Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Барон развернул листок. Прочитал. Нахмурился – глубоко, так, что между бровями пролегла вертикальная складка.

– Илья, – он протянул мне бумагу. – Я не понимаю.

Я взял листок.

Одно слово. Написанное крупными, угловатыми буквами. Подчёркнутое дважды жирными, резкими линиями.

«Актриса».

Я посмотрел на Грача. Он смотрел на меня – и в его воспалённых глазах было торжество человека, который решил загадку раньше всех.

– Илья, – барон подался вперёд. – Я не понимаю. Вы же говорили, что пациент реальный. А Грач пишет… – он запнулся, – «актриса»? Это что, снова испытание? Вы нас снова обманули?

Я покачал головой.

– Нет, барон. Пациент реальный.

– Тогда что значит «актриса»? – барон смотрел на меня непонимающе.

Я посмотрел на экран. На Алину, которая лежала с закрытыми глазами, держа Лескова за руку. На её бледное лицо, на тёмные волосы на белой подушке, на повязки, закрывающие раны.

– Это значит, – сказал я медленно, – что Грач увидел то, чего пока не видят остальные. То, что должна была увидеть команда. То, ради чего я и выбрал этот случай для финала.

Пауза.

– Молодец, Грач. Хороший глаз.

Грач хмыкнул – то ли довольно, то ли презрительно. Я кивнул на экран.

– Семён уже близко. Посмотрите на него. На то, как он смотрит. Он почти понял. Ещё немного – и дойдёт сам.

* * *

Семён встал со стула.

Его ноги были как ватные. Сердце колотилось так громко, что он боялся – все услышат. Руки слегка дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Нервничал.

Он знал, что должен сделать. Знал – и боялся.

Потому что если он прав… если его догадка верна… то всё, что они делали последние два часа – бессмысленно. Все споры, все анализы, все теории – пустая трата времени.

И если он неправ… если ошибается… то он сейчас совершит непростительную глупость.

Но он должен был проверить.

Должен. Семён сделал шаг к кровати. Потом ещё один. И ещё.

Зиновьева и Тарасов не обратили на него внимания – они сидели в своих углах, погружённые в собственные мысли. Остальные члены команды тоже не смотрели – устали, разочаровались, потеряли интерес.

Только Коровин – старый, молчаливый Коровин – проводил его взглядом.

Семён подошёл к тумбочке у кровати. Деревянная, с выдвижным ящиком. Стандартная больничная мебель.

Он потянулся к ящику.

– Эй! – голос Алины прорезал тишину палаты. – Что вы делаете? Это мои личные вещи! Вы не имеете права рыться в моих вещах без разрешения!

Семён не обернулся. Выдвинул ящик.

Книга. Какой-то любовный роман с полуобнажённой парой на обложке. Телефон в розовом чехле с блёстками. Расчёска. Гигиеническая помада. Пачка салфеток. Маленькое зеркальце.

Ничего необычного. Ничего подозрительного.

– Величко! – Лесков схватил его за плечо, развернул к себе. Его лицо было красным от злости. – Ты слышишь? Это нарушение прав пациента! Я буду жаловаться! Я…

– Отпусти, – голос Семёна был тихим, но твёрдым.

– Что?

– Отпусти мою руку. Сейчас.

Что-то в его голосе заставило Лескова отшатнуться. Он отпустил плечо Семёна, отступил на шаг.

Семён задвинул ящик. Огляделся.

Сумка. Большая кожаная сумка у стены, под вешалкой. Далеко от кровати – метра три, не меньше. Туда Алина не могла бы дотянуться, не вставая.

Значит – не там.

Где ещё?

Постель.

Семён посмотрел на кровать. Простыня, одеяло, подушка…

Подушка, которую Алина так старательно придерживала левой рукой, как будто защищая что-то.

– Что вы делаете? – голос Алины изменился.

Семён посмотрел на неё. Её глаза были широко открыты – и в них было что-то новое. Не страх и боль. Что-то холодное, настороженное.

– Зачем вы…

Семён не дал ей договорить.

