Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Голос Илясова звенел от растерянности. Он стоял посреди коридора, озираясь по сторонам с тем выражением лица, которое бывает у человека, потерявшего кошелёк в толпе. Вроде бы только что был здесь, в кармане, а теперь – пусто. И никак не получается поверить, что это правда, что кошелёк действительно исчез, что его не найти, если просто посмотреть ещё раз, ещё внимательнее…

– Да где же он⁈ – Илясов крутился на месте. – Он же был здесь! Я его видел! Ну, не видел лица, но видел… ну, капюшон этот его дурацкий!

Вокруг уже собирались люди. Участники остановились и глазели на происходящее. Журналисты, которых охрана барона не успела вывести в холл, потянулись на шум, как акулы на запах крови.

Рыжая девица с лисьим личиком – та самая, которая так радовалась скандалу с Лесковым – уже строчила что-то в блокноте.

Я готов был поставить месячное жалование на то, что она пишет заголовок. Что-нибудь вроде «Хаос на турнире Разумовского: организаторы потеряли участника» или «Скандал в Муроме: гениальный диагност исчез прямо из-под носа охраны».

Чёрт бы побрал этого Грача.

Я смотрел на всю эту суету, чувствуя, как где-то глубоко внутри закипает раздражение. Не на Илясова – он-то ни в чём не виноват. На Грача. На этого загадочного гения из Владивостока, который никак не мог просто взять и сделать то, что от него требовалось.

Опять. Опять он ломает мой сценарий. Опять играет по своим правилам, плюя на чужие.

Сначала два отказа приехать. Потом появление инкогнито, в капюшоне. Потом этот безупречный отчёт, который был лучше всех остальных. И теперь – исчезновение. Прямо перед началом второго этапа. Прямо когда все камеры направлены на нас.

Он что, думает, я буду бегать по коридорам и искать его? Объявлять розыск по всей больнице? Умолять вернуться, обещать особые условия, золотые горы?

Не на того напал.

– Двуногий, – Фырк нервничал, его хвост дёргался из стороны в сторону. – Что делать будешь? Репортёры уже пишут, смотри, вон та рыжая прямо светится от счастья…

– Правила, Фырк. Есть правила. Они были объявлены заранее. Все участники с ними согласились. И правила одинаковы для всех – для провинциального ординатора и для гения из Владивостока.

– Но он же лучший результат показал на первом этапе! Может, стоит…

– Нет.

Я сделал шаг вперёд и поднял руку.

– Коллеги, прошу тишины.

Гул стих не сразу. Люди продолжали переговариваться, оглядываться, искать взглядом загадочную фигуру в капюшоне. Пришлось подождать несколько секунд, глядя на них с тем выражением, которое Вероника называла «учительским». Постепенно голоса смолкли, и все взгляды обратились ко мне.

– У нас возникла простая организационная ситуация, – начал я, и мой голос разнёсся по залу, усиленный прекрасной акустикой нового корпуса. – Участник под номером пятнадцать, Денис Грач, не явился на начало второго этапа.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы все осознали смысл сказанного.

– По правилам турнира, которые были объявлены заранее и приняты всеми участниками при регистрации, неявка на любой этап соревнования означает автоматическую дисквалификацию. Без исключений.

Шёпот прокатился по залу волной. Кто-то охнул. Кто-то присвистнул. Рыжая журналистка перестала писать и уставилась на меня с открытым ртом.

– Денис Грач дисквалифицирован, – закончил я. – В связи с этим состав пар меняется.

По залу прокатился шёпот. Кто-то охнул, кто-то присвистнул. Рыжая журналистка в углу строчила в блокноте с такой скоростью, будто боялась упустить хоть слово.

Я нашёл взглядом Илясова. Он стоял посреди прохода – бледный, растерянный.

– Мастер Илясов, подойдите ближе.

Он двинулся к сцене. Шёл медленно, осторожно, как человек, которого вызвали к доске и который понятия не имеет, хвалить его будут или ругать. Или, что ещё хуже, отчислять.

– Двуногий, – Фырк шевельнулся на моём плече. – Он сейчас в штаны наложит от страха. Посмотри на него – весь трясётся.

– Не трясётся. Нервничает. Это разные вещи.

– Для меня – одинаковые.

Илясов остановился глядя на меня снизу вверх. В его глазах читался немой вопрос: что теперь? Меня выгонят? Или просто объявят, что я проиграл, не успев начать?

