Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц)

Аудитор на рабочем месте.

Я игнорировал его существование. Смотрел на зал, сквозь него, мимо него – как будто его кресло было пустым.

– Доброе утро, – мой голос разнёсся по залу. Твёрдый, спокойный. – Надеюсь, все успели отдохнуть. Вчерашний день был… показательным.

Пауза. Я обвёл взглядом участников. Тридцать пар глаз смотрели на меня – с надеждой, со страхом, с ожиданием.

– Он показал многое. Показал, кто из вас умеет думать под давлением. Кто сохраняет голову в критической ситуации. Кто способен слушать пациента, а не только аппаратуру.

Ещё одна пауза.

– И он показал.

Несколько человек поёжились. Рогожин, сидевший во втором ряду, смотрел в пол, старательно избегая моего взгляда. Лесков, третий ряд, крайнее место – сохранял невозмутимое выражение лица, но я заметил, как дёрнулся уголок его губ.

– Медицина – это командный спорт, – продолжил я. – Не индивидуальный. Не соревнование эго. Здесь нет места одиночкам, которые думают только о своей славе, только о своих достижениях, только о своей карьере.

Я сделал шаг из-за трибуны. Ближе к краю сцены. Ближе к залу.

– Одиночки в медицине – умирают первыми. И забирают с собой пациентов.

Тишина в зале стала физически ощутимой.

Я вернулся к трибуне, взял со стола лист бумаги.

– По результатам первых двух этапов в финал выходят десять человек. Я назову их имена.

Зал затих окончательно. Слышно было только дыхание – тридцать человек дышали в унисон, неглубоко, осторожно, боясь пропустить своё имя.

– Семён Величко.

Семён вздрогнул, как от удара током. Его глаза расширились, рот приоткрылся – классическое выражение человека, который не может поверить в услышанное. Потом до него дошло. Потом он расплылся в улыбке

Он заслужил. Чёрт возьми, он заслужил эту улыбку. После вчерашнего триумфа с ревматоидным артритом, после того как он не побоялся спорить с Рогожиным, после того как доказал, что провинциальный ординатор может быть лучше столичного сноба – он заслужил.

– Захар Коровин.

Старик в первом ряду хмыкнул. Коротко, почти неслышно. Кивнул сам себе, как будто не сомневался ни секунды. Наверное, так и было. Коровин из тех людей, которые точно знают себе цену – и никогда её не занижают.

– Александра Зиновьева.

Она приняла новость с достоинством. Лёгкий кивок, едва заметная улыбка, сдержанный выдох. Женщина, которая привыкла побеждать. Для неё попадание в финал – не награда, а ожидаемый результат.

– Елена Ордынская.

Ордынская выдохнула – громко, с облегчением. После вчерашнего инцидента в палате, после того как актёр рухнул в судорогах прямо у неё на глазах, она наверняка думала, что её шансы уничтожены. Что её запомнят как участницу, при которой случилось ЧП.

Но я запомнил другое. Запомнил, как она держала голову пациента во время судорог, не давая ему удариться. Как выполняла команды Грача. В медицине иногда правильнее всего верно определить кого важнее слушать в данный момент.

– Глеб Тарасов.

Военная выправка, каменное лицо. Только глаза блеснули – на секунду, не больше. Потом маска вернулась на место. Военные умеют прятать эмоции лучше всех.

Ещё пять имён. Пять финалистов, которые доказали свою компетентность. Каждый по-своему, каждый со своими сильными и слабыми сторонами, но все – достойные места в финале.

Зал зашумел. Участники переглядывались, пересчитывали – на пальцах, в уме, по губам. Десять человек. Десять финалистов.

Но оставался ещё один.

Лесков сидел с прямой спиной, скрестив руки на груди. На его лице было выражение спокойной уверенности – той самой, которую дают связи, деньги и власть. Он знал, что пройдёт. Был абсолютно уверен в своей неприкосновенности.

