Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Барон стоял посреди моего «штаба», всё ещё держа в руках папку с сотней имён, и смотрел на меня так, будто я только что предложил ему прыгнуть с крыши.

– Но есть нюанс! Сто человек, Разумовский! – его голос задрожал от возмущения. – Сто! Это не конкурс, это съезд Гильдии! Это… это безумие!

– Барон…

– Нет, вы послушайте! – он начал расхаживать по кабинету, размахивая папкой как веером. – Как мы их всех разместим? У нас в Муроме нет столько приличных гостиниц! Как организуем питание? Транспорт? Как обеспечим безопасность?

Он остановился передо мной, тяжело дыша.

– И главное – как вы собираетесь уделить каждому должное внимание? Вы один, их – сто! Внимание прессы рассеется, ваше собственное – тоже! Это превратится в балаган, а не в элитный отбор!

Я молча слушал его тираду, сложив руки на груди. Пусть выговорится. Пусть выплеснет эмоции. Потом будет легче объяснять.

– Двуногий, – голос Фырка был насмешливым. – Он сейчас лопнет от возмущения. Как воздушный шарик. Это будет некрасиво, но забавно.

– Тихо, Фырк.

Барон наконец замолчал, уставившись на меня в ожидании ответа. Его лицо было красным, дыхание – прерывистым.

– Закончили? – спросил я спокойно.

– Что?

– Закончили возмущаться? Или хотите ещё что-нибудь добавить?

Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

– Я… да, закончил. Пока.

– Хорошо. Тогда послушайте меня.

Я встал и подошёл к окну, глядя на заснеженный больничный двор. Первый снег выпал неделю назад и с тех пор не таял – зима в этом году пришла рано и решительно.

– Барон, если мы хотим найти не просто хороших, а лучших лекарей Империи, мы не можем отказывать тем, кто уже доказал свою гениальность на первом этапе. Каждый из этих ста человек решил задачу, которую большинство опытных диагностов даже не поняли. Они заслужили шанс.

– Но сто…

– Отсев начнётся на втором этапе, – перебил я. – То, что они решили загадку на бумаге, ещё не значит, что они справятся с реальным пациентом. В условиях стресса, ограниченного времени, с живым человеком перед собой – это совсем другая история.

Я повернулся к нему.

– Я ожидаю, что больше половины отсеются в первый же день. Некоторые запаникуют. Некоторые окажутся хорошими теоретиками, но никудышными практиками. Некоторые просто не выдержат давления. Из ста останется сорок-пятьдесят. Потом – двадцать. Потом – четверо финалистов. И только двое победителей. Может быть трое. С окончательной цифрой я еще не определился.

Барон молчал, переваривая услышанное. Я видел, как шестерёнки крутятся в его голове, как деловая хватка берёт верх над эмоциями.

– Но организация… – начал он, уже не так уверенно.

– И мы не будем собирать их завтра, – продолжил я. – Мы разошлём приглашения сейчас, а сам турнир назначим через месяц. На начало января.

– Месяц?

– Месяц. Это даст людям время: взять отпуск, отпроситься с работы, найти деньги на дорогу, если понадобится. Устроить дела дома, передать пациентов коллегам. Никто не сможет сказать, что мы не дали им шанс. А нам это даст два месяца на идеальную организацию.

Барон задумался. Его лицо постепенно менялось – раздражение уступало место расчёту, расчёт – пониманию, понимание – чему-то похожему на восхищение.

– Месяц… – повторил он медленно. – А ведь к тому времени…

Его глаза вспыхнули.

– К тому времени я как раз получу все разрешения на эксплуатацию нового корпуса! Регистрация должна пройти до конца декабря! Мы сможем провести турнир не в старой больнице, а в сияющем новизной Диагностическом центре!

Он шагнул ко мне, схватил за плечи.

– Это будет лучшая реклама! Открытие центра и турнир – в один день! Пресса сойдёт с ума! Инвесторы выстроятся в очередь! Разумовский, вы не только гениальный лекарь, вы ещё и чёртовски хороший стратег!

Я позволил себе лёгкую улыбку.

– Просто думаю на несколько шагов вперёд, барон. Профессиональная деформация.

Он отпустил мои плечи и протянул руку.

– По рукам?

Я пожал её.

