Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Барон снова выступил вперёд – он явно не мог долго оставаться в тени.

– Для всех иногородних участников, – объявил он с широкой, сияющей улыбкой, – оргкомитет турнира забронировал номера в лучшей гостинице Мурома. «Империал», самый центр города, все удобства, завтрак включён. Автобус ждёт у главного входа. Добро пожаловать в Муром, дамы и господа!

Люди начали подниматься с мест. Шум, движение, голоса. Облегчение тех, кто прошёл, смешивалось с подавленным молчанием тех, кто не прошёл. Кто-то обнимался, кто-то плакал, кто-то просто молча выходил из зала.

Я спустился со сцены и направился к боковому выходу. У меня ещё была работа. Много работы.

Мы шли по коридору нового корпуса – я и барон. Наши шаги гулко отдавались от стен, покрытых свежей краской. Пахло ремонтом, новизной, возможностями. Пахло будущим.

– Отличный первый день! – барон шёл рядом, энергично жестикулируя. Его энтузиазм был заразителен. И… немного утомителен. – Просто блестящий! Пресса в восторге, участники в шоке, социальные сети взорвались! Знаете, сколько запросов на интервью я получил за последний час?

– Сколько?

– Двенадцать! Двенадцать журналистов хотят поговорить лично с вами! «Муромские ведомости», «Голос Империи», даже столичный «Вестник» прислал запрос! Вы представляете, какая это реклама для центра?

– Никаких интервью, – отрезал я, не сбавляя шага. – Пока турнир не закончится.

– Но Илья…

– Никаких.

Он замолчал, явно обиженный. Его шаги стали тяжелее, громче – как у ребёнка, которому не дали конфету.

Мне было всё равно. Я не для того строил этот турнир, чтобы красоваться перед камерами. Пусть пресса пишет что хочет – после финала. Когда всё закончится. Когда у меня будет команда.

Я воспользовался паузой для разговора, который откладывал весь день.

– Барон, я хотел бы обсудить один момент.

– Какой? – в его голосе всё ещё слышалась обида.

– Лесков.

Он нахмурился, явно не понимая, к чему я клоню.

– Что с ним? Вы же сами его отсеяли. Правильно, кстати, отсеяли – он явно не подходит для серьёзной работы. Слишком… мягкотелый.

– Я не об этом, – я остановился, заставив его остановиться тоже. – Я о том, как это было сделано. Публично. Перед всем залом. Перед сотней его коллег.

– И что?

– Это было лишним.

Барон посмотрел на меня с искренним непониманием. В его глазах не было злости, не было обиды – только удивление. Он действительно не понимал, в чём проблема.

– Лишним? – он приподнял бровь. – Илья, я просто привёл пример. Наглядно показал всем присутствующим, почему он не подходит. Это же классическая обратная связь! Конструктивная критика! В моих кругах это считается хорошим тоном – объяснять людям их ошибки, чтобы они могли учиться.

– В ваших кругах, барон, это может быть обратной связью. В моём – это публичная казнь репутации.

– Казнь? – он усмехнулся. – Не драматизируйте. Он взрослый человек, профессионал. Должен уметь принимать критику.

– Критику – да. Унижение перед коллегами – нет.

Он смотрел на меня несколько секунд, явно пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом пожал плечами – лёгким, небрежным движением человека, который привык, что мир крутится вокруг него.

– Хорошо. Учту на будущее. – В его голосе не было раскаяния, только снисходительное согласие. – Но знаете, Илья, иногда нужно быть жёстким. Мягкость – плохой учитель. Люди учатся на боли, на стыде, на поражениях. А не на ласковых словах и похлопываниях по плечу.

– Жёсткость и жестокость – разные вещи, барон.

– Возможно, – он снова пожал плечами. – Впрочем, я не лекарь. Мне не понять тонкостей вашей профессиональной этики. Для меня важен результат, а не процесс.

Он двинулся дальше по коридору, уже забыв о нашем разговоре. У двери он обернулся.

– Увидимся завтра, Мастер Разумовский. Не забудьте выспаться. Завтра – важный день.

Он ушёл. Я остался стоять в пустом коридоре, глядя ему вслед.