– Ваш напарник выбыл из соревнования по собственной воле, – сказал я. – Это не ваша вина и не ваша ответственность. Вы сделали всё правильно – пришли вовремя, были готовы к работе.

Он чуть расслабился. Плечи опустились на полдюйма, челюсть разжалась.

– Но и без пары оставить вас я не могу. Это противоречит формату соревнования.

Снова напрягся. Ждал подвоха.

– У нас есть участник, который по первоначальному плану должен был работать один. Мастер Павел Лесков. Теперь вы будете работать вместе.

Я повернулся к Лескову. Он сидел в третьем ряду, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже начинал узнавать – холодный, быстрый расчёт – как у игрока в карты, который прикидывает, усилит ли новая карта его руку или ослабит.

– Мастер Лесков, вы слышали?

– Слышал, – он кивнул и поднялся с места. Движения плавные, неторопливые. Никакой суеты. – Что ж, судьба распорядилась иначе, чем мы планировали. Добро пожаловать в команду, Мастер Илясов.

Он протянул руку, и Илясов пожал её – сначала неуверенно, потом крепче. На его лице проступило облегчение. Не позорное возвращение домой с рассказами о том, как напарник сбежал, а тебя выкинули за компанию.

– Интересная парочка, – заметил Фырк. – Лесков его съест и не подавится.

– Посмотрим. Илясов не так прост, как кажется. Он прошёл первый тур, значит, голова работает. А Лесков… Лесков привык манипулировать, привык использовать людей. Но использовать можно только того, кто позволяет себя использовать.

Я наблюдал, как они садятся рядом. Лесков что-то негромко говорил Илясову, тот кивал. Со стороны – идеальное партнёрство. Двое коллег, которые сразу нашли общий язык.

Но я видел другое. Видел, как Лесков чуть наклонился в сторону напарника – вторгаясь в личное пространство, устанавливая доминирование. Видел, как Илясов инстинктивно отодвинулся – и тут же вернулся обратно, не желая показывать слабость. Видел первые ходы в партии, которая только начиналась.

Карьерист со связями и крепкий середняк, попавший в финал благодаря упорству. Кто из них будет вести, а кто подчиняться? Сработаются ли они – или сожрут друг друга?

– Ставлю на Лескова, – сказал Фырк. – Он хитрее.

– А я ставлю на то, что оба меня удивят. В ту или иную сторону.

Остальные пары остались без изменений. Рогожин с Семёном – столичный сноб и провинциальный упрямец. Зиновьева с Коровиным – лёд и пламя, система и хаос. Тарасов с Ордынской – военная чёткость и интуитивный дар.

Пятнадцать пар. Пятнадцать маленьких драм, которые развернутся в ближайшие двадцать четыре часа.

Ассистенты раздали конверты – пятнадцать штук.

Плотная кремовая бумага, сургучная печать с гербом Диагностического центра – стилизованное изображение глаза, обрамлённого змеёй. Штальберг настоял на этих деталях. «Театральность, Илья! – говорил он, размахивая руками. – Люди любят ритуалы! Им нужно чувствовать, что они участвуют в чём-то особенном, а не просто сдают экзамен!»

Я тогда поморщился – всё это казалось мне излишним. Но сейчас, глядя на то, как участники держат конверты – осторожно, почти благоговейно, как будто в них лежат не номера палат, а приговоры суда – я признавал: барон был прав. Театральность работала.

– В ваших конвертах номер палаты, – объявил я, когда все конверты были розданы. – Кто вас там ждёт, вы не знаете. Это может быть реальный пациент с неясным диагнозом. А может быть актёр, который притворяется больным.

Тишина стала почти осязаемой. Я чувствовал её физически как давление воздуха перед грозой.

– Ваша первая задача – определить, настоящий ли перед вами больной. Это не так просто, как кажется. Актёры прошли специальную подготовку. Они знают симптомы, знают, как их изображать. Некоторые из них способны обмануть опытного лекаря.

Я сделал паузу, обводя взглядом зал.

– Но есть нюансы. Есть детали, которые невозможно сыграть. Есть то, что отличает настоящую болезнь от её имитации. Ваша задача – увидеть эти детали.