– По рукам.

– Двуногий, – Фырк хмыкнул. – Ты только что превратил его возмущение в энтузиазм. Это было почти красиво. Манипулятор.

– Не манипулятор. Просто знаю, как разговаривать с бизнесменами. Покажи им выгоду – и они сами побегут в нужном направлении.

– Это и есть манипуляция, двуногий. Просто ты называешь её другими словами.

Как-то незаметно зима вступила в полную силу.

Выпал первый снег – робкий, осторожный, как гость, не уверенный в своём праве быть здесь. Потом выпал второй – уже увереннее, плотнее. Потом третий, четвёртый, пятый… И вот уже Муром лежал под белым одеялом, тихий и умиротворённый, как спящий великан.

Я смотрел на город из окна ординаторской и думал о том, как странно течёт время.

В прошлой жизни зимы пролетали мимо меня, почти незамеченные. Операционная не знает времён года – там всегда одинаковый свет ламп, одинаковый запах антисептика, одинаковая температура. Я выходил из больницы в темноте, возвращался в темноте, и единственным признаком смены сезонов было то, что темнота становилась холоднее или теплее.

Здесь было по-другому. Здесь я замечал снежинки на ресницах Вероники. Замечал, как меняется свет – от осеннего золота к зимнему серебру. Замечал запах мандаринов в коридорах, гирлянды на окнах, улыбки людей, которые готовились к праздникам.

Здесь я был живым. По-настоящему живым.

Месяц прошел в спокойной рутине.

Плановые операции, консультации, обучение «хомяков». Семён прогрессировал с каждым днём – я уже доверял ему самостоятельно вести несложных пациентов. Макс и Славик тоже росли, хотя и медленнее. Они были хорошими ребятами, старательными и увлечёнными, но искры гениальности в них не было. Крепкие середнячки, которые станут надёжными лекарями – но не звёздами.

За этот месяц не было ни одного по-настоящему сложного случая. Ни одной нерешаемой загадки, ни одного пациента, который заставил бы меня лежать без сна, перебирая в голове симптомы. Жизнь вошла в спокойное русло – и я не знал, радоваться этому или тревожиться.

– Двуногий, – Фырк как-то сказал мне. – Ты скучаешь по сложным случаям. Признайся.

– Не скучаю. Просто… привык к ним.

– Это одно и то же. Ты – охотник, которого посадили в клетку с ручными кроликами. Тебе нужна добыча. Нужен вызов.

Может быть. Но пока – пусть будут кролики. После всего, что случилось – паразиты, Вероника, её отец, Эбергард – немного покоя не повредит.

Турнир готовился полным ходом. Приглашения разосланы, дата назначена – третье января. Вся Империя гудела в предвкушении. Газеты писали о «событии века», «медицинской революции», «новой эре диагностики». Барон давал интервью направо и налево, умело подогревая интерес.

А я… я просто ждал.

И наслаждался покоем.

Вероника с головой ушла в поиски дома. Каждые выходные она ездила по окрестностям Мурома, смотрела варианты, составляла списки, сравнивала цены. Иногда я ездил с ней, иногда – она одна или с подругами.

Каждый раз она возвращалась с новой историей.

– Этот был слишком тёмный, – рассказывала она, сидя у меня на кухне с чашкой чая. – Окна на север, солнца вообще не видно. Я бы там с ума сошла через месяц.

– А тот, у реки?

– У дороги! Представляешь, я не заметила на фотографиях, а там в ста метрах – трасса! Грузовики гремят день и ночь!

– А коттедж в Карачарово?

– Соседи! – она закатила глаза. – Мы даже до калитки не дошли, а они уже выскочили знакомиться. Тётка такая… навязчивая. Рассказала мне всю историю посёлка за пять минут. Я представила, как она будет каждый день заглядывать через забор, и сбежала.

Я слушал её, улыбаясь. Она наслаждалась самим процессом выбора – этим бесконечным перебором вариантов, мечтаниями, планами. И я не торопил её. Пусть ищет столько, сколько нужно. Пусть найдёт идеальное место – место, где мы будем счастливы.

Десять миллионов на счету всё ещё ждали своего часа. Я так и не сказал ей о них. Может, скажу, когда она найдёт дом. Может – когда мы туда переедем. Или на свадьбе.

