Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Он открыл глаза и огляделся.

Вокруг всё ещё царил хаос. Люди бегали, кричали, спорили. Кто-то рыдал в углу. Кто-то стучал в заблокированную дверь. Кто-то пытался разбить окно.

Но теперь Семён смотрел на это другими глазами.

Он видел не толпу – он видел отдельных людей. И некоторые из них… некоторые из них уже начали работать.

У входа в восточное крыло стоял высокий мужчина в военной форме.

Семён узнал его – майор Александр Тарасов, военный хирург из Петербурга. Они перекинулись парой слов перед началом.

Он не паниковал. Он командовал.

– Зона строгого контроля! – его голос – резкий, командирский, привыкший к беспрекословному подчинению – перекрывал вой сирены. – Без защиты не входить!

Перед ним стояли двое молодых лекарей – испуганных, растерянных, но готовых слушать.

– Но там больные! – возразил один из них. – Мы должны им помочь!

– И заразиться? – Тарасов посмотрел на него так, что парень отшатнулся. – Чем ты им поможешь, когда сам сляжешь через час? Думай головой, а не эмоциями!

Он уже успел оцепить вход импровизированной лентой – сорванной с какого-то оборудования. Красно-белая полоска, натянутая между стойками капельниц.

– Найдите маски, перчатки, халаты – что угодно, – продолжал он, обращаясь к своим «подчинённым». – Поищите в процедурных, в складских помещениях. Это больница – здесь должны быть средства защиты. Пока не найдёте – к больным не приближаться. Это приказ!

Парни переглянулись и побежали выполнять.

Семён наблюдал за Тарасовым с невольным уважением. Вот человек, который знает, что делать в кризисе. Который берёт контроль, не дожидаясь разрешения. Который думает на два шага вперёд.

«Триаж», – вспомнил Семён термин из военной медицины. – «Сортировка раненых по степени тяжести. Определение приоритетов. Распределение ресурсов».

Тарасов уже занимался этим. Пока остальные паниковали – он строил систему.

В центре главного холла Семён заметил другую фигуру.

Женщина. Высокая, худая, с волосами, собранными в строгий пучок. Возраст – около сорока, может, чуть меньше. Лицо – острое, умное, с тонкими губами и пронзительными глазами.

Александра Зиновьева. Главный диагност Императорской клиники в Санкт-Петербурге. Одна из фаворитов турнира. Её ответ на первом этапе был… безупречным. Не просто правильным – элегантным до хирургической точности. Семену об этом говорил сам Илья.

Вокруг неё стояли пять или шесть лекарей, образуя плотный круг. Они слушали её с напряжённым вниманием – как студенты слушают профессора.

Она не кричала. Не командовала. Она говорила – быстро, чётко, методично, указывая на свой планшет:

– Я опросила уже двенадцать пациентов, – её голос был спокойным, деловым, без тени паники. – Симптомы делятся на три основные группы. Первая – неврологическая: головная боль, светобоязнь, спутанность сознания, у некоторых – судороги. Вторая – абдоминальная: боли в животе, тошнота, в одном случае – желтуха. Третья – почечная: боли в пояснице, изменение цвета мочи, отёки.

Она обвела взглядом своих слушателей.

– Разбиваемся на три команды. Каждая ведёт свою группу пациентов. Собираем данные, фиксируем всё, ищем закономерности. Через час встречаемся здесь и сверяем информацию. Вопросы?

Вопросов не было. Люди разошлись выполнять указания.

Семён смотрел на это с двойственным чувством. С одной стороны – восхищение. Зиновьева за считанные минуты создала работающую систему. Организовала людей, распределила задачи, наладила сбор информации.

С другой стороны – тревога. Она была быстрее его. Умнее. Опытнее. Она уже обработала двенадцать пациентов, пока он возился с одним.

«Ты не можешь с ней тягаться», – прошептал голос в голове. – «Она – столичная звезда. Ты – провинциальный ординатор. Какие у тебя шансы?»

Семён отогнал эту мысль. Шансы – это то, что ты создаёшь сам. Илья учил его этому.

В стороне, у стены, он заметил ещё одну фигуру.

