Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Хитрый ход. Очень хитрый. Лесков или его дядя знал, что делал. Он не просто хотел вернуться. Он хотел вернуться победителем. На глазах у всех, кто видел его унижение. Показать, что система прогнулась под него. Что связи и влияние важнее таланта и заслуг.

– Это исключено, – сказал я, и смех оборвался так же внезапно, как начался. – Сто процентов исключено.

– Разумовский…

– Если я верну его, – я повысил голос, – завтра ко мне выстроится очередь из всех отсеянных. Каждый найдёт своего «влиятельного дядю» и напишет жалобу. Мамин брат – генерал? Папин друг – сенатор? Тётя – фрейлина при дворе? Прекрасно, пишите жалобу, вас восстановят!

Я ударил кулаком по столу.

– Это превратит турнир в фарс! В ярмарку тщеславия, где побеждает не лучший, а самый связанный! Я создавал это не для того!

Тишина.

Журавлёв и барон переглянулись. В их взглядах читалось понимание – и что-то ещё. Что-то похожее на сочувствие.

– Двуногий, – голос Фырка был тихим. – Ты прав. Но правота не всегда побеждает.

Журавлёв первым нарушил молчание.

– Илья, – его голос был мягким, почти отеческим. – Я понимаю твои чувства. Правда понимаю. Но подумай трезво. У других отсеянных нет дяди замминистра. Это уникальный случай. Исключение, а не правило.

– Исключения имеют свойство становиться правилами, – возразил я. – Как только один прецедент создан, все будут на него ссылаться.

– Не будут, – барон фон Штальберг встал и подошёл ко мне. – Потому что у других нет такого рычага давления. Лесков – особый случай. Его дядя реальная сила. С ним не поспоришь.

Он положил руку мне на плечо – жест, который должен был быть дружеским, но ощущался как давление.

– Разумовский, послушай. Мы рискуем всем. В организацию этого турнира вложены огромные деньги – мои деньги, между прочим. Мы собрали здесь почти сотню лекарей со всей Империи. Тридцать из них лучшие сидят сейчас в зале и ждут.

– Я знаю.

– Если мы сейчас их распустим, – продолжал барон, – мы себя дискредитируем. Полностью и окончательно. Второй раз они не приедут. Никто не приедет. Вся твоя идея, весь Диагностический центр – всё пойдёт прахом. Из-за чего? Из-за упрямства одного мальчишки, которому ты отказываешься подыграть.

Я молчал.

– Это политика, Илья, – барон чуть сжал моё плечо. – Грязная, неприятная, но неизбежная политика. Иногда нужно прогнуться, чтобы потом выпрямиться. Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну. Отсеешь его на втором этапе и дело с концом.

– Красивые слова, барон.

– Правдивые слова.

Я отошёл к окну, освобождаясь от его руки.

За окном падал снег – мелкий, ленивый, равнодушный к человеческим драмам. Больничный двор был пуст. Только следы на снегу – чьи-то шаги, ведущие к воротам.

Они были правы. Оба были правы. Я мог сколько угодно возмущаться, кричать о принципах, о справедливости, о чистоте идеи. Но реальность была проста и жестока: либо я уступаю – либо теряю всё.

Центр. Турнир. Команду. Мечту.

Всё, ради чего я работал эти месяцы.

– Ладно, – сказал я наконец. Мой голос был тихим, но твердым. – Ваша взяла. Возвращайте своего «идеалиста».

Барон выдохнул с облегчением. Журавлёв кивнул – медленно, понимающе.

– Только одного не пойму, – добавил я, поворачиваясь к ним. – На что он надеется? Я же его уже оценил. Видел, как он работает. Он не пройдёт дальше. Не с его… особенностями.

Штальберг пожал плечами.

– Может, ему просто нужна возможность. Шанс доказать, что ты ошибся.

– Я не ошибся.

– Тогда пусть провалится сам. Публично. На глазах у всех. Это будет даже лучше, чем отсев – он сам докажет, что не заслуживает места.

Я задумался. В этом была логика. Извращённая, но логика.