Если она согласится.

– Двуногий, – Фырк как-то поймал меня на этой мысли. – Ты думаешь о свадьбе? Серьёзно?

– А что такого?

– Ничего. Просто… ты изменился. Раньше ты думал только о работе. О пациентах. О диагнозах. А теперь…

– Теперь у меня есть жизнь, Фырк. Не только работа – жизнь. Разве это плохо?

– Нет. Это… хорошо, наверное. Просто непривычно.

Тридцать первое декабря.

Последний день года. Последний день перед тем, как всё изменится.

Я закончил вечерний обход раньше обычного – праздник всё-таки. Пациенты, которые могли уйти домой, ушли ещё вчера. Остались только тяжёлые, которых нельзя было отпустить, и дежурные, которые не могли уйти.

В ординаторской накрыли скромный стол. Пластиковые стаканчики с шампанским, мандарины горкой на тарелке, нарезка из колбасы и сыра, какие-то салаты в контейнерах. Ничего особенного – но атмосфера была тёплой, почти семейной.

Шаповалов, Кобрук, несколько медсестёр, Артем, Семён и Макс – те, кто остался на ночное дежурство, и те, кто просто не хотел уходить сразу.

– За уходящий год, – Шаповалов поднял пластиковый стаканчик. Его голос был торжественным, но в глазах плясали тёплые огоньки. – Он был тяжёлым для всех нас. Очень тяжёлым. Мы потеряли коллег, потеряли пациентов, потеряли… – он запнулся, – потеряли веру в себя. Иногда.

Я смотрел на своего наставника и друга. Игорь Степанович встречал этот Новый год в больнице. Не на дежурстве – просто потому, что его семья была здесь. Вся его семья. На третьем этаже, в неврологии, проходила реабилитацию Алена, его жена, заново учась ходить и говорить после тяжелого инсульта. На четвертом, в педиатрии, учился заново дышать его сын Мишка, чьи легкие были изъедены фиброзом после стекляшки.

Кобрук, в обход всех правил, выделила им отдельную семейную палату, куда привезли и Алену, и Мишку, чтобы они могли быть вместе. Чтобы Игорь Степанович мог после изматывающего дня в операционной просто подняться на несколько этажей и побыть с ними – почитать сыну книгу, подержать жену за руку.

Но была в этой семейной драме одна деталь, которая не давала Илье покоя. Старший сын. Я точно знал, что у Шаповалова есть старший сын. И он ни разу не появился. Его не было, когда отца несправедливо бросили в тюрьму. Его не было, когда мать лежала без сознания с инсультом. Его не было, когда его младший брат умирал в реанимации. Он даже не приехал на Новый год, чтобы побыть с семьей, которая прошла через ад.

Я не понимал этого. В моей системе ценностей такое просто не укладывалось в голове. Видимо для этого была какая-то причина. Причем очень весомая.

Шаповалов помолчал и наконец заговорил.

– Но мы выстояли. И мы стали сильнее. За команду!

– За команду! – эхом откликнулись все.

Шампанское было слишком сладким, но в этот момент оно казалось самым вкусным напитком на свете.

Кобрук подняла свой стаканчик следом.

– Особенно тяжело пришлось из-за «стекляшки», – её голос был официальнее, но не менее тёплым. – Эпидемия, которая чуть не поставила нас на колени. Нагрузка была колоссальной. Люди работали на износ, без выходных, без сна…

Она посмотрела на меня.

– Но благодаря Илье Разумовскому и всем вам, эпидемия отступает. Вы нашли лекарство! Мы! Нашли лекарство! И теперь препараты уже в достаточном количестве поступают во все больницы Империи. Смертность упала в шесть раз за последний месяц. Мы победили, коллеги. За победу!

– За победу!

Я пил вместе со всеми, чувствуя странную смесь гордости и смущения. Не люблю, когда меня хвалят публично. Не люблю быть в центре внимания. Но отказаться от тоста было бы невежливо.

После тостов народ начал расходиться. Семён и Макс остались на дежурство – они сидели за столом, доедая мандарины и обсуждая какой-то сериал. Шаповалов ушёл к жене и сыну, Кобрук – домой, где её ждали… Скорее всего Корнелий Фомич Мышкин.

Артём подошёл ко мне.