– Не кипятись, – голос Фырка был философским, почти меланхоличным. – Он аристократ. Для них мы все – обслуга. Полезная, ценная, незаменимая обслуга. Но всё равно – обслуга. Люди другого сорта, которые существуют, чтобы выполнять их волю и решать их проблемы'.

– Я знаю, Фырк. Но это не делает его правым.

– Нет. Но это делает бесполезным спор с ним. Он не изменится. Аристократы не меняются, двуногий. Они просто… продолжают быть собой. Из поколения в поколение. Из века в век. Они как горы – можно на них злиться, можно их ненавидеть, но сдвинуть с места невозможно'.

– Может быть. Но я буду продолжать пытаться.

– Зачем?'

– Потому что иначе – какой смысл во всём этом? Если мы не можем менять мир к лучшему – зачем жить?

Ординаторская встретила меня знакомым запахом кофе, усталости и антисептика. Странное сочетание, ставшее для меня почти родным. Запах дома. Запах места, где я нужен.

За столом сидел Семён – бледный, измотанный, но сияющий, как начищенный самовар. Рядом с ним – Славик и Макс. Хомяки, которые не участвовали в турнире, но болели за своего товарища так, будто это была финальная игра чемпионата мира.

– Илья! – Семён вскочил при моём появлении, едва не опрокинув чашку с остывшим чаем. – Я прошёл! Прошёл, представляешь⁈ Я до сих пор не могу поверить!

– Поверь, – я опустился на стул напротив него, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. – Ты заслужил.

– Нет, ты не понимаешь! – он не мог усидеть на месте, ходил вокруг стола, размахивая руками. – Там были такие люди! Зиновьева из Императорской клиники, Тарасов – военный хирург, Коровин – легенда сибирской медицины! А я… я же просто… ну, ординатор из Мурома!

– Ты – один из тридцати лучших диагностов, прошедших первый этап, – поправил я его. – Не «просто ординатор». Лучший. Запомни это.

Он остановился, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты правда так думаешь?

– Я никогда не говорю того, чего не думаю. Времени на это нет.

Он сел обратно, всё ещё не в силах успокоиться. Его нога дёргалась под столом, пальцы барабанили по столешнице.

– Слушай, а завтра… что там будет? Ты же знаешь, да? Какие пациенты? Какие болезни? Может, дашь хоть маленький намёк? Ну, между нами, по-дружески?

Он смотрел на меня с такой надеждой, с такой детской верой, что мне было почти смешно. И почти грустно.

– Семён, – я покачал головой, стараясь, чтобы голос звучал строго, но не холодно. – Это нечестно. Ты теперь конкурсант, как и все остальные. Пользуешься своим положением? Используешь наши отношения для личной выгоды?

– Да я не… – он осёкся, покраснел. – Извини. Ты прав. Это было глупо.

– Не глупо. Человечно. Но неправильно.

Я посмотрел ему в глаза – прямо, без увёрток.

– Никаких намёков. Никаких подсказок. Никаких преимуществ. Просто работай головой. Как сегодня. Как учил тебя все эти месяцы.

Он кивнул, опустив глаза.

– Понял. Извини.

– Не извиняйся. Просто помни: внутри этих стен ты – мой ученик. Мой друг и коллега. Но на турнире – ты один из тридцати. Никаких поблажек, никаких исключений. Иначе – какой смысл во всём этом?

Славик подошёл ближе и хлопнул Семёна по плечу – от души, так что тот покачнулся на стуле.

– Не дрейфь, Семён! Ты справишься! Мы в тебя верим!

– Точно! – Макс присоединился к ним, широко улыбаясь. – Порви их всех! Покажи этим столичным, что Муром – это сила!

Семён улыбнулся – впервые за весь разговор. Искренне, тепло, как человек, который наконец почувствовал поддержку.

– Спасибо, ребята. Постараюсь не подвести.

Я смотрел на них. На этих молодых людей, которые только начинали свой путь в медицине – и чувствовал что-то странное. Что-то, чему не мог подобрать названия. Гордость? Надежду? Ностальгию по тому времени, когда сам был таким же молодым и наивным?

Или просто усталость после долгого дня?