Дядя в министерстве. Звонок с угрозами. Намёки на неприятности. Всё то, на что он опирался всю свою карьеру, все свои тридцать с лишним лет жизни.

Я сделал паузу. Долгую, театральную. Медленно поднял взгляд от листа. Посмотрел прямо на него.

– И у нас есть одиннадцатый финалист.

Шёпот прокатился по залу – волной, как круги по воде от брошенного камня.

– Мастер Павел Лесков.

Лесков чуть приподнял подбородок. Победная улыбка начала появляться на его губах – самодовольная, торжествующая. Улыбка человека, который победил систему.

– К сожалению, – я сделал акцент на этом слове, и улыбка застыла, – я не могу исключить его. Несмотря на… – пауза, – спорные результаты вчерашнего этапа.

Улыбка медленно сползала с его лица.

– У Мастера Лескова есть особые обстоятельства, – продолжил я ровным голосом, без тени эмоций. – Очень влиятельные обстоятельства.

Тишина в зале стала оглушительной. Никто не дышал.

– Поэтому он проходит дальше. Вне конкурса. Не по результатам – по протекции.

Взрыв.

Шёпот превратился в гул. Журналисты строчили в блокнотах так быстро, что ручки, казалось, дымились. Камеры жужжали, снимая всё: моё лицо, лицо Лескова, реакцию зала.

Лесков сидел неподвижно, и его лицо покрывалось красными пятнами – на щеках, на шее, на лбу.

Он прошёл в финал. Но какой ценой? Ценой любого шанса когда-либо стать своим в профессиональном сообществе.

Он будет в финале – но все будут знать, что он там не заслуженно.

Я поднял руку, и зал постепенно затих.

– А теперь – о финальном задании.

– Забудьте про пары, – сказал я, когда в зале наконец установилась относительная тишина. – Забудьте про соревнование друг с другом.

Одиннадцать финалистов смотрели на меня со смесью настороженности и любопытства. Они не понимали, к чему я веду. Турнир – это соревнование. Соревнование предполагает победителя. Как можно забыть про соревнование?

– Финальный этап – это не гонка, – продолжил я. – Не забег, в котором побеждает самый быстрый.

Я сделал шаг вперёд, к краю сцены.

– Сегодня вы – одна команда. Один консилиум. Одиннадцать врачей разных специальностей, разных школ и опыта, работающих над одной задачей.

Зиновьева нахмурилась. Коровин хмыкнул. Тарасов сохранял каменное лицо, но я видел, как чуть сузились его глаза. Он просчитывал варианты.

– В палате номер один, – я кивнул в сторону коридора, ведущего к стационару, – лежит пациент. Реальный. Не актёр. Человек, который страдает от болезни, которую никто не может определить.

Пауза.

– От него отказались три клиники. Две столичные – включая Императорский Медицинский Центр – и одна губернская. Лучшие специалисты империи потратили месяцы на обследования. Провели сотни анализов, десятки консультаций. И не смогли поставить диагноз.

Шёпот прокатился по залу. Случаи, от которых отказывается Императорский Центр – это редкость. Это либо безнадёжные пациенты, либо… либо что-то действительно необычное.

– У вас есть доступ ко всем ресурсам нашего центра, – продолжил я. – Лаборатория – любые анализы, любые исследования. МРТ, УЗИ, КТ – всё оборудование в вашем распоряжении. Консультации специалистов – любых, кого сочтёте нужным привлечь.

Я обвёл их взглядом.

– Но главный ресурс – это ваши мозги, опыт и знания. И ваше умение работать вместе.

Ещё одна пауза.

– Вы должны поставить диагноз. Вместе. Как команда. Не как одиннадцать соперников, а как одиннадцать союзников. Если справитесь – победит лучший из вас, тот, кто внесёт наибольший вклад в общий успех.

Зал загудел.