– Илья, ну что идем? А то девчонки нас уже заждались, – сказал он. Мы вместе заканчивали смену.

– Да, нужно выдвигаться.

Квартира Артёма была маленькой, но уютной. Типичная холостяцкая берлога – разномастная мебель, плакаты на стенах, стопки книг на каждой горизонтальной поверхности. Но сегодня она преобразилась: гирлянды на окнах, ёлка в углу (настоящая, пахнущая хвоей), свечи на столе.

Вероника и Кристина уже накрыли стол к нашему приходу. Оливье – куда же без него. Селёдка под шубой. Нарезка. Мандарины. Бутылка шампанского в ведёрке со льдом.

– Мальчики, вы как раз вовремя! – Кристина чмокнула Артёма в щёку. – Ещё пять минут, и мы бы начали без вас.

– Не посмели бы, – Артём обнял её.

Мы сели за стол. Четверо. Две пары. Друзья.

В прошлой жизни у меня не было таких вечеров. Не было друзей, с которыми можно было бы встретить Новый год. Не было женщины, которая смотрела бы на меня так, как Вероника смотрела сейчас – с любовью, с нежностью, с абсолютным доверием.

Я был одинок. Всегда. Всю жизнь.

А сейчас – нет.

– За нас, – сказал Артём, поднимая бокал. – За дружбу. За любовь. За то, что мы нашли друг друга.

– За нас, – повторили мы.

Вечер тёк неторопливо, как река в летний полдень. Мы ели, пили, разговаривали. Кристина рассказывала о своих планах на следующий год – она хотела сдать экзамен на повышение квалификации. Артём шутил о том, как будет её готовить. Вероника делилась историями о поисках дома – её рассказы становились всё более забавными с каждым бокалом шампанского.

А я просто слушал. Смотрел на них – на этих людей, которые стали мне близки. И чувствовал что-то, чему не мог подобрать названия. Что-то тёплое, светлое, почти болезненное в своей интенсивности.

Счастье. Наверное, это называется счастьем.

После ужина Артём включил музыку – что-то медленное, романтичное. Кристина потянула его танцевать. Он сопротивлялся для вида, но было видно, что ему нравится.

Вероника посмотрела на меня.

– Потанцуем?

Я не умел танцевать. В прошлой жизни не умел точно. В этой не пробовал. Но отказать ей не смог.

Мы медленно кружились посреди маленькой комнаты, и я держал её за талию, чувствуя тепло её тела через ткань платья. Она положила голову мне на плечо, и я чувствовал запах её волос – что-то цветочное, лёгкое, родное.

– Илья, – прошептала она.

– М?

– Я счастлива. Просто хотела, чтобы ты знал.

Я крепче обнял её.

– Я тоже.

Ее отец так и лежал в реанимации. Но активно шел на поправку и скоро должен был прийти в себя. Поэтому сейчас она была максимально умиротворенна.

Без десяти двенадцать Артём включил радио. Голос ведущего – торжественный, немного пафосный – заполнил комнату.

– Внимание! До Нового года осталось десять минут! Готовьте желания, друзья!

Кристина раздала нам листочки бумаги и ручки.

– Традиция, – объяснила она. – Пишем желание, сжигаем, бросаем пепел в шампанское и выпиваем. Тогда обязательно сбудется.

Я смотрел на чистый листок. Что написать? Здоровья? Успеха? Денег?

Нет. Всё это у меня уже было. Или будет.

Я хотел чего-то другого. Чего-то, что нельзя купить или заработать.

Медленно, аккуратно я вывел несколько слов. Сложил листок вчетверо. Спрятал в ладони.

– Готовы? – Артём зажёг свечу. – Три… два… один…

Куранты начали бить. Мы поднесли листочки к огню, смотрели, как они вспыхивают, корчатся, превращаются в пепел. Бросили пепел в бокалы. Выпили одним глотком.

– С Новым годом!

Объятия, поцелуи, смех. Шампанское шипело на языке, смешиваясь с горечью пепла.

– Что загадал? – спросила Вероника, прижимаясь ко мне.

– Не скажу. А то не сбудется.

Она улыбнулась.

– Я тоже не скажу.

– Двуногий, – голос Фырка был любопытным. – Что ты написал? Я пытался подсмотреть, но ты закрыл ладонью.