– Двуногий, – Фырк хмыкнул. – Ты становишься сентиментальным. Это пугает. Раньше ты был холодным, расчётливым, безжалостным. А теперь смотришь на учеников с отеческой нежностью. Что случилось?

– Я повзрослел, Фырк. Или постарел. Иногда сложно отличить одно от другого.

В этом он был прав лишь отчасти. Я всегда таким был. Просто не выставлял на показ. Нужно знать момент, когда можно быть безжалостным и расчетливым, а когда показывать свою «отеческую нежность».

Наша квартира встретила меня запахом домашнего ужина и тёплым, золотистым светом.

Вероника вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. На ней был простой домашний халат, волосы собраны в небрежный пучок, на щеке – мазок муки. Она выглядела уставшей, но счастливой. Как человек, который занимался любимым делом.

– Как прошло? – спросила она, подходя ближе и целуя меня в щёку.

– Тяжело, – я опустился на диван, чувствуя, как напряжение медленно отпускает мышцы. – Но… продуктивно. Кажется.

– Расскажешь?

– Если накормишь.

Она улыбнулась и исчезла на кухне. Через несколько минут передо мной стояла тарелка с чем-то горячим и вкусно пахнущим – то ли жаркое, то ли рагу, так сходу и не поймешь. Но выглядело весьма аппетитно.

Я рассказывал, пока ел. О симуляции, о панике, о тех, кто прошёл, и тех, кто нет. О Лескове и его провале – как он три часа сидел с одной пациенткой, не замечая мира вокруг. О Зиновьевой и её ледяной логике. О Коровине и его мистическом чутье. О Тарасове и его военной эффективности.

И о загадочном Граче, который исчез, едва услышал своё имя.

Вероника слушала, не перебивая. Только иногда кивала, иногда хмурилась, иногда улыбалась в особенно забавных местах. Она была идеальным слушателем – тем, кто умеет молчать, когда нужно молчать, и говорить, когда нужны слова.

– Значит, завтра – пары? – спросила она, когда я закончил.

– Да, – я взял планшет со списком тридцати финалистов и положил на стол между нами. – И я пока не решил, как их составить. Кого с кем поставить, чтобы они дополняли друг друга, а не мешали.

– Покажи.

Она наклонилась ближе, просматривая имена. Её волосы касались моего плеча, и я чувствовал знакомый запах – что-то цветочное, лёгкое, родное. Запах дома.

– Вот, смотри, – я указал на одно из имён. – Зиновьева. Александра Викторовна. Главный диагност Императорской клиники в Петербурге. Умная, системная, эффективная. Но… слишком доминантная. Она привыкла командовать, привыкла, что её слушают без возражений. Поставь её с кем-нибудь слабым – она его «задавит». Заставит думать по-своему, подстраиваться под её логику.

– И что в этом плохого?

– В диагностике нужен баланс. Два одинаково мыслящих человека – это не команда, это эхо-камера. Они будут повторять ошибки друг друга, усиливать заблуждения, пропускать очевидное. Нужен кто-то, кто видит мир по-другому. Кто оспорит, поставит под сомнение, предложит альтернативу.

Вероника задумалась, глядя на список.

– А ты поставь к ней того, кого невозможно задавить.

– Например?

– Того старика-интуита. Коровина. Ты сам говорил – шестьдесят лет опыта, работает чистым чутьём, никаких учебников и алгоритмов. Его не «задавишь» никакой логикой. Он просто не поймёт, что его пытаются задавить.

Я посмотрел на неё с удивлением.

– Знаешь… это неплохая идея.

– Я знаю, – она улыбнулась. – У меня много неплохих идей. Ты просто редко спрашиваешь.

Я записал пару: Зиновьева – Коровин. Лёд и пламя. Система и хаос. Логика и интуиция. Либо гениальное сочетание, которое произведёт революцию в диагностике, либо полная катастрофа, которая закончится кровопролитием.

В любом случае – будет интересно.

– А что с этим Грачом? – спросила Вероника, заглядывая в список. – Ты говорил, он странный.

– Странный – это мягко сказано, – я отложил планшет и потёр глаза. – Он гений, это очевидно. Его отчёт был… пугающим. Он не просто решил задачу – он понял, зачем я её задал. Понял цель, механику, скрытый смысл. Это… неуютно.