– Мастер Разумовский, – Зиновьева подняла руку. – Позвольте вопрос.

– Да?

– Как будет оцениваться индивидуальный вклад каждого участника? Если мы работаем командой, если диагноз ставится коллективно – как определить, кто заслуживает победы больше других?

Хороший вопрос. Умный вопрос. Именно такой, какой я ожидал от неё.

– Члены жюри будут наблюдать за вашей работой, – я кивнул в сторону первого ряда, где сидели Кобрук и барон. – Критерии я оставлю при себе. Вы все проявили себя с положительной стороны, продолжайте в том же духе.

Зиновьева кивнула, но явно была не удовлетворена ответом. Коровин хмыкнул – одобрительно или скептически, я не мог сказать.

– Ещё вопросы?

Пауза. Их не было.

– Палата номер один, – я подвёл итог. – У вас есть время до заката. Все ресурсы центра – в вашем распоряжении. Работайте. И удачи.

Одиннадцать человек поднялись и направились к выходу. Остальные начали понуро разбредаться. Они теперь могли присоединиться к зрителям.

Я спустился со сцены, собираясь идти в мониторную – наблюдать за работой финалистов через камеры. В голове уже складывался план: расположить кресло так, чтобы видеть все экраны одновременно, попросить Кобрук делать заметки, самому следить за динамикой группы.

И остановился.

Из бокового прохода, из тени, которую отбрасывала тяжёлая бархатная кулиса, вышел Магистр Журавлёв.

Он выглядел странно. Возбуждённым, почти лихорадочным. Его обычно бледное, кислое лицо было розовым, глаза блестели.

В руках он держал свёрнутую газету.

– Мастер Разумовский, – он подошёл ко мне быстрым шагом, почти подбежал. – Есть минута? Буквально одна минута, это важно.

– Что на этот раз? – нахмурившись спросил я.

Он протянул мне газету.

«Имперский Вестник». Свежий выпуск, первое утреннее издание. Бумага ещё хрустела, типографская краска ещё пахла – резко, химически.

Заголовок на первой полосе был жирным, кричащим. Таким, что бросался в глаза с расстояния в несколько шагов, таким, что заставлял прохожих останавливаться у газетных киосков.

«СКАНДАЛ В МИНЗДРАВЕ: Родственные связи против гильдийской этики».

Под заголовком – фотография. Лесков-младший, снятый вчера в коридоре больницы. Лицо напряжённое, глаза злые. Неудачный ракурс, неудачное освещение. Идеальный снимок для скандальной статьи.

Я развернул газету, пробежал глазами текст.

Цитаты – мои цитаты с прошлого этапа. «Пациент – не шахматная фигура», «Мне плевать на ваши связи», «Медицина – не место для кумовства». Всё, что я говорил, всё, что журналисты записывали на свои диктофоны.

Описание провала Лескова в палате – подробное, с деталями. Как он улыбался и держал пациента за руку, пока тот задыхался. Как я предсказал потерю сознания за три минуты. Как пациент действительно упал, а Лесков метался по палате, не зная, что делать.

И намёки. Много намёков. На коррупцию, на кумовство, на «гнилую систему, которая продвигает бездарей по протекции и душит талантливых специалистов».

Рыжая журналистка. Та самая, с лисьим личиком и острыми глазами. Она сделала свою работу. И сделала её хорошо.

Глава 15

– Ну, пошумят газетчики и забудут, – я вернул газету Журавлёву. – Скандал на один день. Завтра будет новый повод для заголовков, послезавтра об этом никто не вспомнит. Это ведь ничего не меняет по сути. Лесков всё равно в финале. Его дядя…

– Ошибаетесь, – Журавлёв улыбнулся. Широко, от уха до уха. – Ошибаетесь, Илья Григорьевич. Полчаса назад мне звонили из Столичной Гильдии. Хотели предупредить. По-дружески, так сказать.