– Не скажу, Фырк. Даже тебе.

– Это нечестно! Я твой фамильяр! Я должен знать всё!

– Не всё. Некоторые вещи – только мои.

Я обнял Веронику и закрыл глаза.

Незаметно наступило третье января.

День, которого я ждал месяц. День, который должен был изменить всё.

Утро началось с нервной суеты. Я проснулся раньше обычного, долго стоял под душем, пытаясь собраться с мыслями. Вероника приготовила мне завтрак – яичницу с беконом, кофе, тосты – и смотрела, как я ем, с каким-то материнским беспокойством.

– Ты справишься, – сказала она, когда я уходил. – Ты всегда справляешься.

– Знаю.

– Тогда почему у тебя такое лицо?

– Какое?

– Как у человека, который идёт на войну.

Я усмехнулся.

– Может, потому что это и есть война. Своего рода.

Больница встретила меня непривычной тишиной. Большинство сотрудников ещё не вышли после праздников – только дежурные смены, только самое необходимое. Коридоры казались пустыми, гулкими, словно ждущими чего-то.

У входа в новый корпус меня перехватил барон фон Штальберг. Он выглядел взволнованным, но довольным – как режиссёр перед премьерой своего спектакля.

– Готовы, Мастер Разумовский?

– Готов, – я посмотрел на двери нового корпуса – сияющие, стеклянные, пахнущие свежей краской. – Деваться уже некуда.

– Опасная авантюра, – он кивнул с улыбкой. – Но пойдёмте. Разрешения на корпус получили буквально позавчера. Всё уже в сборе.

Мы вошли внутрь.

Новый корпус был прекрасен. Светлые стены, большие окна, современное освещение. Запах краски и новой мебели – запах начала, запах возможностей. Я шёл по коридорам, которые скоро наполнятся пациентами и персоналом, и чувствовал, как сердце бьётся чаще.

Моё. Это всё – моё. Мой центр. Моя мечта.

Барон вёл меня к главной аудитории – огромному залу, устроенному амфитеатром. Идеальное место для лекций, конференций… и турниров.

Он открыл двери.

Я замер на пороге.

Людей было много. Очень много.

Они сидели на рядах, поднимающихся вверх, как ступени храма, – молодые и старые, мужчины и женщины, в дорогих костюмах и скромной одежде. Столичные щёголи и провинциальные труженики. Все они смотрели на сцену – на пустую пока трибуну, на экран за ней – с одинаковым выражением напряжённого ожидания.

– Сколько их здесь? – спросил я тихо.

Барон сверился со списком на планшете.

– Девяносто пять. Пятеро не смогли приехать в последний момент. Болезни, семейные обстоятельства, отказы в отпуске…

Девяносто пять. Девяносто пять лучших диагностов Империи, собранных в одном месте. Моя армия. Мои кандидаты.

– Готовы? – барон посмотрел на меня.

– Готов.

Я пошёл к сцене. Мои шаги гулко отдавались в притихшем зале. Девяносто пять пар глаз следили за мной – оценивающе, выжидающе, с любопытством и настороженностью.

Я поднялся на трибуну. Оглядел зал.

Лица. Десятки лиц. Сосредоточенные, взволнованные, амбициозные. Молодые и не очень. Уверенные в себе и сомневающиеся. Все они приехали сюда за одним – за шансом доказать, что достойны.

– Здравствуйте, уважаемые коллеги, – начал я, и мой голос разнёсся по залу, усиленный микрофонами. – Я рад приветствовать вас в Муроме на первом в истории Империи Диагностическом турнире. Меня зовут Илья Разумовский, и я…

Мой взгляд скользил по рядам, автоматически оценивая аудиторию. Первые ряды – люди постарше, в дорогих костюмах. Столичные специалисты, судя по всему. Средние ряды – смесь возрастов и стилей. Провинциалы, энтузиасты, те, кто приехал за славой и признанием.

И верхние ряды. Тень. Тишина.

Моё внимание зацепилось за что-то. Что-то неправильное. Что-то, чего не должно было быть.

В самом последнем ряду, в тени, у самой стены, сидела фигура.

Тёмная кофта с глубоким капюшоном. Лицо полностью скрыто. Неподвижная поза – как статуя, как тень, как что-то нечеловеческое.