Он шагнул вперёд. Протянул руку. И рывком откинул край подушки.

На белой простыне, под самым краем подушки, там, где её скрывала рука Алины, лежал шприц.

Обычный одноразовый шприц. Десять миллилитров. Без упаковки. Грязный – на пластике виднелись какие-то пятна, разводы.

И внутри – мутная желтоватая жижа. Густая, неоднородная, с какими-то вкраплениями. Что-то похожее на гной.

Или на что-то хуже.

Семён смотрел на этот шприц, и в его голове всё встало на свои места. Все кусочки головоломки – странная локализация, странная флора, странное поведение – сложились в одну страшную картину.

Три клиники отказались от неё. Теперь Семён понимал – почему. Они поняли. Поняли – и не захотели участвовать в этом безумии.

– Это… – голос Зиновьевой дрогнул. Она подошла ближе, смотрела на шприц широко открытыми глазами. – Это что такое?

Тарасов тоже подошёл. Его лицо было бледным, осунувшимся.

– Твою мать, – выдохнул он.

И тут Алина закричала.

Нет – не закричала. Завизжала. Пронзительно, истошно, так, что у Семёна заложило уши.

– Он меня ударил!

Её голос взлетел до ультразвука.

– Уберите его! Он маньяк! Он бил меня! Он хотел меня изнасиловать!

Она забилась на кровати, срывая с себя повязки. Её руки рвали бинты, сдирали пластыри. Кровь – настоящая, алая, яркая – брызнула на простыню, на её руки и лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

– Спасите меня! – она кричала, и её голос был голосом жертвы, невинной страдалицы. – Помогите! Он монстр! Чудовище! Он напал на меня!

Из «хрупкой девочки» она превратилась в фурию.

Глава 16

Алина визжала так, что у Семёна заложило уши.

Не кричала, а именно визжала. Пронзительно, истошно, на одной ноте, которая вгрызалась в мозг и отключала способность думать. Её руки метались по воздуху, сдирая повязки, разбрасывая бинты, царапая собственное лицо.

– Насильник! – голос взлетел до ультразвука. – Он хотел меня убить! Спасите! Кто-нибудь!

Кровь. Везде была кровь. Алая, яркая. Она текла по её рукам, капала на белую простыню, брызгала на лицо Лескова, который стоял рядом в полном ступоре.

И тут Лесков очнулся.

Его лицо исказилось яростью. Он развернулся к Семёну, и в его глазах было что-то первобытное. Не врач смотрел на коллегу – самец защищал свою самку.

– Ты! – он бросился вперёд, схватил Семёна за грудки, встряхнул так, что у того лязгнули зубы. – Ты, псих! Что ты с ней сделал⁈ Не трогай её!

Семён не сопротивлялся. Просто стоял, сжимая в руке шприц с грязной желтоватой жижей, и смотрел на Лескова спокойными глазами.

Это спокойствие было страшнее любой агрессии.

– Убери руки, – голос Семёна был ровным, почти скучающим. – Ты мешаешь.

– Я тебя уничтожу! – Лесков тряс его, как тряпичную куклу. – Ты напал на пациентку! При свидетелях! Твоя карьера закончена! Я лично…

– Лесков, отпусти его.

Голос Зиновьевой был холодным и острым, как скальпель. Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела не на Семёна, а на кровать. На Алину, которая продолжала визжать, но уже тише, словно выдыхаясь.

– Ты что, не видишь⁈ – Лесков обернулся к ней. – Он напал на неё! Он…

– Я вижу шприц, – Зиновьева кивнула на руку Семёна. – И я хочу знать, что в нём. Прежде чем делать выводы.

– Какая разница, что в нём⁈ Он рылся в её вещах! Он…

– Отпусти. Его.

На этот раз в голосе Зиновьевой было что-то такое, от чего Лесков невольно разжал пальцы. Он отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша, всё ещё готовый броситься снова.

Семён поправил халат. Спокойно, не торопясь. Как будто ничего не произошло.

А потом двери палаты распахнулись.

Илья вошёл первым. За ним следом двое охранников барона в чёрных костюмах. Хаос мгновенно стих.