Он огляделся, убедился, что поблизости никого нет, и наклонился ко мне, понизив голос почти до шёпота.

– Император прочитал утреннюю прессу за кофе. Его Величество – большой любитель начинать день с газет, это все знают. И эта статья… – он постучал пальцем по заголовку, – эта статья его очень расстроила.

Пауза.

– Его Величество очень не любит, когда тень падает на его реформы. А здравоохранение – одна из его любимых реформ. Он лично курирует преобразования в этой сфере и следит за результатами. И когда в газете пишут про «кумовство» и «коррупцию» в Гильдии Целителей.

Журавлёв выпрямился.

– Лескова-старшего сняли. Сегодня утром. С формулировкой «утрата доверия». Указ подписан час назад.

Я молча смотрел на него. Цель была достигнута. Изначально, я сомневался о том, что Император читает газеты. Но мой расчет оказался верен, либо он, либо Филипп Самуилович Гольдман должны были узнать о конфликте из прессы.

Там везде была моя фамилия и, естественно, они знали о диагностическом центре. Император лично пообещал мне протекцию с его постройкой. Они просто не смогли пройти мимо, помня о своих обещаниях. Да и даже если бы не фамилия, мимо такого скандала лучше не проходить.

В общем и целом, получилось как я и хотел – без прямого обращения к Императору я получил его поддержку в этом вопросе.

– Сейчас в Министерстве чистки, – продолжал Журавлёв, и его голос был полон мрачного удовлетворения. – Комиссия по проверке, аудит связей, пересмотр всех назначений за последний год. Говорят, летят головы. Не только Лесков – ещё несколько человек из его окружения. Все, кто был замешан в… в различных схемах.

Он сложил газету и убрал её в карман.

– Официальное сообщение будет через час. Но в Гильдии уже все знают. И скоро узнают все остальные.

Я перевёл взгляд на закрытую дверь, за которой скрылись участники финала.

Лесков ещё не знает. Это было мне на руку.

* * *

Палата номер один была светлой и просторной.

Слишком… идеальной. Белоснежные стены, новенькое оборудование, огромные окна, через которые лился утренний свет. Всё сияло, всё блестело, всё кричало о деньгах и статусе.

Семён стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и наблюдал.

Не за пациенткой. Пока не за ней. За командой. За тем, как десять человек, прошедших через два этапа отбора, пытаются работать вместе.

И не могут.

Зиновьева захватила командование в первые же минуты. Просто вошла, окинула взглядом палату, увидела пустующее место у изголовья кровати и заняла его. Естественно, без вопросов и дискуссий. Как будто это было её законное место.

– Коллеги, – её голос был жёстким, не терпящим возражений. Голос женщины, которая привыкла руководить и не собирается уступать эту привилегию никому. – Давайте сразу расставим приоритеты. Перед нами – сложный случай. От этой пациентки отказались три клиники. Три. Включая Императорский Медицинский Центр. Это значит, что простых решений здесь нет.

Она сделала паузу, обводя взглядом команду. Проверяла, все ли слушают.

– Посмотрите на характер поражений. Множественные очаги. Рецидивирующее течение – раны заживают и открываются снова. Отсутствие эффекта от стандартной терапии. О чём это говорит?

– О том, что стандартная терапия не работает, – буркнул Тарасов. Он стоял с другой стороны кровати, скрестив руки на груди, и его лицо выражало плохо скрываемое раздражение.

– Блестящее наблюдение, коллега, – Зиновьева даже не удостоила его взглядом. – А если подумать чуть глубже? Множественные гнойные очаги, резистентные к лечению. Это кричит о системной патологии. Иммунодефицит. Волчанка. Васкулит. Возможно, редкая форма гранулематоза Вегенера.

Она повернулась к Ордынской, которая стояла рядом с планшетом в руках, готовая записывать.