И взгляд. Я не видел глаз – но чувствовал взгляд. Пристальный, тяжёлый, пронизывающий.

– Двуногий, – голос Фырка был напряжённым. – Смотри кто там сидит. Я не вижу его ауры. Вообще. Как будто там пустота. Или… или очень сильная защита.

Кто это? Почему он прячет лицо? Служба безопасности барона должна была проверять всех на входе. Это один из конкурсантов? Или кто-то, кого здесь быть не должно?

– … и я надеюсь, что этот турнир станет началом новой эры в диагностической медицине Империи, – мои губы продолжали говорить заготовленную речь, но разум был далеко. – Вы все доказали свой талант на первом этапе. Теперь пришло время доказать его на практике…

Фигура не шевелилась. Сидела неподвижно, как камень.

Глава 4

– Протоколы и учебники важны, – продолжил я. – Не поймите меня неправильно. Без фундамента не построишь здания. Но протоколы – это карта. А карта – не территория. Карта показывает дороги, которые уже проложены. Но что делать, когда дороги нет? Что делать, когда карта врёт?

Я сделал шаг в сторону, выходя из-за трибуны. Так лучше – ближе к аудитории, меньше барьеров.

– Настоящий лекарь должен уметь ориентироваться на местности, когда карта бесполезна. Он должен уметь слушать тишину – потому что иногда молчание пациента говорит больше, чем его жалобы. Он должен уметь видеть то, чего нет в анализах – потому что анализы показывают только то, что мы попросили их показать. Он должен доверять своей интуиции – той самой, которую в медицинских институтах называют «клиническим мышлением», а на самом деле это просто способность замечать закономерности, которые другие пропускают.

Парень из Перми подался вперёд, впитывая каждое слово. Хорошо. Он понимает.

– Сегодня вы будете проявлять не только знания, но и чутьё, – я снова сделал паузу. – И помните…

Длинная пауза. Очень длинная. Я хотел, чтобы следующие слова врезались им в память.

– … иногда самый главный симптом – это тот, который отсутствует.

Несколько человек нахмурились. Кто-то что-то записал. Большинство просто слушали, не понимая, к чему я клоню.

Ничего. Через несколько часов они вспомнят эти слова. И либо поймут их – либо проиграют.

Мой взгляд нашёл Семёна Величко в первых рядах. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, бледный от волнения. Его глаза – широко раскрытые, почти испуганные – следили за каждым моим движением.

Да, и ты здесь, друг мой. Ты прошёл первый этап. Твой ответ был хорошим – не блестящим, но хорошим. Ты увидел главное, хотя и не сразу. Ты потратил больше времени, чем другие, но добрался до правильного ответа.

Вопрос в том – хватит ли тебе этого здесь? Хватит ли жёсткости? Того самого нестандартного мышления, о котором я только что говорил?

Ты хороший лекарь, Семён. Добросовестный, внимательный, заботливый. Но хороший – не значит лучший. А мне нужны лучшие.

Покажи мне, на что ты способен. Удиви меня. Докажи, что я не зря в тебя верил.

– Желаю вам удачи, – закончил я, возвращаясь к трибуне. – Она вам понадобится.

В ту же секунду в зале погас свет.

Не постепенно, не с предупреждением – резко, как будто кто-то выдернул вилку из розетки. Темнота навалилась со всех сторон.

Крики. Первые, испуганные крики.

А потом вспыхнули аварийные лампы – тускло-красные, зловещие. Лица вокруг превратились в демонические маски, глаза заблестели багровым огнём.

И завыла сирена.

Пронзительный, нарастающий вой – тот самый звук, который человеческий мозг на инстинктивном уровне воспринимает как сигнал опасности. Вой, который вгрызается в уши, в нервы, в душу. Вой, который заставляет хотеть бежать – куда угодно, лишь бы прочь.

Паника. Настоящая, животная паника охватила зал. Люди вскакивали с мест, опрокидывая кресла. Кто-то кричал. Кто-то пытался бежать к выходу. Кто-то застыл в ступоре, не в силах пошевелиться.

Я отступил от трибуны, растворяясь в тенях у боковой двери. Моя работа здесь закончена. Теперь – их очередь.