Алина перестала визжать. Её глаза метнулись к двери, оценили обстановку и она снова стала жертвой. Хрупкой, испуганной, беззащитной. Слёзы потекли по щекам, губы задрожали.

– Он… он напал на меня… – её голос был слабым, надломленным. – Этот человек… он хотел…

– Тихо, – Илья поднял руку.

Одно слово. Одно движение. И в палате воцарилась тишина.

Он обвёл взглядом присутствующих. Семёна со шприцем. Лескова с перекошенным лицом. Зиновьеву у стены. Тарасова, который стоял в углу и молчал. Коровина, который сидел на стуле и смотрел на всё это с выражением человека, наблюдающего за интересным спектаклем. Ордынскую, которая прижимала ладони к щекам.

И Алину, которая лежала на кровати, залитая кровью, с растрёпанными волосами и глазами затравленного зверька.

– Величко, – Илья кивнул Семёну. – Докладывай.

Лесков дёрнулся вперёд.

– Какой ещё «докладывай»⁈ Этот маньяк…

– Молчать.

Голос Ильи не был громким. Но в нём было что-то такое, от чего Лесков захлопнул рот и отступил назад. Как собака, которую хозяин осадил одним взглядом.

Семён сделал шаг вперёд. Поднял шприц на уровень глаз. Так, чтобы все видели.

– Алина больна, это факт. Но не тем, чем вы думаете, – сказал он. – Искусственное расстройство. Пациентка сама наносит себе повреждения и вводит инфицированный материал, чтобы вызвать симптомы болезни.

Тишина.

– Это… это бред! – голос Алины стал визгливым. – Я больна! У меня инфекция! Вы же сами видели…

– Я видел, – Семён кивнул. – И я думал. Долго думал. А потом начал смотреть.

Он повернулся к остальным участникам.

– Она правша. Все её раны – только там, куда достаёт правая рука. Левое предплечье. Левое бедро. Левая сторона живота. Ни одной раны на спине. Ни одной на правом боку. Ни одной на левой руке.

Зиновьева вздрогнула. Её глаза расширились.

– Если бы это была системная инфекция, – продолжал Семён, – раны появлялись бы хаотично. По всему телу. А здесь прослеживается чёткая закономерность. Только те места, которые она может достать сама. Только те места, которые удобно бинтовать самостоятельно.

– Это совпадение! – Алина попыталась подняться, но охранник шагнул к кровати, и она замерла. – Вы не имеете права…

– Имею, – Семён не смотрел на неё. – Бакпосев показал смешанную флору. Кишечная палочка, золотистый стафилококк, энтерококк. И почвенные бактерии. Эта комбинация не встречается в естественных условиях. Она встречается только в одном случае – когда кто-то намеренно вводит грязь под кожу.

Он поднял шприц выше.

– Вот этим шприцем. Который я нашёл под её подушкой. В нём та же смесь. Та же грязь. Тот же способ заражения.

Зиновьева прижала ладонь ко рту.

– Синдром Мюнхгаузена… – прошептала она. – Господи. Это же… это классика. Это в каждом учебнике. Как я могла не увидеть?

– Потому что вы искали зебру, – голос Ильи был спокойным. – Редкие болезни. Экзотические синдромы. Иммунодефициты и васкулиты. А ответ лежал на поверхности. Лошадь раскрашенная в полоску.

Коровин хмыкнул в своём углу.

– А я всё думал, – его голос был скрипучим, старческим, – чего она глаза прячет. Когда рассказывает про боль – смотрит в сторону. Когда плачет – следит за реакцией. Актриса. Хорошая актриса, но не идеальная.

Лесков стоял посреди палаты с открытым ртом.

Его лицо было белым как мел. Он смотрел на Алину, которую утешал, которой верил, которую защищал и в его глазах было что-то похожее на ужас.

– Это… это неправда… – он покачал головой. – Она не могла… Она же…

– Могла, – Илья повернулся к нему. – И делала. Три клиники. Три месяца. Десятки процедур. Десятки тысяч рублей на анализы и лечение. И всё это время она сама поддерживала свою «болезнь». Она вводила инфекцию себе и срывала заживающие раны.