Молодой мужчина – лет тридцати, светловолосый, с мягким, почти детским лицом. Он сидел на полу, скрестив ноги, и… разговаривал с кем-то.

Семён пригляделся. Рядом с мужчиной сидела девушка в больничной рубашке – «пациентка», судя по всему. Она плакала, закрыв лицо руками. А мужчина – Павел Лесков, вспомнил Семён из списка – просто сидел рядом и что-то тихо говорил.

Не осматривал. Не опрашивал. Просто говорил.

Семён подошёл ближе, чтобы услышать.

– … и когда мне было страшно, – говорил Лесков мягким, успокаивающим голосом, – я представлял себе место, где мне хорошо. Безопасное место. Для меня это был дом бабушки – маленький, деревянный, пахнущий пирогами. Я закрывал глаза и представлял, что я там. И страх отступал.

Девушка всхлипнула.

– У меня… у меня нет такого места…

– Тогда мы его придумаем, – Лесков улыбнулся. – Расскажи мне, что ты любишь? Что делает тебя счастливой?

Семён отступил, не желая мешать.

Разные подходы. Тарасов – командир, организатор, берёт контроль силой. Зиновьева – аналитик, стратег, строит систему. Лесков – эмпат, утешитель, работает с эмоциями.

А он… он – собиратель данных. Тот, кто записывает и анализирует. Как учил Илья.

Это его роль. Это его сила.

Семён посмотрел на свой импровизированный «планшет» – план эвакуации с записями на обороте. Один пациент. Слишком мало.

Он двинулся к следующей палате.

* * *

Тёмная комната. Единственный источник света – огромный экран, разделённый на десятки квадратов. Изображения с камер наблюдения – палаты, коридоры, холлы. Люди, бегущие, кричащие, работающие.

Я сидел в кресле, не отрывая глаз от экрана.

– Двуногий, – голос Фырка был довольным. – Признаю, это впечатляет. Ты превратил турнир в спектакль. Кровавый, жестокий спектакль.

– Не кровавый, – ответил я, не поворачивая головы. – Никто не пострадает.

– Физически – нет. Но их психика… некоторые не оправятся от этого никогда.

Те, кто не оправится – не должны работать в медицине. Мы каждый день имеем дело с кризисами. Если они не могут справиться с симуляцией – как они справятся с реальностью?

Рядом со мной стоял барон фон Штальберг, буквально прилипнув к экрану. Его глаза блестели от азарта, как у ребёнка, которому показали новую игрушку.

– Смотрите, Разумовский! – он ткнул пальцем в один из квадратов. – Этот, в военной форме, уже организовал триаж! За пять минут! Нашёл двух помощников, оцепил зону, раздаёт приказы как на поле боя!

– Майор Тарасов, – кивнул я. – Военный хирург. Неудивительно, что он первым взял контроль. Для него это знакомая ситуация.

– А эта дама! – барон переключился на другой квадрат. – Зиновьева! Она уже собрала команду и классифицирует симптомы! Смотрите, как они её слушают! Как генерала!

– Она и есть генерал. В своём роде.

Я наблюдал за Зиновьевой с профессиональным интересом. Она работала быстро, методично, эффективно. Её система сбора данных была… неплохой. Не идеальной, но неплохой.

Проблема в том, что она сосредоточилась на классификации симптомов, а не на поиске закономерностей. Она сортировала данные, вместо того чтобы анализировать их. Это работает, когда ты знаешь, что ищешь. Но когда не знаешь…

Впрочем, посмотрим. Может, она удивит меня.

Дверь открылась. В комнату вошла Кобрук – с чашкой кофе в одной руке и папкой в другой.

– Ну что тут у вас? – она подошла к экрану, окидывая его скептическим взглядом. – Представление началось?

– Анна Витальевна! – барон обернулся к ней с улыбкой. – Вы пропустили самое интересное! Паника, хаос, крики! Один пытался выбить дверь стулом! Другой забился в угол и плачет! Третий…

– Барон, – перебил я. – Вы слишком наслаждаетесь чужим страданием.

Он осёкся.

– Я… просто наблюдаю. Это же ваша идея.

– Моя идея – проверка. Не развлечение.

Кобрук фыркнула.

– Разумовский, не притворяйтесь святым. Вы устроили это шоу, вы и несёте ответственность, – она отпила кофе. – Сколько уже «сломались»?