Зиновьева чуть подалась вперёд, и я заметил, как сузились её глаза. Она уже анализировала, уже строила план действий. Коровин, наоборот, откинулся на спинку кресла и усмехнулся в усы. Для него это была игра, забава, возможность показать молодёжи, как работает настоящее чутьё.

– Если вы начнёте «лечить» здорового человека, – продолжил я, – вы провалились. Если вы пропустите настоящего пациента, приняв его за актёра, – вы провалились. Цена ошибки – вылет из турнира.

Лесков слушал с лёгкой улыбкой на губах. Он был уверен в себе. Слишком уверен. Это меня беспокоило – но сейчас было не время для беспокойства.

– Время пошло.

Они сорвались с мест. Кто-то почти бежал к выходу, на ходу вскрывая конверт. Кто-то шёл нарочито медленно, демонстрируя спокойствие, которого явно не чувствовал – руки-то дрожали, я видел.

Зиновьева и Коровин вышли вместе, но держались на расстоянии друг от друга, как два хищника, вынужденных делить территорию.

Журналистов охрана оттеснила в специальные зоны – стеклянные кабинки с обзором на коридоры, но без доступа к палатам. Рыжая журналистка что-то возмущённо говорила охраннику, размахивая блокнотом, но тот был непреклонен.

Хорошо. Пусть смотрят издалека. Пусть пишут свои статьи. Но в палаты – ни ногой.

Я проводил участников взглядом и направился в комнату наблюдения.

– Двуногий, – Фырк устроился на моём плече, обвив хвостом шею. – А ты уверен насчёт Грача? Может, стоило подождать? Поискать?

– Нет, Фырк. Правила есть правила.

– Он же гений. Лучший результат на первом этапе. Такими не разбрасываются.

– Гений, который не умеет играть по правилам – это не гений. Это проблема. Сегодня он исчез с турнира. Завтра исчезнет посреди операции. Послезавтра – бросит пациента, потому что ему стало скучно или он увидел что-то более интересное.

– Жёстко.

– Справедливо.

Комната наблюдения располагалась на втором этаже нового корпуса – небольшое помещение с одной стеной, полностью занятой экранами. Пятнадцать мониторов, пятнадцать палат, пятнадцать историй, которые разворачивались прямо сейчас.

Барон и Кобрук уже были здесь. Штальберг сидел в кожаном кресле, закинув ногу на ногу, с бокалом коньяка в руке. Он выглядел так, будто пришёл в театр на премьеру – расслабленный, довольный, предвкушающий развлечение.

– А, Илья! – он поднял бокал в приветственном жесте. – Присоединяйтесь. Шоу начинается. Налить вам?

– Нет, благодарю.

Кобрук стояла у экранов, скрестив руки на груди. Её взгляд скользил с одного монитора на другой, и я видел, как шевелятся её губы – она что-то бормотала себе под нос, оценивая, анализируя.

Я подошёл к экранам и встал рядом с ней.

– Что думаете, Анна Витальевна?

– Пока рано думать, – она не отрывала взгляда от мониторов. – Но кое-что уже видно.

На первом экране – палата Зиновьевой и Коровина. Им достался актёр, симулирующий редкое неврологическое расстройство. Молодой парень лет двадцати пяти, который должен был изображать начальную стадию рассеянного склероза – периодическое онемение конечностей, лёгкое нарушение координации, эпизодическое двоение в глазах.

Зиновьева уже работала. Молоточек для проверки рефлексов мелькал в её руках – быстро, профессионально. Она шла по протоколу неврологического осмотра: коленные рефлексы, ахилловы, бицепс, трицепс. Проверка чувствительности – острым и тупым. Проба Ромберга – пациент стоит с закрытыми глазами, руки вытянуты вперёд.

– Закройте глаза, – её голос доносился из динамика, чуть искажённый. – Теперь коснитесь кончика носа указательным пальцем. Сначала правой рукой. Хорошо. Теперь левой.

Она была хороша. Методичная, последовательная, не пропускающая ни одного пункта. Идеальный врач для стандартных случаев.

А Коровин…

Коровин сидел на стуле у окна и просто смотрел на «пациента». Ничего не делал. Не задавал вопросов. Не участвовал в осмотре. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел.

– Что он делает? – барон нахмурился, отставляя бокал. – Уснул, что ли? Или решил, что работать будет только напарница?

– Ждёт, – ответила Кобрук раньше, чем я успел открыть рот.

– Чего ждёт?