Алина молчала.

Она больше не кричала, не визжала, не плакала. Просто сидела на кровати, опустив голову, и её плечи мелко дрожали.

– Зачем? – голос Ордынской был тихим, растерянным. – Зачем кому-то делать такое с собой?

– Потому что ей нужно внимание, – Семён убрал шприц в карман халата. – Внимание врачей. Забота. Сочувствие. В её жизни, видимо, этого не хватает. И она нашла способ получить – через болезнь. Через страдания. Настоящие страдания, которые она причиняет себе сама.

Он посмотрел на Алину. Не с осуждением или отвращением, а с чем-то похожим на жалость.

– Это психическое расстройство. Серьёзное. Ей нужна помощь. Но не хирургическая. Психиатрическая.

Илья кивнул.

– Верно. Охрана, вызовите психиатрическую бригаду. Пациентку под наблюдение до их приезда. Никаких острых предметов, никакого доступа к медикаментам.

Охранники двинулись к кровати. Алина не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, как сломанная кукла, и её глаза были пустыми.

Илья повернулся к участникам турнира.

– Испытание окончено, – сказал он. – Результаты будут объявлены через час. В главной аудитории.

И вышел, не оглядываясь.

Семён остался стоять посреди палаты. Вокруг него стояли ошарашенные коллеги, Лесков, пустая кровать с кровавыми простынями.

Он сделал это. Разгадал загадку. Увидел то, чего не увидели другие.

Но почему-то он не чувствовал триумфа. Только усталость. И странную, щемящую жалость к девушке, которая так отчаянно хотела, чтобы её пожалели.

* * *

Вечерний свет падал сквозь высокие окна аудитории, окрашивая всё в тёплые золотистые тона. Это было бы красиво, если бы не напряжение, которое висело в воздухе, как грозовая туча.

Финалисты сидели в первых рядах. Одиннадцать человек. Тех, кто остался после всех отсевов, провалов и драм. Они выглядели измотанными: круги под глазами, помятая одежда, нервные жесты.

Позади них – пресса. Камеры, диктофоны, блокноты. Журналисты ждали развязки, как стервятники ждут падали. После скандала с Лесковым и истории с актёром-эпилептиком им нужен был финал. Красивый, драматичный, с победителями и проигравшими.

Я собирался дать им финал. Но не тот, которого они ждали.

Барон стоял у боковой двери, нервно теребя запонку. Журавлёв сидел в углу, листая какие-то бумаги. Кобрук – рядом с ним, с непроницаемым лицом.

И Грач. Грач устроился в своём любимом тёмном углу, развалившись в кресле, и грыз яблоко. Хруст разносился по притихшему залу. Раздражающе громкий, демонстративно наплевательский.

Я поднялся на сцену.

Камеры защёлкали, как голодные жуки. Вспышки резанули по глазам.

– Коллеги, – я положил руки на трибуну. – Испытание завершено. Пришло время подвести итоги.

Тишина.

– Вы все показали себя достойно. Кто-то блестяще. Кто-то неожиданно. Кто-то разочаровывающе.

Мой взгляд скользнул по рядам. Семён – бледный, но собранный. Зиновьева – с каменным лицом. Тарасов – нахмуренный, напряжённый. Коровин – спокойный, как старый волк, который знает, что переживёт любую охоту. Ордынская – с красными от недосыпа глазами.

И Лесков. Лесков сидел в стороне от остальных, и его лицо было серым, осунувшимся. Он уже знал, что проиграл. Он просто ждал официального подтверждения.

– Финальное испытание было сложным, – продолжил я. – Синдром Мюнхгаузена – редкий диагноз. Многие лекари за всю карьеру не встречают ни одного случая. Но суть была не в редкости.

Я сделал паузу.

– Суть была в том, чтобы увидеть очевидное. Когда все признаки указывают на симуляцию – увидеть симуляцию. Не искать сложные объяснения простым фактам. Не строить теории там, где нужно просто открыть глаза.