– Почему?

– Потому что я не люблю, когда меня читают как открытую книгу. И потому что он врёт. Прячется. Играет в какие-то игры, смысла которых я не понимаю. Может, его вообще не допускать дальше? Он может быть… опасен.

Вероника помолчала, глядя куда-то в пространство. Я знал этот взгляд – она думала. Взвешивала. Искала правильные слова.

– Ты же сам сказал, что ищешь гениев, – произнесла она наконец. – Лучших из лучших. Тех, кто способен видеть невидимое.

– Да, но…

– Если он лучший – ты не можешь его не пропустить. Это было бы нечестно. По отношению к нему, к себе, к твоему центру. Ты бы отказался от идеального кандидата только потому, что он… странный?

Я задумался. Она была права. Как всегда.

– А если он… – я не знал, как сформулировать свои опасения. – Если он не тот, за кого себя выдаёт? Если за его играми стоит что-то… плохое?

– Если сомневаешься в нём как в человеке, – она положила руку на мою, – поговори с ним. Отдельно. Лично. После испытания. Узнай, кто он такой. Почему прячется. Что скрывает. Ты же умеешь читать людей, Илья. Посмотри ему в глаза и пойми.

Я смотрел на неё – на эту женщину, которая за несколько минут разрешила проблемы, над которыми я бился часами. Я не растерялся, нет. Ни в коем случае. Просто иногда нужно, чтобы кто-то вслух сказал то, о чем ты и так думаешь. Это всегда полезно. Прямо как в медицине.

– Ты невероятно мудрая женщина, – сказал я.

– Я знаю, – она снова улыбнулась. – А ты – невероятно упрямый мужчина. Хорошо, что мы нашли друг друга.

Она была права. Во всём.

Утро следующего дня. Девять часов ровно. Главная аудитория Диагностического центра.

Тридцать финалистов сидели на своих местах в первых рядах – свежие, отдохнувшие после ночи в гостинице, готовые к новым испытаниям. Позади них – пустые кресла, напоминание о тех, кто не прошёл. Атмосфера была напряжённой, но деловой. Все понимали: игры закончились, началась настоящая работа.

Я стоял на сцене, держа в руках планшет со списком пар.

– Доброе утро, коллеги, – начал я, оглядывая зал. – Поздравляю тех, кто прошёл первый этап. Вы доказали, что достойны быть здесь. Теперь пришло время доказать, что достойны остаться.

Внимательные лица. Сосредоточенные взгляды. Готовность.

– Сегодня вас ждёт новое испытание – «Диагностическая дуэль». Вы будете работать в парах с реальными пациентами и актерами. Сейчас я объявлю составы команд и раздам вам ваши первые…

Я не договорил.

Двустворчатые двери в конце зала распахнулись с грохотом – резко, неожиданно, как выстрел в тишине.

На пороге стоял человек.

Я узнал его мгновенно. Высокий, грузный, с отросшей окладистой бородой и маленькими злыми глазами, которые буравили меня, как сверла.

Магистр Журавлёв – глава Владимирской Гильдии Целителей. Человек, который ненавидел всё новое, всё необычное, всё, что выходило за рамки его понимания.

Его лицо было искажено гневом.

А за его спиной…

За его спиной толпились люди с фотоаппаратами, камерами, магическими кристаллами для записи. Репортёры. Журналисты. Пресса. Десяток, может, больше – я не успел сосчитать.

– Мастер Разумовский! – голос Журавлёва гремел на весь зал, отражаясь от стен и потолка. – Прекратите этот балаган немедленно!

Он шёл по проходу между рядами – медленно, величественно, как генерал, инспектирующий войска. Его трость стучала по полу в такт шагам – бум, бум, бум – как барабан на похоронах.

Финалисты замерли, не зная, как реагировать. Некоторые встали, другие остались сидеть. Все смотрели то на него, то на меня, ожидая развязки.

– В Главное Управление Гильдии, – продолжал Журавлёв, не снижая громкости, – поступила официальная жалоба! Жалоба на то, что вы, Мастер Разумовский, устроили здесь незаконное и опасное для пациентов шоу!