– Пока «пациент» себя выдаст.

Я кивнул. Она понимала.

– Актёры не могут держать роль бесконечно, – объяснил я барону. – Рано или поздно они ошибаются. Выходят из образа. Делают что-то, чего настоящий больной никогда бы не сделал. Коровин это знает. Шестьдесят лет опыта – он видел тысячи пациентов. И научился отличать настоящую болезнь от игры.

– Но Зиновьева проводит осмотр…

– Зиновьева ищет болезнь, – сказала Кобрук. – А Коровин пытается понять, есть ли болезнь вообще. Разные подходы. Посмотрим, кто окажется прав.

Я переключил внимание на второй экран. Палата Семёна и Рогожина.

Им достался реальный пациент. Я специально отобрал этот случай для турнира – мужчина лет пятидесяти, коренастый, с лицом человека, который последние двадцать лет работал на износ и теперь расплачивался за это сполна. Мешки под глазами, землистый цвет кожи, движения скованные, будто каждый жест причиняет боль.

Боли в суставах, общая слабость, периодическая сыпь на коже. Картина запутанная.

Именно такие случаи я и искал. Без очевидного ответа.

Рогожин уже командовал. Он стоял посреди палаты, возвышаясь над сидящим на кровати пациентом, и голос у него был такой, будто он отдавал приказы роте солдат на плацу.

– Так, что тут у нас… – он листал какие-то бумаги, даже не глядя на человека перед собой. – Боли в суставах, говорите? И сыпь периодическая?

– Ну да, – пациент кивнул. – Уже полтора года мучаюсь. Врачи только руками разводят.

– Психосоматика, скорее всего.

Пациент моргнул.

– Чего?

– Психосоматика, – Рогожин произнёс это тоном профессора, объясняющего очевидные вещи тупому студенту. – Вы нервничаете много? Стрессы на работе? Проблемы в семье?

– Да какая, к чёрту, психосоматика! – мужчина побагровел. – У меня руки по утрам не разгибаются! Пальцы как деревянные! Это что, по-вашему, от нервов?

– Всё может быть от нервов, – Рогожин отмахнулся, как от назойливой мухи, и повернулся к медсестре-ассистенту. – Так, записывайте. Полное сканирование, все системы, все уровни. Особое внимание на суставы и внутренние органы. Анализ крови – расширенный, по полной программе. Ревматоидный фактор, антинуклеарные антитела, комплемент, СОЭ, С-реактивный белок…

Он сыпал названиями анализов, загибая пальцы. Пациент смотрел на всё это с выражением человека, который уже сто раз проходил через подобное и знал, что толку не будет.

А Семён…

Семён не стал спорить с напарником.

Он просто взял стул и сел рядом с кроватью. Достаточно близко, чтобы показать заинтересованность, но не настолько, чтобы вторгаться в личное пространство.

– Скажите, – голос у него был негромкий, спокойный, совсем не похожий на командный рык Рогожина, – а когда именно начались боли в суставах? Можете вспомнить, с чего всё началось?

Пациент повернул голову и посмотрел на него с удивлением. Видимо, не ожидал, что кто-то в этой палате действительно захочет его слушать.

– Да года полтора назад, наверное. Может, чуть больше. Сначала думал – простудился, продуло где-то. А потом не прошло.

– А что тогда происходило в вашей жизни? Может, болели чем-то серьёзным? Или на работе что-то изменилось?

Рогожин обернулся и смерил Семёна взглядом. Я видел это выражение – высокомерное, снисходительное. Так смотрят на ребёнка, который пытается играть во взрослые игры.

– Величко, я же сказал – это психосоматика. Не забивайте пациенту голову глупостями. Обследование покажет всё, что нужно. Если там вообще есть что показывать.

Семён не ответил. Даже не повернул головы в сторону напарника. Просто продолжал смотреть на пациента, ожидая ответа. Терпеливо. Спокойно.

Мужчина помолчал, собираясь с мыслями.

– Ну… работу я тогда сменил. На химзавод устроился, в соседний город. Платили хорошо, втрое больше, чем на старом месте. Но вонь там стояла – не продохнуть. Первые недели голова раскалывалась, думал, не выдержу. Потом вроде привык.

Семён чуть подался вперёд. Я заметил, как изменилось его лицо – появилось то самое выражение охотника, который взял след.

– Химзавод? А с чем именно работали? Какие вещества?