Зиновьева опустила взгляд. Она поняла, что это о ней.

– Большинство из вас утонули в версиях. Иммунодефициты, васкулиты, генетические аномалии. Красивые теории, впечатляющие схемы. Но ни одна из них не объясняла главного – почему раны только на левой стороне тела? Почему только там, куда достаёт правая рука?

Я обвёл взглядом зал.

– Один человек это заметил. Один человек задал правильный вопрос. И нашёл ответ.

Семён чуть выпрямился на своём месте. Его щёки порозовели.

– Но, – я поднял палец, – этого недостаточно.

Румянец на лице Семёна сменился бледностью.

– Величко заметил. Но он сомневался. Колебался. Ждал подтверждения. И если бы пациентка была настоящей, если бы это была реальная инфекция – эти минуты сомнений могли бы стоить ей жизни.

Я повернулся к Зиновьевой.

– Зиновьева показала блестящие теоретические знания. Но она утонула в них. Забыла посмотреть на пациентку. Забыла о том, что медицина – это не только книги.

К Тарасову.

– Тарасов рвался действовать. Резать, дренировать, оперировать. Прекрасные качества для полевого хирурга. Но не всегда скальпель является правильным ответом.

К Коровину.

– Коровин видел. Чувствовал. Но молчал. Ждал, пока кто-то другой скажет то, что он понял. Это не командная работа. Это – пассивность.

К Ордынской.

– Ордынская показала эмпатию и чуткость. Но эмпатия без критического мышления – опасна. Она позволила эмоциям затуманить разум.

Я замолчал. Обвёл взглядом пятерых, которых только что раскритиковал.

– И всё же, – мой голос стал мягче, – вы пятеро – лучшие. Лучшие из девяноста пяти. Лучшие из тысяч, кто не прошёл первый этап. У каждого из вас есть сильные стороны. У каждого – слабые. И я…

Пауза. Долгая, томительная.

– Я не могу выбрать двоих.

По залу прокатился шёпот. Журналисты зашевелились.

– Я обещал, что победителей будет двое. Но сейчас я вижу пятерых достойных кандидатов. Каждый из которых может стать частью моей команды. И каждый из которых ещё не доказал, что достоин этого полностью.

Я выпрямился.

– Поэтому я объявляю дополнительный этап. «Гран-при». Этап на выживание.

Зал взорвался.

Журналисты вскочили с мест. Камеры защёлкали с удвоенной силой. Голоса перекрывали друг друга.

– Это нарушение регламента! – кричала рыжая журналистка из первого ряда. – Вы меняете правила на ходу!

– Это непрофессионально! – вторил ей мужчина с седой бородкой. – Участники имеют право на честные условия!

– Комментарий организаторов⁈ Барон фон Штальберг, что вы скажете⁈

Я поднял руку. Медленно, спокойно.

Шум стих. Не сразу, но стих.

– Это мой турнир, – мой голос был ровным, почти скучающим. – И я пишу правила. Если кто-то не согласен – дверь там.

Я указал на выход.

– Остаются пятеро: Величко, Зиновьева, Коровин, Тарасов, Ордынская. Остальным – спасибо за участие. Подробности дополнительного этапа будут объявлены завтра утром.

– Но это же…

– Дверь. Там.

Рыжая журналистка захлопнула рот. Её глаза метали молнии, но она села обратно, яростно строча что-то в блокноте.

И тут поднялся Лесков.

Он стоял посреди зала – растрёпанный, с безумным взглядом, с трясущимися руками. Его лицо было красным, на лбу блестели капли пота.

– А я⁈ – его голос сорвался на визг. – Почему меня нет в списке⁈ Я прошёл все этапы! Я имею право!

Журналисты развернулись к нему. Камеры нацелились, как хищники на добычу.

– Мастер Лесков, – я смотрел на него спокойно, почти сочувственно. – Вы не прошли испытание. Вы не увидели очевидного. Вы защищали симулянтку, нападали на коллегу, который поставил правильный диагноз. Вы продемонстрировали всё, чего я не хочу видеть в своей команде.