Ладно, Лесков. Хочешь второй шанс? Получишь. Но я буду смотреть за тобой. Очень внимательно.

Лесков приехал через час.

Он вошёл в аудиторию – неторопливо, уверенно, с лёгкой улыбкой на губах. Никакого следа от того потерянного, раздавленного человека, которого мы видели не так давно.

Это был другой Лесков. Победитель. Человек, который получил то, что хотел.

По залу прокатилась волна шёпота.

– Это же… Лесков?

– Его же отсеяли!

– Что он тут делает?

– Смотрите, он садится…

Лесков прошёл между рядами и занял свободное место в середине зала. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он смотрел на сцену, на меня, и в его глазах я видел что-то похожее на торжество.

– Двуногий, – Фырк зашипел. – Он издевается. Прямо смотрит на тебя и издевается.

– Знаю, Фырк. Вижу.

Я поднялся на сцену. Нужно было объяснить ситуацию. Нужно было сохранить лицо – насколько это вообще возможно.

– Коллеги, – начал я, – по решению оргкомитета турнира…

Барон перехватил меня на полпути. Его рука легла на моё плечо, останавливая.

– Подожди, – он говорил быстро, почти шёпотом, его лицо было напряжённым. – Есть ещё одна вещь. О которой Журавлёв «забыл» упомянуть в спешке.

Я почувствовал, как что-то холодное пробежало по спине.

– Что ещё?

Барон сглотнул.

– Чтобы обеспечить «прозрачность и объективность» процедуры… министерство настояло на дополнительном условии.

– Каком?

Он помолчал. Его взгляд скользнул к дверям зала, где уже снова толпились журналисты с камерами.

– Турнир будет проходить под надзором прессы. Репортёры остаются. На всё время проведения второго этапа.

Несколько секунд я стоял неподвижно.

Пресса. Камеры. Журналисты. Каждый мой шаг, каждое решение, каждое слово – под прицелом объективов.

Глава 9

Вспышки камер ослепляли. Голоса журналистов сливались в неразборчивый гул. Журавлёв стоял посреди прохода с торжествующим видом, а Лесков сидел в зале и улыбался – той самой улыбкой победителя, которую я видел несколько минут назад.

Они думают, что загнали меня в угол.

Профессионально, методично, беспощадно. Использовали прессу как оружие, превратили мой турнир в цирк, заставили принять условия, которые противоречили всему, во что я верил.

Я стоял на сцене, чувствуя на себе взгляды. Тридцать пар глаз финалистов, десятки объективов камер, сотни невидимых зрителей, которые завтра прочитают об этом в газетах, увидят в новостях и интернете.

И в этот момент тишины посреди хаоса что-то щёлкнуло у меня в голове.

Холодная ярость.

Не горячая, импульсивная злость, которая затуманивает разум и толкает на глупости. Нет. Это было другое. Ледяное, расчётливое спокойствие хищника, который понял, что его пытаются загнать в ловушку.

Ах вот как… Решили ударить через прессу. Превратить всё в публичный скандал. Думаете, я испугаюсь? Думаете, буду оправдываться, извиняться, отступать?

Вы сами этого хотели. Вы сами выбрали поле боя.

– Двуногий! – голос Фырка был паническим, почти истеричным. – Это катастрофа! Абсолютная. Звони Императору! Немедленно! Один звонок – и этого замминистра вместе с его репортёрами отправят копать каналы в Сибирь! Или на рудники! Или ещё куда-нибудь, где холодно и неприятно!

– Тихо.

– Но…

– Помолчи, Фырк. Император – это крайняя мера. Последний патрон в обойме. Атомная бомба, которую можно использовать только раз.

– И что⁈ Это же идеальный момент для атомной бомбы!

– Нет. Я не буду тратить этот козырь на мелкую возню с обиженным мальчишкой и его дядей-чиновником. Пока я могу решать проблемы сам – я буду решать их сам. Это моё кредо. То, что отличает меня от всех этих… аристократов, которые при первой трудности бегут за помощью к папочке.