Я посмотрел на экран, подсчитывая.

– Двенадцать человек в состоянии паники. Не могут работать, не могут думать. Ещё трое – истерика, слёзы. Двое пытаются выбраться любой ценой, игнорируя «больных». И один, кажется, потерял сознание.

– Восемнадцать из девяноста пяти, – Кобрук кивнула. – Почти двадцать процентов. И это только начало.

– К концу дня будет больше, – согласился я. – Когда усталость накопится и стресс достигнет пика.

– Жестоко, – она покачала головой. Но в её голосе не было осуждения – скорее, констатация факта.

– Необходимо.

Мой взгляд вернулся к экрану. Один из квадратов показывал небольшую палату, где Семён Величко сидел у кровати пациента, что-то записывая на листе бумаги.

– Смотрите на Величко, – сказал я, указывая на экран. – Он не паникует. Даже не пытается командовать, не строит системы, не утешает плачущих. Он просто собирает данные. Методично, терпеливо, шаг за шагом.

Барон прищурился.

– И что в этом особенного?

– То, что он единственный, кто начал с правильного места. Все остальные – даже Тарасов, даже Зиновьева – пытаются лечить то, чего не понимают. Он – пытается понять.

Кобрук посмотрела на меня.

– Ваш ученик?

– Мой ученик.

Я чувствовал странный укол гордости. Семён не был гением. Он не был самым умным, самым быстрым, самым харизматичным. Но он был… правильным. Он делал то, чему я его учил. И делал это хорошо.

– Ты выглядишь как гордый папаша, чей сын впервые попал мячом в ворота, – голос Фырка был насмешливым.

– Почему бы и нет, Фырк.

Барон рассмеялся, хлопнув себя по колену.

– Илья, ваш план с актёрами был гениален! Абсолютно гениален! Нанять тридцать человек из театрального училища, загримировать их, дать каждому детальную «легенду» с симптомами и анамнезом… Они играют так убедительно, что я сам почти поверил!

Кобрук повернулась ко мне с приподнятой бровью.

– Актёры?

– Тридцать человек, – кивнул я. – Профессиональные актёры из Муромского драматического театра и студенты театрального. Каждому – подробная инструкция: какие симптомы изображать, как реагировать на осмотр, что отвечать на вопросы.

– И они… знают, что происходит?

– Знают, что участвуют в медицинском эксперименте. Не знают деталей. Им сказали играть роль – они играют.

Я откинулся в кресле, глядя на экран.

– Но главное не в актёрах. Главное – в самой задаче.

Барон и Кобрук переглянулись.

– Объясните, – попросила Кобрук.

– Позже, – улыбнулся я.

* * *

Семён опросил уже шестерых «пациентов».

Его импровизированный планшет был исписан мелким, торопливым почерком. Симптомы, жалобы, результаты осмотров – всё вперемешку, без системы, но с важными деталями.

Пациент 1: боль в животе, лихорадка, тошнота. Рвоты нет, диареи нет. Пациент 2: головная боль, светобоязнь, лихорадка. Ригидность затылка. Пациент 3: боли в пояснице, мутная моча, отёки на ногах. Температура нормальная. Пациент 4: всё вместе – и голова, и живот, и почки. Сыпь на коже. Пациент 5: только неврологические – судороги, спутанность сознания. Пациент 6: только абдоминальные – желтуха, боль в правом подреберье.

«Какая-то каша», – думал он, перечитывая записи. – «Симптомы не укладываются ни в одну известную инфекцию. Слишком разнородные. Слишком… противоречивые».

При эпидемии одного заболевания симптомы должны быть похожими. Да, с вариациями, да, с индивидуальными особенностями – но основная картина должна повторяться. А здесь…

Здесь было три разные картины. Как минимум три.

«Может, это не одна болезнь?» – мелькнула мысль. – «Может, это несколько разных?..»

Но это не имело смысла. Вспышка неизвестного заболевания – это одно заболевание. Одна причина. Один источник. Так работают эпидемии.

Или нет?

Семён бродил по коридору, пытаясь найти ответ. И случайно наткнулся на группу Зиновьевой.