Динамики ожили. Женский голос – записанный заранее, механический, лишённый эмоций – разнёсся по залу:

– Внимание. В Диагностическом центре зафиксирована вспышка неизвестного заболевания с высоким уровнем летальности. Центр закрыт на карантин. Все выходы заблокированы. Вы – единственные незаражённые лекари на территории. Разберитесь в происходящем и остановите эпидемию.

Пауза. Короткая, но достаточная, чтобы слова дошли до каждого.

* * *

Семён стоял посреди хаоса, не в силах пошевелиться.

Вокруг него бушевал шторм – люди бегали, кричали, толкались, падали. Красный свет превращал всё в какую-то адскую фантасмагорию, а вой сирены вгрызался в мозг, не давая думать.

«Эпидемия», – слово билось в голове, как птица в клетке. – «Эпидемия. Настоящая эпидемия. Высокая летальность. Карантин».

Это не могло быть частью конкурса. Это было слишком реально. И страшно.

Кто-то толкнул его в плечо, пробегая мимо. Семён пошатнулся, едва не упал. Толпа несла его к выходу, как щепку в бурном потоке.

– Двери! – кричал кто-то впереди. – Двери заблокированы! Нас заперли!

– Это ловушка! – вторил ему другой голос. – Они хотят нас убить!

– Нужно выбить окна! Окна!

Паника.

Семён чувствовал, как страх сжимает горло. Хотелось кричать вместе со всеми. Хотелось бежать, ломиться в двери, искать выход. Хотелось оказаться где угодно, только не здесь.

«Илья ушёл», – эта мысль пробилась сквозь панику. – «Он сказал, что уходит. Он оставил нас. Одних. С эпидемией».

И в этот момент – в этот единственный момент тишины посреди хаоса – он услышал голос.

Не голос из динамиков. Не крики толпы. Другой голос – тихий, спокойный, знакомый.

Голос Ильи. Из памяти. Из сотен часов, проведённых в ординаторской, в операционной, на обходах.

«В хаосе – ищи структуру. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Семён замер.

«Паника – твой враг. Она отключает мозг и оставляет только рефлексы. А рефлексы в медицине – это смерть. Думай. Всегда думай».

Он закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё.

Сердце всё ещё колотилось, как бешеное. Руки дрожали. Во рту пересохло. Но сквозь страх начало пробиваться что-то другое.

Контроль.

«Что я знаю?» – он начал мысленно перебирать факты, как учил Илья. – «Эпидемия. Неизвестное заболевание. Высокая летальность. Карантин. Мы – единственные незаражённые лекари».

«Что мне нужно?» – следующий вопрос. – «Информация. Данные. Симптомы. Закономерности. Без них я слепой».

«Что у меня есть?» – он открыл глаза и огляделся.

Темнота. Красный свет. Перевёрнутые кресла. Люди, которые всё ещё метались у дверей, пытаясь выбраться. Вой сирены.

Ничего. У него ничего не было.

Нет. Подожди. Это не совсем так.

Его взгляд упал на стену рядом. Белый прямоугольник – план эвакуации. Бесполезный, если двери заблокированы. Но…

Семён поднялся на ноги. Подошёл к плану. Сорвал его со стены.

Перевернул.

Обратная сторона была чистой. Белая бумага, достаточно большая, чтобы писать.

На полу что-то блеснуло в красном свете. Карандаш – выпавший из чьего-то кармана в суматохе.

Семён подхватил его.

Теперь у него была «карта». И инструмент. Он будет собирать информацию. Как учил Илья. Методично, последовательно, без паники.

Из ближайшей палаты донёсся крик – протяжный, полный боли. Не паники, не страха – именно боли. Физической, ощутимой боли.

Там был пациент. Там была работа.

Семён, сжимая в руках план и карандаш, побежал на звук.

Палата была маленькой – три на четыре метра, не больше. Одна кровать, один стул, один тумбочка. Окно закрыто жалюзи. Аварийное освещение превращало всё в какую-то сцену из фильма ужасов.

На кровати лежал мужчина.

Лет сорока, может, чуть больше. Полноватый, с залысинами, с испариной на лбу. Он лежал, скрючившись в позе эмбриона, прижимая руки к животу. Его лицо было искажено болью, глаза – зажмурены.

