстинкт сейчас кричит что с этим Грачом что-то не так.

Если он такой гений – зачем маскарад? Зачем ложь про «семейные обстоятельства»? Зачем капюшон, скрывающий лицо, будто он преступник в розыске или жертва какого-нибудь скандала? Зачем три часа неподвижности в углу, когда все остальные метались по залу, опрашивали пациентов, собирали данные?

Люди прячутся по одной из двух причин. Либо им есть что скрывать – какую-то тайну, которая разрушит их репутацию или карьеру. Либо они играют в какую-то игру – манипулируют, плетут интриги, преследуют цели, о которых никто не догадывается.

В обоих случаях – это повод для беспокойства.

Я ненавижу манипуляторов. Всегда ненавидел. В медицине нет места для таких игр. Здесь на кону – жизни. Реальные человеческие жизни, а не фишки в казино.

– Илья? – голос Шаповалова вырвал меня из размышлений. – Ты в порядке? Стоишь над этим листком уже минуты три, не мигая. Как будто призрака увидел. Или счёт за коммунальные услуги.

Я поднял голову. Шаповалов, Кобрук и барон стояли полукругом, глядя на меня с разной степенью любопытства.

– Это отчёт того, в капюшоне, – сказал я, протягивая им лист. – Взгляните сами.

Они склонились над схемой.

– Мать честная, – Шаповалов присвистнул, и в его голосе было что-то похожее на благоговение. – Он всё разложил. Все три болезни. Нулевые пациенты. Механизм распространения. И даже твою ловушку с тремором раскусил. Илья, это… это впечатляет.

– Впечатляет – не то слово, – Кобрук покачала головой. – Это пугает. Посмотрите на точность. Он засёк время активации тремора до секунды. Кто так делает? Робот?

– Или очень, очень внимательный человек, – барон забрал лист и поднёс ближе к глазам. – Кто это? Грач… Денис Грач. Из Владивостока? Тот самый, о котором вы упоминали?

– Тот самый, – я кивнул, забирая лист обратно. – Который дважды отказывался приехать. Писал про деньги, про семью, про невозможность покинуть город.

– Но он здесь, – Шаповалов нахмурился. – Как так? Передумал в последний момент?

– Или изначально собирался приехать, – Кобрук посмотрела на меня. – А отказы были… частью игры?

Вот именно. Частью игры. Проверкой – насколько далеко я готов зайти, чтобы его заполучить.

– Вот это, – я сложил лист и убрал в карман, – я и собираюсь выяснить. Рано или поздно.

– А вот теперь совсем другое дело, – Фырк хихикнул. – У тебя сейчас лицо охотника, который наконец нашёл достойную добычу. Это немного пугает.

– Я такой какой я есть, Фырк.

– Нет, серьёзно. Ты злишься на него, но при этом восхищаешься. Это забавное сочетание.

Я оставил его фразу без ответа.

Через полчаса главная аудитория Диагностического центра гудела, как растревоженный улей.

Девяносто пять человек сидели на своих местах, вцепившись в подлокотники кресел. Три часа симуляции выжали из них все соки, выкрутили нервы, как мокрое бельё. Некоторые выглядели так, будто не спали неделю.

И все они смотрели на пустую сцену. Ждали.

Я стоял за кулисами, собираясь с мыслями. Через несколько минут мне предстояло выйти туда и объяснить – почему одни прошли, а другие нет.

Это было сложнее, чем ставить диагнозы. Диагнозы – это логика, факты, данные. Их можно объяснить или доказать. Ну или на крайний случай продемонстрировать.

А вот убедить человека, что он недостаточно хорош для твоей команды – при этом не унизив его, не сломав, не превратив в врага на всю жизнь – это искусство.

Тёмное, неблагодарное искусство, которому меня никто не учил.

– Ты нервничаешь? – Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных, и его хвост нервно подёргивался.

– Нет. Я готовлюсь.

– Это одно и то же. Когда человек говорит «я готовлюсь» с таким лицом – он нервничает. Это базовая психология, двуногий.

– Мне нужна концентрация, а не твои комментарии, – строго сказал я.

– Мои комментарии – единственное, что поддерживает твоё психическое здоровье. Без меня ты давно бы свихнулся от собственной серьёзности. В этом я был с ним согласен.

Барон уже вышел на сцену.

Он стоял у трибуны с видом человека, который сейчас объявит победителей Олимпийских игр или, как минимум, результаты президентских выборов.

Я вздохнул и вышел следом.