– Упрямец, – Фырк проворчал с неохотным уважением. – Безумный, самоуверенный упрямец. Ну, смотри сам. Только потом не жалуйся.

Я сделал шаг к трибуне. Журналисты притихли – почуяли, что сейчас произойдёт что-то интересное. Их камеры нацелились на меня, как стволы винтовок расстрельной команды.

На моём лице появилась улыбка. Та самая, которую Вероника называла «хирургической».

– Отлично! – мой голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой нового корпуса. – Я рад приветствовать представителей прессы в нашем Диагностическом центре!

Несколько журналистов переглянулись. Один – пожилой, с седой бородкой и хитрыми глазами – даже опустил блокнот, явно не понимая, что происходит. Они готовились к оправданиям и панике. К попыткам выгнать их из зала. Не к радушному приёму.

Хорошо. Пусть теряются. Растерянный противник – слабый противник.

– Магистр Журавлёв, – я кивнул в сторону грузной фигуры, которая всё ещё стояла посреди прохода, – упомянул о прозрачности и объективности. Что ж, прекрасно. Я всегда считал, что медицина в нашей Империи страдает от излишней закрытости.

Журавлёв нахмурился. Он явно не понимал, к чему я веду.

– Пусть будет прозрачность, – продолжил я. – Пусть вся Империя посмотрит, как работают настоящие диагносты. Не по протоколам, которые устарели ещё до того, как высохли чернила. Вживую. С реальными пациентами, реальными ошибками и реальными победами.

Я обвёл взглядом зал – медленно, задерживаясь на отдельных лицах.

– Вы хотели шоу? Будет вам шоу.

Журналисты оживились. Тот, с седой бородкой, снова поднял блокнот и начал что-то строчить. Молодая женщина в первом ряду подалась вперёд, словно боялась пропустить хоть слово. Это было не то, чего они ожидали, но это было даже лучше. Скандал превращался во что-то большее. Во что-то, о чём можно будет писать неделями.

Я не дал им опомниться. Инициатива – ключ к победе. Пока противник растерян – нужно давить.

– Но прежде чем мы начнём, – мой голос стал жёстче, – я хочу, чтобы вы знали правду. Магистр Журавлёв упомянул жалобу, которая послужила основанием для его сегодняшнего визита. Так вот, я считаю, что вы имеете право знать, кто её написал.

Пауза. Я нашёл взглядом знакомое лицо в третьем ряду.

– Мастер Павел Лесков.

Он вздрогнул. Совсем чуть-чуть, едва заметно, но я увидел. Он не ожидал, что я назову его имя. Думал, буду юлить, скрывать, защищать его репутацию.

Плохо ты меня знаешь, мальчик.

– Мастер Лесков был участником первого этапа нашего турнира, – продолжил я, не сводя с него глаз. – Как и все остальные, он прошёл через симуляцию кризисной ситуации. И он был оценён по объективным критериям. И как большинство других он эту оценку не прошёл.

Я сделал паузу, позволяя словам впитаться.

– Не потому что он плохой лекарь. Нет. Мастер Лесков – прекрасный лекарь. Эмпатичный, внимательный, способный установить контакт с пациентом. Но наш турнир искал не просто хороших лекарей. Мы искали кризис-менеджеров. Людей, способных работать в условиях хаоса, принимать решения под давлением, видеть картину целиком, когда всё вокруг рушится. И этот тест Мастер Лесков не прошёл. Это его право – не справиться. И моё право – констатировать факт.

Я повернулся к журналистам.

– Но Мастер Лесков решил не принимать результат. Вместо того чтобы учиться на своих ошибках и работать над собой, чтобы попробовать снова через год, он выбрал другой путь. Он позвонил дяде.

По залу прокатился шёпот.

– Заместителю министра здравоохранения Империи, господину Павлу Аркадьевичу Лескову-старшему, – я произнёс имя чётко, раздельно, чтобы каждый журналист успел записать. – И благодаря этому звонку, вопреки результатам испытания и объективной оценке жюри, Мастер Лесков был восстановлен в турнире.