Они собрались в небольшом холле – шесть или семь человек, склонившихся над планшетом. Зиновьева стояла в центре, и её лицо было напряжённым, сосредоточенным.

Семён остановился за углом. Не хотел мешать – но и уходить не спешил. Может, они знают что-то, чего не знает он. Может, их данные помогут.

– Это бессмыслица! – голос одного из лекарей был раздражённым, почти отчаянным. – Я опросил четырнадцать пациентов! Симптомы не укладываются ни в одну известную инфекцию!

– Может, это что-то новое? – предположил другой, молодой парень в очках. – Мутировавший вирус? Или… или биологическое оружие?

– Не неси чушь, – оборвал его третий, пожилой мужчина с седой бородой. – Какое оружие? Мы на турнире, а не на войне. Это проверка, не забывай.

– Проверка? – молодой парень нервно рассмеялся. – Разумовский сказал, что эпидемия реальна! Что центр закрыт на карантин!

– Он мог соврать.

– Зачем⁈

Зиновьева молчала. Она смотрела на свой планшет, и её брови были нахмурены так сильно, что между ними пролегла глубокая складка.

– Замолчите, – сказала она наконец. Её голос был тихим, но что-то в нём заставило всех умолкнуть мгновенно. – Все замолчите. Мне нужно думать.

Тишина. Даже вой сирены, казалось, стал тише.

– Вы не понимаете, – продолжила она, всё ещё глядя на планшет. – Мы все ищем то, что есть. Симптомы, которые можем увидеть. Жалобы, которые можем услышать. Это правильно, но этого недостаточно.

Она подняла голову и обвела взглядом свою группу.

– А что, если нужно искать то, чего нет?

– Что? – переспросил кто-то.

– Помните, что сказал Разумовский в своей речи? – Зиновьева чуть повысила голос. – В самом начале, перед тем как погас свет. «Иногда самый главный симптом – это тот, который отсутствует». Это был ключ. Он дал нам ключ в самом начале, а мы его пропустили.

Семён, стоя за углом, почувствовал, как что-то щёлкнуло в голове.

Ключ. Он помнил эти слова. Помнил, как записал их машинально, не задумываясь. Но не понял. Не применил.

А она – поняла.

– Смотрите сюда, – Зиновьева повернула планшет так, чтобы все видели. – Вот список пациентов с абдоминальными симптомами. Лихорадка, боли в животе, тошнота. Классическая картина кишечной инфекции или пищевого отравления. Сколько из них имели рвоту?

Пауза. Кто-то начал листать свои записи.

– У моих троих – ни у одного, – сказал седобородый.

– У моих двоих – тоже нет, – добавил молодой в очках.

– Я опросила восьмерых, – Зиновьева кивнула. – Ни у одного. Ни единого случая рвоты. Восемь из восьми.

– И диарея? – спросил кто-то.

– Тоже нет. Ни у одного.

Тишина стала ещё глубже.

– Вот именно, – Зиновьева почти улыбнулась. – При таком уровне интоксикации – а судя по лихорадке и болям, она высокая – рвота и диарея должны быть. Это защитная реакция организма. Рефлекс. Автоматический ответ на угрозу. Но их нет. Ни у одного из… – она быстро подсчитала, – тринадцати пациентов с абдоминальной симптоматикой.

– Значит… – начал молодой в очках.

– Значит, это не пищевое отравление, – закончила Зиновьева. – Не кишечная инфекция. Не гастроэнтерит. Мы ищем совершенно не там.

Она обвела взглядом свою группу.

– Нам нужно пересмотреть всё с самого начала. Искать не то, что есть, а то, чего нет. Какие ещё симптомы отсутствуют? Какие закономерности мы пропустили?

Глава 5

Семён стоял за углом, прислонившись к стене, и пытался унять бешено колотящееся сердце.

«Симптом, который отсутствует».

Слова Зиновьевой крутились в голове, как заезженная пластинка. Она была права. Чёрт возьми, она была абсолютно права. Они все. И он в том числе. Искали то, что есть. Собирали симптомы, составляли списки, пытались уложить данные в знакомые паттерны. И упустили главное.

То, чего нет.

Он посмотрел на свой импровизированный «планшет» – план эвакуации, исписанный мелким почерком. Шесть пациентов. Десятки симптомов. Куча данных, которые не складывались в картину.