– Да разное там было. Краски какие-то, растворители. Точно не скажу, я же не химик. Моё дело – погрузка-разгрузка.

– А защиту давали? Респираторы, перчатки?

– Давали вроде. Только в них работать невозможно – жарко, душно. Мужики снимали, и я тоже.

Семён кивнул и сделал пометку в блокноте.

Кобрук негромко хмыкнула рядом со мной.

– Смотри-ка, Илья. Интересная картина вырисовывается.

– Заметили?

– Рогожин ищет болезнь в аппаратах. Хочет, чтобы умные приборы сделали работу за него. А твой ученик ищет её в человеке. В его жизни.

Барон отставил бокал и тоже уставился на экран.

– И кто из них прав?

– Посмотрим, – ответила Кобрук. – Но если мальчик думает о том, о чём я думаю… он может оказаться на правильном пути. Хроническое отравление промышленными токсинами даёт очень похожую картину. Боли в суставах, слабость, кожные проявления. И никакой психосоматики.

Я молча кивнул. Семён делал именно то, чему я его учил. Не бросаться назначать дорогие обследования. Сначала – слушать внимательно, задавать правильные вопросы, искать в истории пациента те детали, которые другие пропускают.

Девяносто процентов диагнозов – в анамнезе. Я повторял ему это сотни раз. И он запомнил.

Рогожин тем временем продолжал диктовать список анализов. Голос у него становился всё громче, словно он хотел заглушить тихий разговор у кровати.

– … и ещё иммунограмму. Полную. И проверку на онкомаркеры, на всякий случай. Мало ли что там скрывается.

Пациент смотрел на него с тоской. А Семён продолжал расспрашивать. Рогожин бросил на него ещё один презрительный взгляд, но промолчал. Видимо, решил, что проще дать напарнику поиграть в лекаря, чем тратить время на споры.

Посмотрим, Семён. Посмотрим, чему ты научился.

Я переключился на третий экран. Палата Лескова и Илясова.

Им достался актёр. Старик лет семидесяти, из местного театра. Худой, жилистый, с вечно недовольным лицом и колючим взглядом. По легенде – ворчливый, несговорчивый пациент, который категорически отрицает все симптомы и на любой вопрос отвечает вариациями «отстаньте от меня».

Задача сложная. Нужно не только понять, что перед тобой актёр, но и сделать это, не имея возможности провести нормальный осмотр. Пациент, который не желает сотрудничать – это особый вызов.

Илясов стоял у кровати и выглядел потерянным. Он уже минут десять пытался применить стандартный подход – спрашивал о симптомах, о жалобах, о самочувствии. В ответ получал только раздражённое ворчание.

– Может, хотя бы давление померяем? – в его голосе сквозило отчаяние.

– Отстань, – буркнул старик. – Сто раз мерили. Толку-то.

– Ну а пульс? Пульс можно?

– Чего ты привязался? Нормальный у меня пульс. Всю жизнь нормальный был.

– Но вы же в больнице. Значит, что-то беспокоит?

– Ничего меня не беспокоит. Дети привезли, паникёры. «Папа плохо выглядит, папа похудел». Выдумывают невесть что.

Илясов беспомощно оглянулся на напарника.

А Лесков не пытался ничего мерить. Он сидел на стуле у окна, закинув ногу на ногу, и просто смотрел на старика. Молчал. Ждал чего-то.

Потом вдруг спросил – совершенно неожиданно, без всякой связи с предыдущим разговором:

– А вы рыбачить любите?

Старик замер на полуслове. Повернул голову, уставился на Лескова с подозрением.

– Чего?

– Рыбачить, говорю. На реку ходите? Или на озеро предпочитаете?

Несколько секунд тишины. Илясов смотрел на напарника с выражением человека, который не понимает, что происходит. Старик хмурился, явно не зная, как реагировать на такой поворот.

А потом он хмыкнул. Впервые за всё время на его лице появилось что-то, кроме раздражения.

– На реку, – сказал он. – Озёра не люблю. Вода стоячая, рыба сонная. Скучно.

– А на что ловите? На червя? Или на блесну?

– На червя, конечно. Блесна – это для щуки, а я карася предпочитаю. Он хитрый, карась. С характером. Его просто так не возьмёшь, нужно терпение.