Гул стал громче. Журналисты переглядывались, строчили в блокнотах, шептались между собой. Рыжая женщина в первом ряду откровенно ухмылялась – она уже видела заголовок завтрашней статьи.

– Я прошу вас это зафиксировать, – я чуть повысил голос, перекрывая шум. – Честный турнир, призванный найти лучшие умы для спасения жизней, оказался под угрозой срыва. Не из-за ошибок организаторов или нарушения правил, а из-за банального кумовства. Всего лишь один человек решил: его родственные связи в высоких кабинетах важнее таланта и профессионализма.

Я снова посмотрел на Лескова. Он сидел красный как рак, вцепившись в подлокотники кресла. Костяшки его пальцев побелели.

Хорошо. Пусть чувствует. Пусть понимает, что его «победа» – пиррова. Он получил место в турнире, но потерял репутацию. Навсегда. Бесповоротно.

– Но мы не отступим, – я расправил плечи. – Мы не прогнёмся под давлением. Мастер Лесков остаётся в игре – раз уж такова воля министерства. И теперь вся Империя сможет оценить, имеет ли племянник замминистра какие-то особые таланты в диагностике. Есть ли у него что-то, кроме влиятельного родственника.

Я усмехнулся.

Вспышки камер. Щёлканье затворов. Голоса журналистов, выкрикивающих уточняющие вопросы.

А Лесков… Лесков смотрел на меня. И в его глазах не было того, что я ожидал увидеть. Не было стыда. Не было унижения. Не было даже злости, которая охватывает человека, когда его публично унижают.

Была ненависть. И что-то ещё.

Уверенность?

Это было странно. Я только что разрушил его репутацию перед всей Империей. Выставил блатным, который пробился благодаря дядиным связям.

А он смотрит так, будто знает что-то, чего не знаю я. Будто у него в рукаве припрятан козырь, о котором я не подозреваю.

– Двуногий, – голос Фырка был напряжённым. – Мне не нравится этот взгляд. Совсем не нравится. Люди, которых только что растоптали, так не смотрят.

– Мне тоже не нравится, Фырк. Он думает, что его дядя спасет. Но он не знает как устроен этот мир.

Я не дал залу опомниться. Нельзя было позволить журналистам перехватить инициативу, завалить меня вопросами и превратить объявление результатов в допрос.

– А теперь, – мой голос снова стал деловым, собранным, – перейдём к главному. К тому, ради чего все вы здесь собрались. Второй этап турнира. «Диагностическая дуэль».

Я взял планшет со списком пар – тот самый список, который составил вчера ночью, сидя на диване рядом с Вероникой.

– Напоминаю правила для тех, кто забыл, и объясняю для прессы. Участники будут работать в парах. Каждая пара получит либо реального пациента с неясным диагнозом, либо актера. Задача – поставить правильный диагноз за двадцать четыре часа.

Я обвёл взглядом зал.

– Оценивается не только результат, но и процесс. Умение работать в команде. Способность слушать партнёра, даже если он говорит что-то, с чем вы не согласны. Готовность признавать свои ошибки – а ошибки будут, поверьте. В диагностике всегда есть ошибки. Вопрос в том, как быстро вы их заметите и исправите.

Тишина. Напряжённая, звенящая тишина. Тридцать человек ждали, затаив дыхание.

– Сейчас я объявлю пары.

Я посмотрел на планшет.

– Пара номер один: Александра Викторовна Зиновьева и Захар Петрович Коровин.

Они нашли друг друга взглядами через весь зал. Зиновьева – холодная, собранная, с непроницаемым лицом. Коровин – старый волк с хитрыми глазами и усмешкой в седых усах. Они смотрели друг на друга несколько секунд, и в этом взгляде было всё: оценка, вызов, предупреждение.

Лёд и пламя. Система и хаос. Логика против интуиции. Посмотрим, кто кого.

– Пара номер два: Семён Игоревич Величко и Георгий Александрович Рогожин.

Семён вздрогнул, услышав своё имя. Начал оглядываться по сторонам, пытаясь найти напарника.