А что, если посмотреть с другой стороны?

Семён оттолкнулся от стены и быстрым шагом направился к «своей» зоне – небольшому холлу у восточного крыла, где он оставил двух лекарей из своей импровизированной команды.

Молодой парень из Казани – Артём, кажется – и женщина средних лет из Нижнего Новгорода, чьё имя он так и не запомнил. Они присоединились к нему двадцать минут назад, когда поняли, что он на верном пути в решении данной задачи.

Артем и Марина стояли у стены, растерянные и подавленные. При виде Семёна оба встрепенулись.

– Ну что? – Артём шагнул навстречу. – Узнал что-нибудь? У нас тут полный тупик. Данные не сходятся, симптомы противоречат друг другу…

– Стоп, – Семён поднял руку. – Меняем тактику.

– Какую тактику? У нас и так никакой тактики нет!

– Вот именно. Теперь будет.

Он подошёл к ним ближе и разложил свой «планшет» на ближайшей тумбочке.

– Смотрите. Вот список пациентов с неврологическими симптомами. Я опросил троих, вы – ещё двоих. Итого пятеро. Что у них общего?

Женщина из Нижнего – Марина, вспомнил Семён – наклонилась над записями.

– Лихорадка, ригидность затылочных мышц, головная боль… Классика менингита. Или менингоэнцефалита.

– Верно. Классика, – Семён кивнул. – А теперь вопрос: чего у них нет?

Артём нахмурился.

– В смысле – нет?

– При менингите должны быть определённые симптомы. Обязательные. Которые есть почти у всех пациентов. Какие?

Пауза. Марина первой поняла, к чему он клонит.

– Светобоязнь, – сказала она медленно. – При менингите больные не выносят яркий свет. Закрывают глаза, отворачиваются…

– Есть хоть у одного из наших?

Она пролистала записи.

– Нет. Ни у одного.

– Дальше. Звукобоязнь. Тошнота, рвота фонтаном. Есть?

– Нет… – Артём побледнел. – Чёрт. Как мы это пропустили?

– Потому что искали то, что есть. А нужно было искать то, чего нет. – Семён постучал пальцем по записям. – Илья всегда говорил: «Ищите нестыковки». Вот она, главная нестыковка. Симптомы похожи на менингит, но это не менингит. Это что-то другое.

– Что именно? – Марина смотрела на него с надеждой.

Семён задумался. Ригидность затылочных мышц без светобоязни… Лихорадка без рвоты… Головная боль без тошноты…

– Столбняк, – сказал он вдруг. – Или что-то похожее. Нейротоксин, который поражает мышцы, но не раздражает мозговые оболочки. Поэтому есть ригидность, но нет светобоязни.

Артём уставился на него.

– Столбняк? Серьёзно?

– Или похожий нейротоксин. Ботулизм, может быть. Или что-то экзотическое. – Семён покачал головой. – Точный диагноз сейчас не важен. Важно, что мы поняли главное: это не менингит. А значит, наша группа пациентов – это отдельная болезнь, не связанная с «абдоминальной» группой. Две разные картины.

– Или три, – добавила Марина тихо. – Если «почечная» группа тоже отдельная…

– Именно.

Семён выпрямился, чувствуя странное возбуждение. Впервые с начала этого кошмара он видел свет в конце туннеля. Не решение – ещё нет. Но направление. Путь.

– Так, – он посмотрел на свою команду. – Новый план. Артём, иди к «почечной» группе. Найди, какие симптомы у них отсутствуют. Марина, ты – к «абдоминальной». То же самое. Ищем нестыковки. Через пятнадцать минут встречаемся здесь и сверяем данные.

Они кивнули и разошлись.

Семён остался один, глядя им вслед. В груди билось что-то странное – не страх, не паника. Азарт. Охотничий азарт, который он раньше видел только у Ильи, когда тот брался за особо сложный случай.

«Метод отсутствующего симптома», – подумал он. – «Нужно запомнить».

Краем глаза он заметил, как Артём, проходя мимо соседней группы, что-то говорит одному из лекарей, показывая на записи. Тот слушает, кивает, потом поворачивается к своим коллегам и начинает объяснять.