– Больно! – выдохнул он, когда Семён вбежал в палату. – Господи, как больно… Живот… режет…

Семён остановился у двери, заставляя себя успокоиться. Его сердце всё ещё колотилось, руки всё ещё дрожали. Но он был здесь не для того, чтобы паниковать. Он был здесь, чтобы работать.

«Осмотр», – напомнил он себе. – «Как учил Илья. Методично, последовательно. Не лечи, пока не понял, что лечишь».

Он подошёл к кровати и опустился на колени рядом с пациентом. Так было удобнее – на одном уровне, без давления.

– Как вас зовут? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Мужчина открыл глаза. Они были красными, воспалёнными – то ли от боли, то ли от слёз.

– Михаил… – выдохнул он. – Михаил Петрович…

– Михаил Петрович, я лекарь. Меня зовут Семён. Мне нужно вас осмотреть и задать несколько вопросов. Вы меня понимаете?

– Да… да, понимаю…

– Хорошо. Скажите, когда началась боль?

Мужчина поморщился, пытаясь сосредоточиться.

– Час… может, полтора назад… Сначала просто мутило, как будто съел что-то не то. Потом – вот это…

Семён записал на обороте плана эвакуации: «Пац. 1. Михаил Петр. Боль в животе – 1–1,5 ч. Тошнота предшествовала».

– Где именно болит? Можете показать?

Мужчина убрал руку и указал на правую половину живота, ближе к подреберью.

– Вот здесь… и отдаёт куда-то вверх… в плечо, кажется…

Семён нахмурился. Боль в правом подреберье с иррадиацией в плечо – классический признак проблем с желчным пузырём или печенью. Но при эпидемии? Странно.

– Была ли рвота? – спросил он.

– Нет… – мужчина покачал головой. – Только тошнота. Сильная. Но не рвало.

Семён записал: «Рвоты нет».

Это показалось ему странным. При таком уровне боли и тошноте рвота обычно бывает. Рефлекторная реакция организма. Но здесь её не было.

– Температура? Чувствуете жар или озноб?

– Знобит… – мужчина снова поморщился. – И голова… голова раскалывается…

Семён положил руку на лоб пациента. Горячий. Определённо лихорадка – градусов тридцать восемь, может, больше. Без термометра точнее не скажешь.

– Диарея была? Понос?

– Нет, ничего такого…

Ещё одна запись: «Диареи нет».

Боль в животе, лихорадка, головная боль. Но ни рвоты, ни диареи. При кишечной инфекции они должны быть. При пищевом отравлении – тем более. Что-то не сходится.

– Михаил Петрович, я сейчас осмотрю ваш живот. Скажите, если будет очень больно.

Мужчина кивнул, закусив губу.

Семён осторожно положил руки на живот пациента и начал пальпацию. Левая половина – мягкая, безболезненная. Эпигастрий – небольшая болезненность, но терпимая. Правое подреберье…

– А-а-а! – мужчина вскрикнул и дёрнулся. – Больно! Очень больно!

– Простите. Уже закончил.

Семён отступил, записывая: «Резкая болезненность в правом подреберье. Симптом Мэрфи?»

Это было похоже на острый холецистит – воспаление желчного пузыря. Но при эпидемии неизвестного заболевания? Откуда?

Он продолжил осмотр – проверил рефлексы (в норме), осмотрел кожу (бледная, но без сыпи), посмотрел на слизистые (суховаты, но без патологии). Послушал сердце и лёгкие – насколько это было возможно без стетоскопа.

Когда закончил, у него был список симптомов. Неполный, но это уже что-то.

– Михаил Петрович, я вернусь, – сказал он, вставая. – Постарайтесь не двигаться. Если станет хуже – кричите.

– Вы… вы знаете, что со мной? – в голосе мужчины была надежда и страх.

Семён помедлил. Честный ответ – «нет, не знаю». Но говорить это пациенту…

– Я работаю над этим, – сказал он наконец. – Мы разберёмся.

Он вышел в коридор и прислонился к стене, закрывая глаза.

Руки всё ещё дрожали. Сердце всё ещё колотилось. Но паника отступила. Он работал. Он делал то, чему его учили.

«Один пациент», – подумал он. – «Один набор симптомов. Этого мало. Нужно больше данных. Нужно найти закономерность».