– Это да, – Лесков кивнул с таким видом, будто всю жизнь только и делал, что ловил карасей. – Карась – рыба уважительная. Суеты не терпит.

– Во! – старик ткнул в него пальцем. – Понимаешь! А эти, – он мотнул головой в сторону Илясова, – только и знают что давление мерить. Какое давление, когда человек жить не хочет с таким отношением?

Лесков чуть наклонился вперёд.

– А внуки у вас есть? Рыбачить с ними ходите?

– Есть, двое. Пацаны бестолковые, им бы только в телефонах своих сидеть. Но младший, Пашка, тот ничего. Прошлым летом брал его на реку – понравилось ему. Говорит, дед, научи меня…

Барон присвистнул.

– Хитрый ход, Разумовский. Очень хитрый.

Я повернулся к нему.

– О чём вы?

– Вы дали Лескову именно ту задачу, где его эмпатия – это единственный инструмент. Где нужно не диагнозы ставить, а человека разговорить. Проверяете его снова?

Я молча кивнул.

* * *

Рогожин продолжал диктовать список анализов уже минут пятнадцать.

Семён сидел у кровати пациента и слушал – не Рогожина, а Михаила Степановича. Так звали мужчину с химзавода. За последние полчаса Семён узнал о нём больше, чем Рогожин узнает за все свои сканирования.

Два года на заводе. Работа с растворителями и красками без нормальной защиты. Первые симптомы появились через полгода – сначала слабость, потом боли в суставах, потом сыпь. Лекари разводили руками, назначали витамины и отправляли домой.

– … и ещё проверим щитовидку, – голос Рогожина гудел на заднем плане. – Мало ли, вдруг аутоиммунный тиреоидит. И почки заодно, раз уж делаем полное обследование.

Михаил Степанович посмотрел на Семёна с тоской.

– Сынок, а это всё обязательно? Меня уже столько раз проверяли – и кровь брали, и сканировали, и чего только не делали. Толку никакого.

– Потерпите немного, – Семён положил руку ему на плечо. – Я кое-что проверю и вернусь.

Он поднялся и направился к двери. Рогожин даже не заметил – слишком увлёкся составлением списка.

В коридоре было тихо. Семён прислонился к стене и закрыл глаза на секунду.

Спорить с Рогожиным бесполезно. Он из тех людей, которые не слышат чужих аргументов. Для него существует только одно мнение – его собственное. Всё остальное – глупости провинциалов, которые не учились в столичной академии.

Ладно. Не хочешь слушать – не надо. Я просто поставлю диагноз раньше тебя. И тогда посмотрим, кто тут глупый провинциал.

Семён мысленно перебирал симптомы. Хроническое отравление промышленными токсинами – это первое, что пришло в голову. Но картина не совсем типичная. Боли в суставах слишком сильные, слишком симметричные. И сыпь… сыпь появляется волнами, а не постоянно.

Что если это не просто отравление? Что если токсины запустили аутоиммунный процесс?

Он вспомнил лекцию Ильи – одну из многих, которые тот читал по вечерам в ординаторской. «Иногда внешний фактор становится триггером. Инфекция, травма, отравление – и иммунная система сходит с ума. Начинает атаковать собственный организм».

Ревматоидный артрит. Вот на что это похоже. Но не классический, а спровоцированный внешним воздействием.

Для подтверждения нужен специфический анализ. Не тот набор, который сейчас диктует Рогожин, – там будет ревматоидный фактор, но он не всегда показателен. Нужно что-то более точное.

Антитела к цитруллинированному виментину. Семён вспомнил это название из книги. Специфичный маркер ревматоидного артрита, особенно на ранних стадиях.

Он оттолкнулся от стены и быстро зашагал по коридору к центральной лаборатории.

Рогожин бы сейчас назначил тотальное сканирование всего организма. Потратил бы кучу денег и времени, чтобы получить гору данных, в которых потом сам же и утонул бы. А Илья учил по-другому. Экономить ресурсы. Бить точно в цель. Ставить гипотезу и проверять её максимально простым способом.

Один анализ. Если он прав – диагноз будет поставлен через пару часов. Если нет – он подумает ещё раз и проверит следующую гипотезу.

Лаборатория располагалась в конце коридора, за двойными дверями с табличкой «Только для персонала». Семён толкнул дверь и вошёл.

– Мне нужен иммуноферментный анализ на антитела к цитруллинированному виментину, – сказал он лаборантке. – Как быстро можно сделать?