Идея распространялась. Как вирус – от человека к человеку, от группы к группе. Хаос медленно, но верно превращался в осмысленную работу.

«Илья был бы доволен», – подумал Семён. – «Или нет. С ним никогда не знаешь».

* * *

Я сидел в кресле, не отрывая глаз от экрана.

Три часа. Три часа прошло с начала симуляции. Три часа паники, хаоса, проб и ошибок. И только сейчас начало происходить что-то интересное.

На экране Семён Величко объяснял что-то двум лекарям из тех кто прибился к нему. Его лицо – бледное, измученное, но сосредоточенное – было обращено к импровизированному «планшету». Руки двигались быстро, уверенно, указывая на записи.

Он понял. Наконец-то понял.

– Двуногий, – голос Фырка был одобрительным. – Твой птенец оперяется. Медленно, но верно.

– Не так медленно, как я боялся. И не так быстро, как хотелось бы.

Барон фон Штальберг стоял рядом, буквально прилипнув к экрану. Его энтузиазм за три часа ничуть не угас – если что, только усилился. Он напоминал ребёнка в цирке, который не может решить, на какой аттракцион смотреть.

– Разумовский! – он повернулся ко мне с горящими глазами. – Давайте делать ставки! На кого ставите? Кто выиграет?

– Это не скачки, барон.

– Но принцип тот же! Фавориты, аутсайдеры, тёмные лошадки… – он потёр руки. – Мой фаворит – вон тот военный, Тарасов. Видели, как он оцепил зону? Как организовал людей? Железная хватка!

Я посмотрел на экран, где майор Тарасов раздавал указания своей «бригаде». Действительно, впечатляет. За три часа он превратил хаос в подобие военного госпиталя – с зонами сортировки, постами наблюдения, чёткой иерархией командования.

– Тарасов – отличный организатор, – согласился я. – Прирождённый лидер. В полевых условиях, при массовых потерях – незаменим. Но…

– Но?

– Он не диагност. Он управленец. Он умеет распределять ресурсы, но не умеет видеть то, что скрыто. Посмотрите – он организовал сортировку по тяжести состояния, но не по типу заболевания. Он лечит симптомы, а не ищет причину.

Барон нахмурился.

– И что в этом плохого?

– Ничего, если вы хотите полевой госпиталь. Всё, если вы хотите диагностический центр.

Я переключил камеру на другой экран.

– А вот посмотрите сюда.

На экране появился пожилой мужчина – лет шестидесяти, может, больше. Невысокий, коренастый, с морщинистым лицом и хитрыми глазами. Он стоял в углу, прислонившись к стене, и… ничего не делал. Просто стоял и смотрел.

– Захар Коровин, – я сверился со списком на планшете. – Шестьдесят три года. Из глухой деревни в Иркутской губернии. Сельский лекарь, работает один на три посёлка. Ни званий, ни наград, ни публикаций. Образование – среднее медицинское училище, окончил сорок лет назад.

– И что он делает? – барон прищурился. – Стоит столбом?

– Наблюдает.

Я увеличил изображение. Лицо Коровина было спокойным, почти умиротворённым. Никакой паники, никакого страха, никакой суеты. Он смотрел на происходящее вокруг с выражением человека, который смотрит интересный спектакль.

– Видите его глаза? – спросил я. – Он не паникует. Он наслаждается. Он уже всё понял.

– Откуда вы знаете?

– Смотрите на его руки.

Коровин держал в руках маленький блокнот – потрёпанный, замусоленный, явно служивший ему много лет. Время от времени он делал в нём короткие пометки, не сводя глаз с «пациентов».

– Он не бегает, не суетится, не пытается всех спасти, – продолжил я. – Стоит в точке, откуда видит весь зал. И записывает. Не симптомы – он даже не подходит к больным. Он записывает паттерны. Кто к кому подходит. Какие группы формируются. Как люди реагируют на стресс.

– И что это даёт?

– Это даёт понимание системы. Он не лечит, а анализирует. И, готов поспорить, через час он выдаст нам отчёт, который будет точнее, чем у большинства.

Барон посмотрел на меня с новым уважением.

– Вы умеете видеть людей, Разумовский.