Вспышки камер. Щёлканье затворов. Журналисты жадно записывали каждое слово, каждый жест, каждую реакцию.

Я стоял на сцене в напряжении. Мой мозг сосредоточенно и лихорадочно работал, пытаясь понять, что происходит. Кто подал жалобу? Почему сейчас? Почему именно в этот момент, когда всё шло так хорошо?

– Какая жалоба? – я постарался, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё кипело. – О чём вы говорите, магистр?

Друзья!

От души поздравляем вас с Новым годом и наступающим Рождеством!

Прошедший год был непростым: мы вместе ставили редчайшие диагнозы, боролись с бюрократией Гильдии, выводили на чистую воду интриганов и даже спасали Империю от «стекляшки». Это была смена, достойная записи в анамнезе!

В наступающем году желаем вам:

Неврологического статуса: Ясного сознания и отсутствия «тумана в голове».

Кардиологического благополучия: Чтобы сердце работало как часы, без перебоев и аритмий.

Иммунитета: Стойкого к любым внешним инфекциям и стрессам.

Анализов: Идеальных, как у пациента-симулянта, но чтобы все хорошее в них было чистой правдой!

Пусть в вашей жизни будет поменьше катастроф, побольше маленьких побед, а рядом всегда найдется свой верный Фырк, который вовремя подскажет правильное решение.

Спасибо за ваше внимание и острый ум. Готовьтесь, следующий год готовит нам новые, еще более сложные случаи!

С праздникам

PS Авторы будут стабильно радовать вас свежими продами каждый день (ну если только, не дай бог, не случится форс-мажор), но размер этих прод мы чуть уменьшим на период праздников до стандартных для АТ 15000 знаков +/-. Потому что, как говорится, – оливьешка сама себя не переварит. Всем мир!

Глава 8

Я стоял на сцене, чувствуя, как тридцать пар глаз финалистов буравят мне спину. Они ждали. Ждали, что я сделаю. Что скажу. Как выкручусь из этой ситуации.

– Двуногий, – голос Фырка был напряжённым. – У нас проблемы. Большие, толстые, бородатые проблемы.

– Знаю, Фырк. Вижу.

Барон фон Штальберг поднялся со своего места в первом ряду. Его движения были медленными, величественными – движениями человека, который привык к конфронтациям и не собирался уступать.

– Магистр, – его голос был ледяным, с характерными аристократическими нотками, – выбирайте выражения. Вы находитесь на территории моего учреждения. И насколько мне известно, Московское Управление Гильдии Целителей не имеет претензий к нашему мероприятию. Все разрешения получены в установленном порядке.

Журавлёв побагровел ещё сильнее – казалось, его лицо сейчас лопнет от прилива крови.

– Это Москва! – рявкнул он, размахивая тростью. – А вы находитесь на территории Владимирской губернии! И здесь действует юрисдикция Владимирского Управления Гильдии! Моя юрисдикция! И я говорю – прекратить! Немедленно!

Журналисты жадно записывали каждое слово. Это был скандал. Настоящий, сочный, публичный скандал – именно то, что они любили больше всего.

Я сделал глубокий вдох.

Спокойно, Илья. Спокойно. Паника – враг. Думай.

Журавлёв хочет публичности? Хочет устроить шоу? Значит, нужно лишить его сцены. Увести разговор за кулисы, где нет камер и микрофонов.

– Аркадий Платонович, – я спустился со сцены и подошёл к нему, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, почти дружелюбно. – Давайте не будем устраивать цирк на глазах у прессы. Уверен, мы можем обсудить все вопросы в более приватной обстановке. Пройдёмте.

Я указал на боковую дверь, ведущую в коридор.

Журавлёв замешкался. Он явно не ожидал такого поворота. Ожидал сопротивления, криков, скандала. А не вежливого приглашения на переговоры.

– Я… – он нахмурился. – Хорошо. Но журналисты…

– Подождут снаружи, – барон уже был рядом, и его голос не терпел возражений. – Охрана, проводите господ представителей прессы в холл. Вежливо, но настойчиво. Предложите им кофе и бутерброды.

Охранники барона – крепкие ребята в чёрных костюмах – выступили вперёд. Журналисты заворчали, запротестовали, но против профессиональной охраны их возмущение было бессильно.