При моём появлении гул в зале стих мгновенно, как будто кто-то нажал кнопку «выключить звук». Девяносто пять пар глаз уставились на меня – с надеждой, со страхом, с ожиданием, с затаённой злостью тех, кто уже понял, что не прошёл.

Я чувствовал их взгляды на своей коже – физически, как прикосновения. Это было… неуютно. Я никогда не любил быть в центре внимания.

В прошлой жизни избегал этого всеми силами – конференции, доклады, публичные выступления казались мне пыткой хуже зубной боли. Но здесь, в этом мире, у меня не было выбора.

Я построил этот турнир. Я собрал этих людей. Я несу за них ответственность.

– Коллеги, – начал я, подходя к трибуне и кладя руки на её гладкую деревянную поверхность. – Прежде чем будут объявлены результаты, я хочу объяснить, что именно мы оценивали. Это важно – не только для тех, кто прошёл, но и для тех, кто не прошёл. Особенно для тех, кто не прошёл.

Тишина. Напряжённая. Можно было услышать, как муха пролетит. Если бы тут были мухи.

– Целью этого этапа была не постановка диагноза, – продолжил я, обводя взглядом зал. – Я знаю, многие из вас думали именно так. Решить задачу, найти ответ, угадать болезнь, написать красивый отчёт с латинскими терминами. Но нет. Диагнозы можно выучить – для этого существуют учебники, справочники или базы данных. Симптомы можно запомнить – любой студент третьего курса способен перечислить признаки менингита или холецистита. Алгоритмы можно зазубрить – они висят на стенах каждой ординаторской.

Я сделал паузу, давая словам впитаться в сознание слушателей.

– Целью было проверить вашу способность мыслить в хаосе. Отличать важное от второстепенного. Данные от «шума». Сигнал от помех. Реальность от иллюзии.

Несколько человек в первых рядах закивали – видимо, те, кто понял это в процессе. Другие нахмурились, пытаясь осмыслить услышанное. Третьи смотрели на меня с нескрываемым скептицизмом – «ещё один теоретик, который учит нас жить».

– Я хотел увидеть не тех, кто знает учебник, – продолжил я, повышая голос. – Таких – миллионы. Они заканчивают институты каждый год, получают дипломы, идут работать в больницы и поликлиники. И большинство из них – хорошие лекари. Добросовестные, знающие, старательные. Но не выдающиеся. Не те, кто способен написать свой собственный учебник, когда старый бесполезен. Не те, кто увидит то, чего не видел никто до них.

Я обвёл взглядом зал, задерживаясь на отдельных лицах.

– Многие из вас поддались панике в первые минуты. Свет погас, завыла сирена, голос из динамиков объявил об эпидемии – и вы запаниковали. Кричали, метались, пытались выломать двери, плакали в углах. Это нормально. Паника – естественная реакция на стресс. Эволюция вбила её в нас миллионами лет – бей или беги, сражайся или прячься.

Несколько человек опустили глаза, явно узнав себя в этом описании.

– Но лучшие лекари умеют преодолевать её. Умеют отключать древние инстинкты и включать мозг. Умеют думать, когда вокруг – хаос. У них есть способность видеть картину целиком, когда все остальные видят только детали. Они умеют оставаться людьми, когда всё вокруг призывает их стать животными.

Я замолчал на мгновение, собираясь с мыслями для следующей части.

– И ещё. Многие из вас заметили… странный симптом. Тремор левой руки, который появился у всех пациентов одновременно, примерно через три часа после начала симуляции. Все тридцать человек вдруг начали трястись, как по команде.

По залу прокатился шёпот. Многие закивали – да, заметили, да, пытались понять.

– Знаете, сколько человек из девяноста пяти поняли, что это – ловушка?

Тишина.

– Одиннадцать. Одиннадцать человек из девяноста пяти догадались, что три разные болезни не могут дать один и тот же симптом в одну и ту же секунду. Что это статистически невозможно. Что законы биологии не работают по расписанию. Остальные восемьдесят четыре бросились «лечить» несуществующую проблему, полностью забыв всё, что узнали до этого. Три часа работы – насмарку. Потому что не смогли остановиться и подумать.

Я видел, как некоторые лица побледнели от осознания. Как люди переглядывались, шепча: «Я же говорил!» или «Как я мог не заметить?». Горечь понимания медленно растекалась по залу.

– Это и есть главный урок сегодняшнего дня, – продолжил я тише, почти мягко. – Критическое мышление. Способность сомневаться в том, что видишь. Задавать вопрос: «А это вообще реально? А это вообще возможно? А не пытается ли кто-то меня обмануть?» Без этого навыка вы будете лечить призраков всю свою карьеру. Тратить время, силы, ресурсы на проблемы, которых не существует. Пока настоящие болезни. Тихие и незаметные. Не кричащие о себе. Убивают ваших пациентов.