– Это произвол! – он шагнул вперёд, и охранники напряглись. – Я буду жаловаться! Мой дядя вас уничтожит! Вы не представляете, с кем связались!

Я посмотрел на Журавлёва. Кивнул.

Магистр поднялся со своего места. Медленно, величественно подошёл к трибуне, держа в руках газету. Он дождался своего часа. Месть была для него, слаще меда.

– Боюсь, Мастер Лесков, – его голос был елейным, почти сочувственным, – вашему дяде сейчас не до жалоб.

Он развернул газету и показал залу первую полосу.

Крупный заголовок. Фотография. Знакомое лицо.

«ЗАМЕСТИТЕЛЬ МИНИСТРА ЗДРАВООХРАНЕНИЯ ЛЕСКОВ СНЯТ С ДОЛЖНОСТИ. КОРРУПЦИОННЫЙ СКАНДАЛ ВЕКА».

Тишина.

Лесков стоял, открыв рот. Его глаза бегали по строчкам – лихорадочно, не веря.

– Сегодня утром, – Журавлёв продолжал тем же елейным тоном, – Павел Аркадьевич Лесков был отстранён от должности. За кумовство. Личным указом его Императорского величества. И все это благодаря Вас. Видите ли в Империи не любят лизоблюдов.

Лесков побледнел. Потом позеленел. Потом снова побледнел.

– Это… это неправда… – его голос был хриплым, сломанным. – Это ложь… Это…

– Это «Имперский вестник», – Журавлёв пожал плечами. – Официальное издание. Они не публикуют ложь.

Журналисты сорвались с мест.

Они бросились к Лескову, как стая голодных волков. Вспышки камер. Выкрики. Вопросы, которые сыпались со всех сторон.

– Мастер Лесков, вы знали об отстранении вашего дяди⁈

– Знали и все равно участвовали⁈

– Или не знали?

– Как вы прокомментируете обвинения⁈

Лесков отступал. Шаг назад. Ещё один. Ещё.

А потом развернулся и побежал.

Он бежал к выходу, расталкивая людей, опрокидывая стулья. Журналисты гнались за ним, как охотничьи псы за лисой. Вспышки камер освещали его спину, его затылок, его отчаянное бегство.

Двери захлопнулись за ним.

Через час все успокоилось. Кабинет барона был островком тишины посреди бури.

За дверью – шум, голоса, топот ног. Журналисты всё ещё рыскали по коридорам в поисках комментариев. Участники турнира обсуждали новости. Охрана пыталась навести порядок.

А здесь был только мягкий свет настольной лампы, запах дорогого коньяка и тиканье старинных часов на стене.

Барон стоял у окна, глядя на вечерний Муром. Его силуэт на фоне закатного неба казался усталым, осунувшимся.

– Илья, – он не обернулся. – Вы уверены?

– В чём именно, ваше благородие?

– В этом… дополнительном этапе. Это затягивает открытие центра. Приносит дополнительные расходы. Это нервы – мои, ваши, всех остальных. Это риск новых скандалов.

Я опустился в кресло. То самое, в котором вчера сидел Грач, разбрасывая крошки. Кресло было мягким, глубоким, таким, в котором хотелось утонуть и не вылезать.

– Абсолютно уверен.

– Почему?

Я помолчал, собираясь с мыслями.

– Потому что никто из них не проявил себя идеально. Семён угадал, но слишком долго сомневался. Зиновьева утонула в теории. Тарасов рвался резать, не думая. Коровин видел, но молчал. Ордынская позволила эмоциям взять верх.

Барон наконец обернулся.

– И вы думаете, что ещё один этап что-то изменит?

– Я думаю, что ещё один этап покажет правду. Не ту правду, которую они демонстрируют на публике. А ту, которая проявляется в экстремальных условиях. Когда нет времени на позу и сил на притворство.

Я подался вперёд.

– Мне не нужны просто хорошие лекари, барон. Хороших – тысячи. Они заканчивают институты каждый год, получают дипломы, идут работать в поликлиники и больницы. И они справляются с обычными случаями, типичными болезнями и пациентами, которые ведут себя как пациенты.