– Это моя работа.

– Скромность тебе не идёт, двуногий, – Фырк хмыкнул. – Ты наслаждаешься этим не меньше, чем барон.

– Тщ-щ-щ. Фырк, тише.

Я переключил камеру снова.

– А вот ещё один интересный случай.

На экране появилась женщина – лет сорока пяти, с добрым лицом и полной фигурой. Она стояла у кровати «пациента», держа его за руку. От её ладони исходило слабое золотистое свечение – Искра.

– Елена Ордынская, – я снова сверился со списком. – Целитель-практик из Тулы. Специализация – болевые синдромы и спазмы. Никакого формального образования в диагностике, работает чистой интуицией.

– И что она делает?

– Лечит. Не диагностирует – именно лечит. Снимает симптомы своей Искрой.

Барон нахмурился.

– Это же нарушение условий. Они должны ставить диагнозы, а не лечить.

– Формально – да. Но посмотрите внимательнее.

Я увеличил изображение. Ордынская переходила от одного «пациента» к другому, прикладывая руки, направляя Искру. У некоторых – тех, что изображали «неврологическую» группу – спазмы действительно проходили. Мышцы расслаблялись, боль отступала.

Но у других – «абдоминальной» группы – ничего не менялось. Лихорадка не спадала, боль не уходила.

– Видите? – спросил я. – На одних её Искра работает, на других – нет. Актеры действуют по написанному нами сценарию. И она это замечает. Смотрите на её лицо.

Ордынская остановилась, нахмурившись. Её взгляд метался между двумя «пациентами» – тем, которому помогла, и тем, которому не смогла.

– Она сейчас сделает вывод, – продолжил я. – Чисто практический, без всякой теории. Если моя Искра работает на одних и не работает на других – значит, у них разные болезни. Разная природа. Разный механизм.

– И это… хорошо?

– Это блестяще. Она пришла к правильному выводу без единого анализа или теории. Чистая практика. Чистая интуиция.

Кобрук, которая до этого молча наблюдала, подала голос:

– А это что за призрак оперы в углу?

Она указала на один из экранов. Я перевёл взгляд – и почувствовал, как напряглись плечи.

Фигура в капюшоне. Всё там же, в тени, у дальней стены. Неподвижная, молчаливая, как статуя. За три часа она не сдвинулась с места ни на шаг.

– Кто это? – повторила Кобрук. – Почему он прячет лицо?

Я взял планшет и начал листать список участников.

– По номеру участника… Иванов Иван Иванович, – я нашёл нужную строчку и нахмурился. – Странно. В личном деле нет фотографии. А имя явно вымышленное. Непонятно как он сюда попал. Все приходили по приглашению. Но в целом у него есть только результаты заочного этапа.

– И как результаты?

– Блестящие. Один из лучших ответов, которые я видел. Но он просто стоит и смотрит. Уже три часа.

– Я всё ещё не вижу его ауры, – голос Фырка был напряжённым. – Это… ненормально. Очень ненормально.

– Я знаю, Фырк. Я тоже это чувствую.

– Может, он парализован страхом? – предположил барон. – Некоторые так реагируют на стресс – замирают, не могут двинуться.

– Нет, – я покачал головой. – Посмотрите на его позу. Это не паралич. Это… ожидание. Он чего-то ждёт.

– Чего?

– Понятия не имею. Но собираюсь выяснить.

Дверь комнаты наблюдения открылась, и в проёме появилась знакомая фигура.

Игорь Шаповалов. Он вошёл с видом человека, который опоздал на интересный спектакль и теперь пытается наверстать упущенное.

– Ну, как тут наше шоу талантов? – он огляделся, оценивая обстановку. – Не мог утерпеть, решил посмотреть.

– Игорь Степанович, – барон приветственно кивнул. – Присоединяйтесь. Разумовский как раз объяснял нам, кто из участников имеет шансы.

– О, это я люблю, – Шаповалов подошёл к экрану, потирая руки. – Давайте, Илья, просветите старика. Кто тут звёзды, а кто – пустышки?

Я молча указал на несколько экранов, давая ему время осмотреться. Шаповалов был опытным хирургом и неплохим диагностом – его мнение имело ценность.