Рогожина я помнил по досье и по первому туру – высокий, холёный, с лицом человека, который привык смотреть на окружающих сверху вниз. Столичный щёголь, выпускник лучшего медицинского института Империи, автор нескольких статей в престижных журналах.

Умный. Талантливый. И заносчивый до невозможности.

Интересное сочетание. Семён – скромный провинциал, который всего добился сам. Рогожин – столичная элита, который считает провинциалов людьми второго сорта. Посмотрим, сможет ли Семён выдержать это давление. Посмотрим, научится ли Рогожин уважать тех, кто ниже его по статусу.

Я продолжал читать список.

Тарасов с Ордынской – военная чёткость и интуитивный дар. Молодой талант из Казани с опытным практиком из Нижнего Новгорода – юношеская дерзость и взрослая мудрость. Две женщины-диагноста, которые терпеть друг друга не могли ещё со времён какой-то давней конференции – посмотрим, смогут ли отложить личное ради дела.

– Пара номер пятнадцать: Денис Александрович Грач и Тимур Рустамович Илясов.

Я машинально посмотрел в угол зала – туда, где в начале турнира сидела фигура в капюшоне. Неподвижная, молчаливая, странная.

Кресло было пустым.

Нахмурившись, я пробежал взглядом по рядам. Грач мог пересесть. Мог снять капюшон, и тогда я просто его не узнаю – я ведь так и не видел его лица.

Нигде. Ни капюшона, ни тёмного плаща, ни той характерной неподвижности.

Странно. Куда он делся?

Ладно. Потом разберусь. Сейчас – Лесков.

– И наконец, – я сделал паузу, – остался один участник. Мастер Павел Лесков.

Все взгляды обратились к нему. Он сидел в своём кресле. Всё ещё красный, но уже взявший себя в руки. Его лицо было спокойным, почти безмятежным.

– Раз вы у нас на особом положении, – я не смог удержаться от лёгкой усмешки, – то и условия для вас будут особые. Вы будете работать один. Без напарника и помощи. Возможности переложить ответственность на кого-то другого не будет.

Он не отвёл взгляда. Смотрел прямо на меня – спокойно, уверенно.

– Но и оценивать вас будут вдвое строже, – продолжил я. – Любая ошибка, неточность, или промах – и вы выбываете. Без апелляций или звонков дяде. Согласны?

Несколько секунд мы смотрели друг на друга через весь зал. Тридцать человек, десятки журналистов все затаили дыхание, ожидая его ответа.

И тут он улыбнулся.

Не той вымученной улыбкой побеждённого, который пытается сохранить лицо. Это была улыбка человека, который принимает вызов.

– Согласен, – его голос был спокойным, почти насмешливым. – С удовольствием докажу, что вы ошиблись в своей оценке, Мастер Разумовский. И когда я выиграю этот турнир вам придётся признать это публично. Перед всеми этими камерами.

По залу прокатился шёпот. Журналисты оживились.

А я смотрел на этого человека и понимал, что ошибся.

Ошибся тогда, когда отчитывал барона за жёсткость. Этот человек не был идеалистом. Он был карьеристом. Хладнокровным, расчётливым, опасным карьеристом, который умело притворялся. Играл роль «доброго лекаря», пока это было выгодно. А когда его отсеяли – сбросил маску и показал настоящее лицо.

И он был уверен что победит. Что докажет всем, и мне в первую очередь, что он лучший.

Очевидно, что жалоба была бы в любом случае. Даже если бы барон промолчал и если бы отсев прошёл мягко, за закрытыми дверями. Лесков с самого начала планировал использовать дядю как козырь. Он не обиделся на публичное унижение – он его ждал и использовал как повод.

Но зачем? Зачем ему так нужно было вернуться в турнир? Неужели просто ради самолюбия? Или тут что-то другое?

– Этот парень опаснее, чем я думал, – Фырк был встревожен. – Он что-то задумал. Что-то, чего мы не видим.