Я выдержал долгую паузу, давая словам осесть в головах.

– А теперь, – я кивнул барону, отступая от трибуны, – барон фон Штальберг, как глава оргкомитета турнира, огласит список тех, кто остаётся с нами, и подведёт итоги первого этапа.

Барон вышел вперёд, держа в руках папку с позолоченным тиснением. Его движения были отточенными, уверенными – движениями человека, который привык выступать перед толпой, привык, что его слушают, привык командовать.

Он занял место у трибуны и обвёл зал властным взглядом. Медленно, тяжело, задерживаясь на отдельных лицах. В этот момент он был не просто спонсором, не просто бизнесменом. Он был аристократом. Человеком, чьи предки веками решали судьбы людей одним росчерком пера.

– Итак, дамы и господа! – его голос гремел на весь зал с характерными аристократическими интонациями. – Настал момент истины! Сейчас я оглашу имена тридцати человек, которые прошли в следующий этап нашего Диагностического турнира!

Он раскрыл папку и начал читать.

– Александра Викторовна Зиновьева!

Зиновьева сдержанно кивнула.

– Захар Петрович Коровин!

Старик усмехнулся в усы.

Имена сыпались одно за другим. Я стоял чуть в стороне, наблюдая за реакциями – кто вскакивает от радости, кто принимает новость с каменным лицом, кто украдкой вытирает слёзы облегчения.

– Глеб Александрович Тарасов! Елена Николаевна Ордынская! Семён Игоревич Величко!

Семён вскочил с места, не веря своему счастью. Его лицо сияло, как начищенный самовар.

Барон продолжал читать, и с каждым именем атмосфера в зале менялась. Те, чьи имена прозвучали, расслаблялись. Те, чьи – нет, напрягались всё больше.

И вдруг барон остановился.

Он поднял голову от списка и обвёл зал взглядом. Пауза затягивалась – намеренно, театрально.

– Прежде чем продолжить, – произнёс он, – я хочу отдельно отметить работу одного из участников. Мастер Павел Лесков, встаньте, пожалуйста.

Лесков поднялся – медленно, неуверенно. Его лицо, бледное после трёх часов испытания, вдруг просияло надеждой. Он думал, что его выделяют для похвалы. Что его работа была замечена и оценена по достоинству.

Барон посмотрел на него – прямо, без улыбки, но и без злости.

– Мастер Лесков, – его голос был уважительным, но твёрдым, как гранит. – Вы проявили невероятное сочувствие и человечность. За три часа симуляции вы провели всё время с одной пациенткой, которая переживала тяжелейшую паническую атаку. Вы успокоили её, разговорили, добились прорыва. Вы – образец того, каким должен быть лекарь у постели больного. Вы спасли одну душу.

Лесков улыбнулся робко и благодарно.

– Но, – барон сделал паузу, и улыбка на лице Лескова начала медленно угасать, – пока вы спасали эту душу, вы проигнорировали катастрофу вокруг вас. Катастрофу, в которой «погибли» тридцать человек. Они лежали в соседних палатах, звали на помощь, а вы не услышали. Не заметили. Не сочли нужным оторваться.

Лицо Лескова стало серым.

– Этот турнир ищет не просто хороших лекарей, – продолжал барон, и в его голосе не было злорадства, только констатация факта. – Империя полна хороших лекарей. Турнир ищет кризис-менеджеров. Людей, способных управлять хаосом, принимать решения под давлением, видеть картину целиком, когда всё вокруг рушится.

Он выдержал паузу.

– К сожалению, вы не прошли.

Лесков стоял неподвижно, как человек, которому только что сообщили о смерти близкого.

– Но, – барон чуть смягчил тон, – я лично прослежу, чтобы ваша преданность пациенту, ваша человечность и сочувствие были отмечены в вашей губернии. Такие лекари нужны Империи – просто не на передовой. Спасибо за участие, Мастер Лесков.

Лесков медленно, механически опустился на своё место. Его плечи поникли, голова склонилась к груди.

По залу прокатился гул – шёпот, вздохи, приглушённые возгласы. Все поняли и осознали, насколько высоки критерии отбора. Насколько специфичны требования и жёсток этот турнир.

Жёстко. Даже слишком. Я бы сказал это мягче, один на один, без свидетелей. Дал бы ему сохранить лицо, уйти с достоинством. Но…

Я посмотрел на лица в зале. Напряжённые, сосредоточенные лица людей, которые только что поняли, во что ввязались.