– Часа два, если срочно.

– Срочно.

Он заполнил направление, расписался и вышел обратно в коридор.

Два часа. За это время Рогожин только начнёт своё «полное сканирование». А у Семёна уже будет ответ.

Он позволил себе лёгкую улыбку. Не злорадную – скорее удовлетворенную. Приятно было знать, что уроки Ильи не прошли даром. Что он научился думать, а не просто следовать протоколам.

Теперь оставалось только ждать. И надеяться, что он прав.

И Рогожин со своим «полным магическим сканированием» может идти лесом.

Семён шел обратно, когда услышал шум.

Не крик, скорее грохот. Что-то тяжёлое упало на пол. Потом приглушённые голоса, торопливые шаги, звук отодвигаемой мебели.

Он ускорил шаг. Звуки доносились из палаты Елены Ордынской – той самой целительницы-практика, которая работала чистой интуицией. Её палата была через два поворота от его собственной.

У двери уже собирались люди. Медсёстры, ассистенты, кто-то из участников, проходивших мимо. Сама Ордынская стояла в коридоре, прижав руки к груди. Её лицо было белым как мел.

– Что случилось? – Семён протиснулся через толпу.

– Я не понимаю! – голос Ордынской дрожал. – Он же актёр! Я его раскусила! Он сам признался!

– Кто признался? Что произошло?

– Пациент! То есть не пациент, а актёр! Я проверяла его Искрой, чувствовала, что что-то не так, что болезнь какая-то… ненастоящая. И он признался! Сказал, что играет роль, что я молодец, что прошла тест…

Из палаты донёсся хрип. Тяжёлый, булькающий, страшный.

Семён оттолкнул напарника Ордынской – тот стоял в дверях, парализованный ужасом – и вбежал внутрь.

На полу, между кроватью и стеной, лежал человек. Мужчина лет сорока, в больничной пижаме. Его тело выгибалось дугой, мышцы сводило жестокой судорогой. Изо рта шла пена – белая, густая. Глаза закатились, видны были только белки.

Это не игра и не часть сценария. Это настоящее.

Семён бросился к нему, опустился на колени рядом. Быстрый осмотр – то, чему учил Илья. «Первые тридцать секунд – самые важные. Смотри, слушай, оценивай».

Зрачки… сужены до размера булавочной головки. Почти не видно радужки – только чёрные точки.

Кожа… влажная, липкая от пота. Бледная с сероватым оттенком.

Слюноотделение… обильное, пена на губах смешивается со слюной, стекает по подбородку.

Мышечная ригидность… тело напряжено, как струна. Руки скрючены, пальцы сведены.

Классика. Учебник.

– Острое отравление фосфорорганикой! – он уже тянулся к экстренной укладке, висевшей на стене. – Холинергический криз! Нужен атропин!

Его пальцы нащупали знакомую коробку, рванули замок. Внутри – шприцы, ампулы, всё аккуратно разложено по ячейкам. Вот он, атропин. Антидот при отравлении фосфорорганическими соединениями.

Сейчас. Сейчас введём, и…

– Не трогай его.

Голос был тихим. Глухим. И абсолютно спокойным.

Семён замер с ампулой в руке.

В дверях палаты стояла фигура в тёмном капюшоне. Высокая, худая, неподвижная. Лица не видно – только тень под нависающим капюшоном. Как будто там вообще ничего не было. Как будто под тканью скрывалась пустота.

Грач.

– Ты ошибся, Величко, – он шагнул в палату. Шаги были бесшумными – как он это делал? – Это не отравление.

– Но симптомы… – Семён не отпускал ампулу. Рука дрожала, но он держал. – Миоз, гиперсаливация, мышечные судороги… Это классическая картина холинергического криза!

– Симптомы совпадают, – Грач подошёл ближе и опустился на колени рядом с ним. Теперь они были на одном уровне, но Семён всё равно не мог разглядеть лицо под капюшоном. – Но это не отравление.

Грач поднял голову. Капюшон повернулся в сторону угла потолка – туда, где была спрятана камера наблюдения. Семён даже не знал, что там камера, а Грач – знал. Откуда?

И Грач заговорил. Громко, чётко, обращаясь не к Семёну:

– Разумовский! Слышишь меня? Твой сценарий пошёл не по плану. У нас реальный пациент.