Его взгляд скользил по экранам, задерживаясь то на одном, то на другом. Тарасов, командующий своей «бригадой». Зиновьева, координирующая сбор данных. Коровин, неподвижно стоящий в углу. Ордынская, лечащая «пациентов» Искрой.

И вдруг он замер.

– А это кто?

Я проследил за его взглядом. Экран показывал небольшую палату, где молодой мужчина – светловолосый, с мягким лицом – сидел на краю кровати рядом с «пациенткой». Девушка, которая три часа назад рыдала в истерике, теперь сидела спокойно, держа его за руку.

– Павел Лесков, – сказал я. – Из Воронежа. Психотерапевт.

– Психотерапевт? – Шаповалов приподнял бровь. – На диагностическом турнире?

– Его ответ на заочном этапе был… необычным. Он подошёл к задаче с точки зрения психологии пациента, а не физиологии. Интересный угол зрения.

– И что он делает сейчас?

– То, что умеет лучше всего. Разговаривает.

Мы смотрели, как Лесков что-то говорит девушке, держа её руки в своих. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, полным сочувствия. Он не торопился, не суетился, не пытался куда-то бежать. Просто сидел и слушал.

– Три часа? – Шаповалов покачал головой. – Три часа он провёл с одной «пациенткой», которая симулирует паническую атаку. Он успокоил её, разговорил, добился прорыва. Посмотрите на неё сейчас – она почти улыбается.

– И? – барон не понял, к чему он клонит.

– И он полностью провалил задание.

Шаповалов повернулся к нам, и в его голосе была смесь уважения и досады.

– Он по всей видимости прекрасный психотерапевт. Золотое сердце. Редкий дар – умение слушать, умение сопереживать, умение исцелять словом. Таких людей – один на тысячу. Но…

Он указал на экран, где в соседних палатах «пациенты» стонали от боли.

– Пока он сидел с одной девочкой, тридцать человек вокруг него «умирали». И он этого не заметил. Или не обратил внимания. Не счёл нужным этого сделать. Сильно сомневаюсь, что такие люди нужны в вашем диагностическом центре.

Я молча кивнул.

Шаповалов был прав. Лесков обладал редким даром – но этот дар делал его слепым. Он видел одного человека так ясно, так глубоко, что переставал видеть остальных. В психотерапии это – сила. В диагностике – слабость.

– Жаль, – сказал Шаповалов тихо. – Жаль парня. Сердце есть. Хладнокровия нет.

– Может, в следующий раз, – предложила Кобрук. – Когда наберётся опыта.

– Может, – я пожал плечами. – Но не в этот раз. Не в мою команду.

– Ты жёсток, двуногий, – голос Фырка был задумчивым. – Иногда – слишком жёсток.

– Я не жёсток. Я реалист. В моей команде нет места для людей, которые теряют картину целого ради одной детали. Какой бы прекрасной эта деталь ни была.

* * *

Семён и его команда работали как хорошо смазанный механизм.

За последний час они опросили ещё десяток «пациентов», применяя «метод отсутствующего симптома». Результаты были поразительными. Картина, которая раньше казалась хаотичной мешаниной, начала обретать структуру.

Три группы. Три разные болезни. Три разных механизма.

– Так, – Семён стоял у импровизированной «доски» – большого листа бумаги, приклеенного к стене. – Подводим итоги. Группа «А» – неврологическая. Ригидность затылка, головная боль, лихорадка. Но нет светобоязни, нет рвоты. Вывод: не менингит. Вероятно, нейротоксин или столбнячная инфекция.

Артём кивнул, записывая.

– Группа «Б» – абдоминальная. Боли в животе, тошнота, желтуха. Но нет рвоты, нет диареи. Вывод: не пищевое отравление. Вероятно, токсическое поражение печени.

– А группа «В»? – спросила Марина.

– Группа «В» – почечная. Боли в пояснице, изменение цвета мочи, отёки. Но нет лихорадки, нет интоксикации. – Семён нахмурился. – С этой группой сложнее. Симптомы могут указывать на гломерулонефрит или…

Он не договорил.

По всему залу раздался новый сигнал – резкий, пронзительный, совсем не похожий на стартовую сирену. Этот звук был выше, острее, как визг пилы по металлу.