– Знаю, Фырк. Но сейчас я ничего не могу с этим сделать. Только ждать. И смотреть.

Что ж, Лесков. Ты хочешь доказать, что я ошибся? Хочешь выиграть мой турнир? Попробуй. Я буду следить за тобой очень внимательно.

– Прессе – просьба покинуть зал на время распределения пациентов, – объявил я. – Охрана проводит вас в холл. Вас пригласят, когда всё будет готово. Там есть кофе и бутерброды.

Охрана барона начала вежливо, но настойчиво выпроваживать журналистов. Те ворчали, протестовали, пытались задавать вопросы на ходу, но против крепких ребят в чёрных костюмах их возмущение было бессильно.

Я спустился со сцены и направился к боковой двери. Мне нужно было несколько минут тишины. Несколько минут, чтобы собраться с мыслями, спланировать следующие шаги, понять, что происходит с этим чёртовым Грачом.

За кулисами меня уже ждали.

Журавлёв набросился первым едва я закрыл за собой дверь.

– Вы в своём уме, Разумовский⁈ – его лицо было белым как мел, а руки тряслись. – Называть имя заместителя министра перед прессой! Публично обвинять его племянника в кумовстве! Вы хоть понимаете, что вы сделали⁈

– Понимаю, – ответил я спокойно.

– Нет, вы не понимаете! – он замахал руками, как ветряная мельница. – Моя голова полетит! Вы понимаете? Моя голова! Лесков-старший – серьёзный человек, у него связи везде, он не простит такого унижения! Завтра все газеты напечатают… а послезавтра меня вызовут в столицу… и я…

– Аркадий Платонович, – перебил я. – Успокойтесь. Выпейте воды. Сядьте.

Он осёкся, посмотрел на меня дикими глазами и вдруг как-то сдулся. Опустился на ближайший стул, вытер платком испарину со лба.

Барон стоял чуть в стороне, нервно теребя золотую запонку на манжете. Его лицо было мрачным, сосредоточенным.

– Илья, – он заговорил тихо, почти примирительно, – может, не стоило так… Это высокая политика. Замминистра – серьёзная фигура. Он не из тех, кто прощает публичные унижения.

– И что вы предлагаете? – я повернулся к нему. – Извиниться? Упасть на колени и молить о пощаде?

– Нет, но…

– Но что?

Он замолчал. Не знал, что сказать.

Я ждал, пока они выговорятся. Пока выплеснут свой страх и возмущение. Журавлёв бормотал что-то про «конец карьеры» и «политическое самоубийство». Барон мрачнел и теребил запонку.

Когда они наконец замолчали, я заговорил:

– Это вы меня уговаривали продолжить. Забыли?

Оба вздрогнули.

– Вы оба стояли в той комнате и убеждали меня прогнуться. «Прогнись, Илья». «Это политика, Илья». «Иногда нужно проиграть битву, чтобы выиграть войну». Ваши слова, барон. Дословно.

Штальберг открыл рот, чтобы возразить, и закрыл.

– А теперь, – продолжил я, делая шаг вперёд, – когда я начал играть по тем правилам, которые вы сами установили, вы испугались? Когда я использовал прессу, которую они привели как оружие против меня. Вы решили, что я зашёл слишком далеко?

– Но вы же назвали имя замминистра! – Журавлёв снова вскочил. – Публично! Перед камерами!

– Именно. Потому что теперь Лесков-старший не может тихо прикрыть турнир и надавить через бюрократические каналы. Вся Империя смотрит. Она ждёт. Если он сейчас закроет турнир – это будет выглядеть как месть. Подтверждение того, что я сказал правду.

Я посмотрел на этих двух взрослых мужчин, которые дрожали за свою репутацию.

– Соберитесь! Оба! Немедленно! Прекратите дрожать и начните выполнять свою работу!

Они вздрогнули. Журавлёв даже отступил на шаг.

Хорошо. Пусть боятся меня больше, чем замминистра. Так будет проще управлять ситуацией.