Я повернулся к залу.

– Коллеги, – мой голос разнёсся по аудитории, – прошу сохранять спокойствие и не расходиться. Небольшие технические неурядицы. Мы разберёмся и вернёмся к вам через несколько минут.

Тридцать пар глаз смотрели на меня – с тревогой, недоумением и надеждой. Они приехали сюда со всей Империи, потратили время, деньги, силы. И теперь их будущее висело на волоске.

Я не мог их подвести. Не имел права.

Комната для совещаний была небольшой – стол, несколько кресел, окно с видом на больничный двор. Пахло свежей краской и новой мебелью. Ещё неделю назад здесь было пусто.

Как только дверь за нами закрылась, с лица Журавлёва словно сняли маску.

Ярость исчезла. Гнев растворился. Передо мной стоял усталый, измотанный человек – не грозный Магистр Гильдии, а просто старик, попавший в переплёт.

Он тяжело опустился в кресло, вытирая платком испарину со лба.

– Господи, – пробормотал он. – Ненавижу это всё…

Барон и я переглянулись. Это было… неожиданно.

– А теперь, – я подошёл ближе, скрестив руки на груди, – объясните, что это было. Что за спектакль?

Журавлёв поднял на меня глаза – маленькие, усталые, с покрасневшими белками.

– Илья… Мастер Разумовский… – он вздохнул. – Ты же знаешь, после того случая… в общем, я на твоей стороне. Еще и со стекляшкой ты помог. Ты спас губернию, спас тысячи жизней. Я этого не забыл. Но…

– Но?

– Меня прижали. Жёстко и быстро. Сверху.

Барон шагнул вперёд, и в его глазах я увидел что-то похожее на тревогу.

– Кто? – его голос был резким. – Кто посмел?

Журавлёв помолчал, собираясь с духом.

– Этот ваш… лекарь. Которого вы отсеяли на первом этапе. Павел Лесков.

Я нахмурился. Лесков? Тот самый Лесков, который три часа сидел с одной пациенткой? Мягкий, добрый, совершенно неприспособленный к жёсткой работе Лесков?

– Что с ним?

– Оказывается, он не такой уж и простачок, – Журавлёв криво усмехнулся. – Его дядя – заместитель министра здравоохранения Империи. Павел Аркадьевич Лесков-старший. Слышали о таком?

Я почувствовал, как что-то холодное сжалось в груди.

Замминистра. Твою мать.

– Продолжайте, – сказал я ровным голосом.

– Наш юный «идеалист» написал жалобу. Не в Гильдию, не в губернское управление – напрямую дяде. В столицу, – Журавлёв достал из кармана мятый листок. – Вот, мне переслали копию. Послушайте, что там написано…

Он прочистил горло и начал читать, иногда запинаясь:

– «Турнир, организованный Мастером Разумовским, является примером бесчеловечного отношения к медицинским работникам. Участники подвергаются жестокому психологическому давлению. Симуляции создают условия, опасные для психического здоровья. Оценка проводится по произвольным, субъективным критериям. Отсев носит унизительный, публичный характер, направленный на разрушение профессиональной репутации…»

Он отложил листок.

– И так далее. Три страницы. Турнир назван «мясорубкой», а ты, Разумовский, – «бездушным экспериментатором, для которого люди – расходный материал».

Тишина повисла в комнате.

Я стоял неподвижно, чувствуя, как гнев медленно закипает где-то глубоко внутри. Не горячий, импульсивный гнев – холодный, расчётливый, опасный.

– Двуногий, – Фырк присвистнул. – А мальчик-то с зубами оказался. Прикинулся овечкой, а сам – волчонок.

Лесков. Добрый, мягкий, эмпатичный Лесков. Который три часа держал за руку плачущую девушку. Который выглядел таким потерянным и обиженным, когда его отсеяли.

Оказывается, он просто выбирал момент для удара. Ждал, пока уязвимость станет максимальной.

– И что в итоге? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Пришёл приказ сверху, – Журавлёв развёл руками. – Немедленно прикрыть эту лавочку. Провести проверку. Отстранить организаторов до выяснения обстоятельств.

Барон побагровел.