Чёрт возьми, эффективно. Теперь они точно знают, что я ищу не «добрых», а «лучших». Не тех, кто умеет сочувствовать, а тех, кто умеет побеждать. Барон сделал грязную работу за меня – и сделал её… по-своему элегантно.

– Аристократы умеют рубить головы с улыбкой на лице. Вековая практика, – голос Фырка был задумчивым.

Барон тем временем вернулся к списку, как ни в чём не бывало.

– Продолжим. Андрей Михайлович Северов!..

Барон дочитывал список. Двадцать восемь… двадцать девять…

– И наконец, – он сделал театральную паузу, наслаждаясь вниманием зала, – Денис Александрович Грач!

Я инстинктивно повернул голову к последнему ряду, к тому месту у дальней стены, где три часа назад сидела фигура в капюшоне.

Кресло было пусто.

Я обвёл взглядом весь зал – медленно, внимательно, ряд за рядом. Нигде. Ни капюшона, ни тёмного плаща, ни той характерной неподвижности, которая отличала его от всех остальных.

Ушёл. Исчез. Растворился, как призрак.

Снова игры. Снова маскарад. Снова манипуляции.

Что ж, Денис Грач. Ты прошёл. Ты доказал свою гениальность. Но если думаешь, что я буду терпеть твои игры бесконечно.

Ты ошибаешься.

Зал притих, ожидая продолжения. Шестьдесят пять человек, не услышавших своих имён, сидели в оцепенении – некоторые с мокрыми глазами, некоторые с каменными лицами, некоторые уже собирая вещи. Тридцать «победителей» старались не смотреть на них – неловко радоваться, когда рядом горюют.

Я снова вышел к трибуне. Барон отступил в сторону и занял место у края сцены.

– Поздравляю тех, кто прошёл, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы доказали, что умеете думать в хаосе. Что способны отличать реальность от иллюзии. Что ваш разум сильнее ваших страхов.

Пауза. Пусть впитают.

– Но это был только первый шаг. Теперь пришло время доказать кое-что другое. Что вы умеете работать в команде.

По залу прокатился удивлённый шёпот. Люди переглядывались, пытаясь понять, что я имею в виду.

– Второй этап нашего турнира называется «Диагностическая дуэль». Но это не то, что вы подумали. Это не соревнование друг против друга.

Я обвёл взглядом зал.

– Это соревнование в парах. Вы будете работать вдвоём – с партнёром, которого выберу я. И от того, насколько хорошо вы сработаетесь, будет зависеть ваш успех.

– Реальных пациентов? – переспросил кто-то из зала. Молодой голос, взволнованный.

– Это и будет главной загвоздкой, – холодно сказал я. – На этом этапе вы не узнаете с кем имеете дело. Часть из вас будет лечить реальных людей, а часть актеров.

Я видел, как некоторые лица побледнели. Одно дело – работать с актёрами, которые притворяются больными. Совсем другое – с живыми людьми, чьи жизни зависят от твоих решений.

– Почему в парах? – продолжил я, предупреждая следующий вопрос. – Потому что в реальной диагностике вы редко работаете в одиночку. Вы консультируетесь с коллегами, спорите о диагнозах, обсуждаете тактику лечения. Иногда партнёр видит то, что вы пропустили. Иногда – наоборот, вы спасаете его от ошибки. Умение работать в команде так же важно, как умение думать самостоятельно. Может быть – даже важнее.

– А если мы не сойдёмся во мнениях? – голос Зиновьевой был спокойным, но я слышал в нём напряжение. Она не привыкла делить власть. Не привыкла к партнёрам, которые могут оспорить её мнение.

– Тогда вам придётся найти компромисс, – ответил я, позволив себе лёгкую улыбку. – Или убедить партнёра в своей правоте. Или… признать, что он прав, а вы ошибались. Это тоже важный навык – умение признавать свои ошибки.

Зиновьева чуть поджала губы, но промолчала.

– Как будут формироваться пары? – это уже Тарасов. Прямой, деловой вопрос, без лишних эмоций.

– Это нюанс, о котором никто не узнает кроме меня, – сказал я, глядя ему в глаза. – Поймите меня правильно – мне потом управлять этим диагностическим центром. А у меня свой взгляд на то, как должно выглядеть медицинское учреждение.

Я снова окинул зал взглядом.

– Жеребьёвка и распределение пациентов произойдёт завтра в девять утра, – продолжил я. – А сейчас – отдыхайте. Поешьте, поспите, приведите нервы в порядок. Вам понадобятся силы.