– Аркадий Платонович, – я подошёл к нему вплотную. – На вас связь с Гильдией. Держите руку на пульсе. Любой звонок сверху, любой намёк на проблемы – немедленно докладываете мне. Лично. В любое время дня и ночи. Понятно?

Он нервно сглотнул и кивнул.

– И да, – добавил я, – придётся вам задержаться в Муроме. Раз уж приехали с таким шумом побудьте до конца. Надеюсь, гостиница барона достаточно комфортна для вашего статуса?

Он открыл рот, чтобы возразить, встретил мой взгляд и промолчал. Только снова кивнул.

– Барон, – я повернулся к Штальбергу. – Ваша охрана берёт на себя прессу. Полный контроль. Впускать и выпускать из зала только по моей команде. Никаких несанкционированных интервью с участниками. Никаких «случайных» встреч в коридорах. Журналисты видят только то, что я им позволю видеть.

– Понял, – барон кивнул. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. – Сделаю.

– И ещё одно. Найдите мне всё, что можно, на этого Лескова. Младшего. Биографию, связи, слабые места. Хочу знать, с кем он общается, что ест на завтрак, какого цвета у него нижнее бельё. Что-то мне подсказывает, что публичное унижение его не сломает. Он слишком уверен в себе. Слишком спокоен. Значит, у него есть план.

Барон кивнул снова, уже энергично.

– Будет сделано. У меня есть люди, которые умеют копать.

Они смотрели на меня – глава Гильдии и богатый аристократ. Два влиятельных человека, каждый из которых привык командовать, привык, что его слушаются. А сейчас они стояли передо мной и ждали указаний.

– Обожаю, когда ты такой, двуногий, – голос Фырка был восхищённым. – Тебе море по колено! Ни один замминистра не страшен! Ты как тот полководец, который сжёг свои корабли, чтобы войску некуда было отступать!

– Кортес, Фырк. Его звали Кортес.

– Неважно! Главное – ты сейчас выглядишь как человек, который пойдёт до конца. И это… вдохновляет. И немного пугает'.

– Хорошо. Пусть пугает. Страх – отличный мотиватор.

* * *

Семён стоял в коридоре, пытаясь высмотреть своего напарника среди выходящих из зала участников.

Георгий Рогожин. Это имя он слышал и раньше – кто в медицинском сообществе не слышал о молодом гении из столицы? Выпускник Императорской Медицинской Академии с красным дипломом. Автор статей в престижных журналах. Восходящая звезда диагностики.

Судя по досье, которое Илья показывал перед турниром всем, – умный и талантливый. Судя по слухам, которые ходили среди участников, – невыносимый.

– Эй! Ты Величко?

Семён обернулся на голос.

К нему шёл высокий мужчина лет тридцати пяти. Первое, что бросалось в глаза, – костюм. Дорогой, явно сшитый на заказ, сидящий идеально.

Потом золотые запонки, которые стоили, наверное, больше, чем Семён зарабатывал за три месяца. Потом лицо. Породистое, с тонкими чертами, с тем особым выражением, которое бывает у людей, привыкших смотреть на окружающих как на мебель.

Георгий Рогожин. Собственной персоной.

– Да, – Семён протянул руку. – Семён Величко. Рад познакомиться.

Рогожин посмотрел на протянутую руку так, будто Семён предложил ему понюхать дохлую крысу. Пожал небрежно, кончиками пальцев, едва коснувшись.

– Значит, это ты, – он смерил Семёна взглядом с головы до ног. Медленно, оценивающе, как покупатель на рынке оценивает не слишком качественный товар. – Помощник Разумовского. Местный кадр.

– Ординатор, – поправил Семён, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Какая разница, – Рогожин отмахнулся, как от назойливой мухи. – Слушай сюда, э-э-э… как тебя там…

– Величко.

– Да, Величко. Я не знаю, как ты попал в финал. Наверное, Разумовский подтянул своего человечка – ему же нужен был хоть кто-то из местных, чтобы не так обидно смотрелось. Но это неважно. Важно другое.

Он наклонился ближе, и Семён почувствовал запах дорогого одеколона.