– Это произвол! Мы действовали в рамках закона! Все разрешения…

– Барон, – перебил я его, не повышая голоса. – Закон – это то, что решат люди наверху. Вы же аристократ. Должны понимать.

Я повернулся к окну, глядя на заснеженный двор.

Я же предупреждал. Я говорил, что с людьми нужно мягче. Что публичные казни репутации – это плохая идея. Но нет, барон решил устроить показательную порку…

– В этом есть и ваша вина, барон, – сказал я вслух, не оборачиваясь. – Я об этом уже говорил. С людьми нужно было мягче. Один на один, за закрытыми дверями. А не на глазах у сотни коллег.

Штальберг промолчал. В его молчании было что-то похожее на признание вины.

Я стоял у окна, глядя на серое зимнее небо, и думал.

Замминистра здравоохранения. Это серьёзно. Очень серьёзно. Один звонок и турнир закрыт. Один росчерк пера и моя лицензия отозвана. Один приказ и центр так и останется пустым зданием, памятником несбывшимся мечтам.

Я мог бы позвонить Императору.

Эта мысль мелькнула и тут же была отброшена. Нет. Контакт с Императором – мой последний козырь. Атомная бомба, которую можно использовать только раз. Тратить её на решение такой… мелкой проблемы? На какого-то обиженного мальчишку с влиятельным дядей?

Глупо. Недальновидно. Расточительно.

Нужно справиться своими силами. Универсального решателя проблем не существует – я не могу бегать к Императору каждый раз, когда что-то идёт не так. Иначе какой смысл во всём этом? В турнире, в центре, в моих амбициях?

– Барон, – я повернулся к Штальбергу. – У вас есть выходы на министерство? Сможете уладить это на их уровне? Без привлечения… тяжёлой артиллерии?

Штальберг задумался, потирая подбородок.

– Попробую, – сказал он наконец. – У меня есть знакомые в аппарате министра. Пара человек, которые мне кое-чем обязаны. Но…

– Но?

– Это займёт время. Дни, может, неделю. И результат не гарантирован. Лесков-старший – серьёзная фигура. С ним не так просто договориться.

Дни. Неделя. А в зале сидят тридцать финалистов, которые ждут продолжения турнира. Которые приехали со всей Империи. Которых нельзя держать в подвешенном состоянии бесконечно.

– Что делать с турниром сейчас? – озвучил мои мысли барон. – Распустить людей? Отложить?

Я покачал головой.

– Если распустим сейчас – второй раз они не приедут. Никто не поверит, что мы способны довести дело до конца. Вся идея – коту под хвост.

Я повернулся к Журавлёву.

– Аркадий Платонович. Вы – глава Владимирской Гильдии. Что формально нужно, чтобы мероприятие продолжилось? Какие бумажки, какие подписи?

Журавлёв пожал плечами.

– Понятия не имею. Я по бумажкам не специалист. Мое дело это связи. Нужные люди с нужными людьми. Могу узнать.

Он достал из кармана смартфон – массивный, с золотой инкрустацией, явно дорогой.

– Сейчас позвоню своему человеку в Управлении. Он знает все ходы и выходы.

Он вышел в коридор, и через стеклянную дверь я видел, как он что-то говорит в трубку, энергично жестикулируя.

Барон подошёл ко мне.

– Разумовский, – его голос был тихим, почти извиняющимся. – Насчёт Лескова… Возможно, я был слишком резок. Публичное объявление…

– Возможно? – я посмотрел на него. – Барон, вы устроили ему казнь на глазах у сотни коллег. Конечно, он обиделся. Конечно, побежал жаловаться. А у него, как выяснилось, есть кому жаловаться.

Штальберг поморщился.

– Я не мог знать про дядю.

– Вы могли знать, что людей нельзя унижать без последствий. Это базовая мудрость, барон. Любой человек знает – не плюй в колодец.

Он промолчал. Впервые с нашего знакомства я видел его… смущённым.

– Двуногий, – Фырк хмыкнул. – Ты только что отчитал аристократа. Как мальчишку. Это… рискованно.

– Может быть. Но он должен был это услышать.

Я вернулся в аудиторию один.