– А вам нужны?..

– Безупречные. Те, кто не сломается, не ошибётся и будет думать, когда вокруг наступит хаос.

Барон вздохнул. Прошёлся по кабинету, потирая виски.

– Оборудование готово, – сказал он наконец. – Персонал ждёт. Пациенты записаны на первые консультации. Каждый день задержки – это деньги. Репутация. Ожидания, которые мы не оправдываем.

– Я понимаю.

– Тогда скажите мне – сколько времени вам нужно?

– Одни сутки.

Барон остановился.

– Сутки?

– Двадцать четыре часа. Этого достаточно.

– Достаточно для чего?

– Чтобы увидеть, кто они на самом деле не в тепличных условиях турнира.

Барон смотрел на меня долго, изучающе. Потом кивнул.

– Хорошо. Я вам доверяю. Делайте, что считаете нужным. Но не затягивайте.

– Не затяну.

Я поднялся с кресла. Направился к двери и столкнулся с Грачом.

Он стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. В руке – огрызок яблока, уже почти до самой сердцевины. На губах мелькала знакомая кривая ухмылка.

– Не можешь выбрать, да? – его голос был язвительным, насмешливым. – Решил устроить гладиаторские бои в грязи? Ну-ну.

Я не ответил. Просто прошёл мимо него, чуть задев плечом.

Грач хмыкнул мне в спину.

– Забавно будет посмотреть, как они друг друга загрызут. Ты ведь этого хочешь, правда? Увидеть, кто первый сломается?

Я не останавливаясь шел вперед.

– Я хочу увидеть, кто не сломается. Это разные вещи, – сказал я на ходу.

– Ой ли? – Грач откусил последний кусок яблока и швырнул огрызок в урну у двери. Судя по звуку – попал. – Приятного вечера, Разумовский. Завтра будет весело.

Дверь закрылась за ним. А я ни слова не говоря, шел дальше.

– Ну и придурок, – голос Фырка был раздражённым. – Но он прав в одном – будет грязно.

– Я знаю.

Утро следующего дня было серым и холодным.

Низкие облака нависали над городом. Ветер гнал по улицам крупные снежинки. Прохожие кутались в воротники и торопились по своим делам.

Муромская центральная больница встретила нас запахом хлорки.

Это был другой мир. Не сияющие коридоры нового корпуса с современным оборудованием и вежливым персоналом. Здесь – обшарпанные стены, мигающие лампы, очереди у кабинетов, измотанные медсёстры, которые не спали уже вторые сутки.

Пятеро финалистов стояли передо мной в холле приёмного отделения.

Они ждали награждения, а получили новое испытание.

– Добро пожаловать на этап «Гран-при», – я обвёл их взглядом. – Вы доказали, что умеете решать загадки в тепличных условиях. Красивые случаи. Интересные диагнозы. Время на размышление. Команда поддержки.

Я сделал шаг в сторону.

– Теперь я хочу видеть, как вы работаете в реальности.

За моей спиной находились двери приёмного отделения. Закрытые, но за ними уже слышался шум. Голоса. Плач ребёнка. Чей-то пьяный мат. Грохот каталки.

– Это Муромская центральная, – продолжил я. – Обычная городская больница. Не элитный центр. Не частная клиника. Место, где работают обычные врачи с обычными пациентами. С нехваткой персонала, с устаревшим оборудованием, с бесконечным потоком людей, которым нужна помощь.

Зиновьева нахмурилась. Это было не то, чего она ожидала.

– Ваше задание простое, – я скрестил руки на груди. – Отработать смену. Двадцать четыре часа. Как обычные дежурные врачи. Принимать пациентов. Ставить диагнозы. Назначать лечение. Справляться с тем, что подбросит жизнь.

– Это… – Тарасов откашлялся. – Это несколько отличается от того, что мы делали раньше.

– Именно. Раньше вы решали головоломки. Теперь будете работать.

Коровин хмыкнул.

– Старая добрая «земля», – его голос был скрипучим, но в нём слышалось что-то похожее на одобрение. – Давненько я не работал на приёме.