– Схема работы простая. Я думаю и принимаю решения. Ты записываешь и не мешаешь. Если будут какие-то идеи – держи их при себе. Если захочешь что-то сказать – сначала спроси разрешения. Вопросы есть?

Семён почувствовал, как кровь прилила к лицу. Руки сами собой сжались в кулаки.

Спокойно. Спокойно. Не поддавайся на провокацию. Это именно то, чего он хочет – вывести тебя из себя, заставить сорваться, дать повод сказать «я же говорил, что провинциалы – неуравновешенные дикари».

– Мы команда, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Нас будут оценивать по умению работать вместе. Так сказал Илья.

– Именно, – Рогожин усмехнулся. – Поэтому ты будешь работать. Записывать анамнез, бегать за результатами анализов, приносить кофе, если понадобится. А я буду думать. Каждому своё, как говорится. Понял? Или нужно повторить помедленнее?

Семён стиснул зубы так, что заболели челюсти.

Не сейчас. Не здесь. Пусть говорит что хочет. Пусть думает что хочет. Я докажу ему на деле. Докажу, что он ошибается. Докажу, что провинциал из Мурома стоит десятка таких столичных щёголей.

– Вопросов нет, – выдавил он.

– Отлично, – Рогожин хлопнул его по плечу снисходительным жестом, как хозяин хлопает по холке послушную собаку. – Рад, что мы поняли друг друга. Пошли, посмотрим, какого пациента нам подсунут.

Он развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Даже не проверив, идёт ли Семён следом. Потому что был уверен – конечно, идёт. Куда он денется.

Семён смотрел ему в спину и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, горячее. Не злость даже – ярость.

Нет. Не сейчас.

Илья учил его контролировать эмоции. «В диагностике нет места для гнева, – говорил он. – Гнев затуманивает разум. Заставляет видеть то, чего нет, и не видеть очевидного. Если чувствуешь, что закипаешь, – остановись. Вдохни. Сосчитай до десяти. И только потом принимай решения».

Семён вдохнул. Сосчитал до десяти. Выдохнул.

Лучше. Немного лучше.

Я докажу, – сказал он себе. – Докажу всем. И этому надутому индюку – в первую очередь.

Шум в коридоре привлёк внимание Семёна.

– Эй! Номер пятнадцать! Где мой напарник⁈

Кричали где-то впереди, у входа в аудиторию. Семён пошёл на звук – отчасти из любопытства, отчасти чтобы отвлечься от мыслей о Рогожине.

У стены стоял молодой лекарь – смуглый, черноволосый, с восточными чертами лица. Тимур Илясов, если Семён правильно помнил. Из Казани. Во время первого тура держался хорошо, работал методично, не паниковал. Прошёл заслуженно.

Сейчас он выглядел растерянным и злым одновременно.

– Не могу найти напарника! – повторил он, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно. – Денис Грач! Пятнадцатый номер! Тот, который в капюшоне! Кто-нибудь его видел⁈

Люди начали оглядываться, переговариваться. Никто не видел. Никто не помнил.

– Может, в туалет вышел? – предположил кто-то.

– Я проверил все туалеты на этаже! Его нигде нет!

– А на других этажах?

– Зачем ему идти на другие этажи⁈

Шум нарастал. Люди сбивались в группки, обсуждали странное исчезновение. Кто-то вспомнил, что видел Грача в начале – «сидел в последнем ряду, такой, весь в чёрном». Кто-то другой сказал, что заметил его во время объявления результатов – «стоял у стены, молчал». Но после этого – никто.

На сцену, привлечённый шумом, вышел Илья.

Семён видел, как меняется его лицо. Обычное спокойствие сменялось чем-то другим. Озадаченностью?

– Что происходит? – его голос перекрыл гул.

Илясов подбежал к нему, почти споткнувшись на ступеньках.

– Мастер Разумовский! Я не могу найти своего напарника! Пятнадцатый номер, Денис Грач! Его нет в зале, нет в коридоре, нет в туалетах! Я везде искал!

Илья замер на мгновение. Его глаза сузились.