Там царил управляемый хаос. Тридцать финалистов разбились на группки и взволнованно переговаривались. Голоса сливались в неразборчивый гул, но отдельные фразы долетали до меня:

– … что происходит? Турнир отменён?

– … видели его лицо? Журавлёв был в ярости!

– … говорят, из Гильдии приехали. Какая-то проверка…

– … может, нас всех сейчас выгонят?

Я поднялся на сцену и встал у трибуны.

– Коллеги! – мой голос перекрыл шум. – Прошу тишины!

Гул стих. Тридцать пар глаз уставились на меня – тревожных, вопрошающих, испуганных.

– Прошу прощения за задержку, – начал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. – Как вы видели, у нас возникли некоторые организационные вопросы с Владимирским Управлением Гильдии Целителей.

– Какие вопросы? – выкрикнул кто-то из зала. – Нас закроют?

– Это ожидаемо, – продолжил я, игнорируя выкрик. – Любое новое начинание встречает сопротивление. Бюрократия не любит перемен. Чиновники не любят инициативы. Это нормально. Это часть процесса.

– Но что конкретно случилось? – это уже Зиновьева, её голос был спокойным, но настойчивым.

– Формальные претензии к документации, – я слегка приукрасил правду. – Ничего криминального. Мы решаем эту проблему прямо сейчас.

– Турнир отменён? – голос из задних рядов, молодой, испуганный.

– Турнир не отменён. Он под угрозой, не буду скрывать. Но мы делаем всё возможное, чтобы продолжить. Прошу вас сохранять спокойствие и не расходиться. Как только ситуация прояснится – я сообщу.

Я обвёл взглядом зал.

– Вы – лучшие диагносты Империи. Вы прошли отбор, доказали свою ценность. Мы не собираемся от вас отказываться из-за бюрократических проволочек. Это я вам обещаю.

Мои слова, кажется, немного успокоили аудиторию. Люди начали рассаживаться по местам, хотя напряжение никуда не делось.

– Пока мы ждём, – добавил я, – можете отдохнуть, выпить кофе. В холле есть автоматы. Я вернусь, как только будут новости.

Я спустился со сцены и направился обратно в комнату для совещаний.

– Двуногий, – Фырк был задумчив. – Ты хорошо врёшь. Почти поверил.

– Я не вру. Я… упрощаю.

– Это одно и то же, только звучит благороднее.

Журавлёв уже был в комнате, когда я вернулся. Он стоял у окна, убирая смартфон в карман. Его лицо было… странным. Не радостным, не грустным – просто странным.

Барон сидел в кресле, нервно постукивая пальцами по подлокотнику.

– Ну? – спросил я с порога. – Что сказал ваш человек?

Журавлёв повернулся ко мне.

– Хорошие новости, – он не выглядел особенно радостным. – Формально всё просто. Жалоба подана от имени конкретного человека – Лескова. Если жалоба будет отозвана – инцидент исчерпан. Оснований для запрета нет.

Я почувствовал, как что-то кольнуло в груди. Слишком просто. Слишком легко.

– И что же, по-вашему, заставит его отозвать жалобу? – спросил я. – Доброта душевная? Всевышнее прощение?

Журавлёв открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент у барона зазвонил смартфон.

Штальберг достал аппарат, посмотрел на экран, нахмурился. Поднёс к уху.

– Да?.. Так… Понятно… И что он хочет?.. – длинная пауза. – Ясно. Перезвоню.

Он отключился и несколько секунд сидел молча, глядя в пространство.

– Что? – не выдержал я.

– Я позвонил нашему «обиженному», – голос барона был мрачным. – Сразу после того, как вы ушли в зал. Решил… прощупать почву.

– И?

– Он готов отозвать жалобу. Немедленно. Сегодня же.

Я ждал продолжения. Оно не могло быть хорошим – иначе барон не выглядел бы так, будто съел лимон.

– Но? – подтолкнул я.

– Но при одном условии.

Пауза. Тяжёлая, давящая пауза.

– Каком?

Барон посмотрел мне в глаза.

– Его нужно восстановить в турнире.

Несколько секунд я стоял неподвижно. Потом медленно, почти беззвучно рассмеялся.

Не весёлым смехом. Горьким. Саркастическим. Смехом человека, который только что понял, насколько его переиграли.