– Елена, фиксируй. Нам нужна полная иммунограмма – CD4, CD8, соотношение, все субпопуляции лимфоцитов. Иммуноглобулины – IgG, IgA, IgM, IgE. Комплемент – C3, C4. Антинуклеарные антитела. ANCA – и p-ANCA, и c-ANCA. Криоглобулины. Ревматоидный фактор. Антитела к двуспиральной ДНК.

Ордынская строчила, едва успевая. Её пальцы летали по экрану планшета.

– И биопсия, – добавила Зиновьева. – Биопсия краёв ран. Мне нужна гистология. Нужно понять, что происходит на клеточном уровне. Есть ли васкулит? Есть ли гранулёмы? Есть ли признаки аутоиммунного воспаления?

– Пока мы будем ждать твою гистологию, – Тарасов шагнул ближе к кровати, – пациентка может умереть от сепсиса.

Он склонился над ранами. Две на животе – справа от пупка, ближе к подвздошной области. Одна на правом бедре – на передней поверхности, ближе к паховой складке. Все три – гнойные, с неровными, подрытыми краями, с характерным зловонным запахом.

Семён стоял у двери и тоже чувствовал этот запах. Запах, который въедается в одежду.

– Запах специфический, – Тарасов выпрямился, и его лицо было мрачным. – Анаэробная флора. Клостридии, бактероиды, может быть – фузобактерии. Александра, твоя иммунология подождёт. Если это газовая гангрена – счёт идёт на часы.

– Это не газовая гангрена, – Зиновьева наконец повернулась к нему. Её глаза были холодными, презрительными. – Где крепитация? Где газ в тканях? Где молниеносное распространение? Пациентка болеет месяцами, а при газовой гангрене люди умирают за сутки.

– Тогда гангрена Фурнье, – не сдавался Тарасов. – Некротический фасциит. Нужно вскрывать и дренировать. Широко, агрессивно. Каждый час промедления увеличивает летальность на десять процентов.

– Гангрена Фурнье поражает промежность и мошонку, – Зиновьева говорила медленно, как учительница, объясняющая очевидное тупому ученику. – А здесь – передняя брюшная стенка и бедро. Локализация совершенно нетипичная.

– Атипичная форма…

– Атипичная форма – это не диагноз. Это признание в собственной некомпетентности. «Я не знаю, что это, но давайте резать» – так рассуждают мясники, а не лекари.

Тарасов побагровел. Желваки заиграли на его скулах, руки сжались в кулаки. Семён видел, как он борется с собой – с желанием ответить, с желанием поставить эту высокомерную столичную даму на место.

Но он промолчал. Военная дисциплина. Не спорить с командиром при подчинённых. Даже если командир самозванец. Даже если командир неправ.

А в центре всего этого хаоса – посреди споров, амбиций и уязвлённых самолюбий – лежала пациентка.

Алина. Двадцать два года. Анамнез – в папке на тумбочке, три страницы убористого текста.

Семён изучил его ещё до того, как вошёл в палату. Читал внимательно, делал заметки. И чем больше читал – тем больше чувствовал, что что-то не так.

Она была красивой. Той особенной, хрупкой красотой, которая заставляет мужчин хотеть защищать, а женщин – завидовать и презирать одновременно. Бледное лицо с тонкими чертами. Большие глаза – серые, с длинными ресницами, влажные от слёз. Тёмные волосы, разметавшиеся по подушке. Тонкие руки, которые то и дело тянулись к повязкам на животе – машинально, как будто проверяя, на месте ли они.

Она плакала.

Тихо, беззвучно. Слёзы катились по щекам, и она смахивала их тыльной стороной ладони. Правой ладони, машинально отметил Семён. Правой, не левой.

– Мне так больно, – её голос был слабым, дрожащим. Голос человека, который страдал долго и много. – Вы не представляете, через что я прошла. Три клиники. Три. И везде – одно и то же.

Она всхлипнула.

– Режут. Режут и режут. А лучше не становится. Только хуже. Каждый раз хуже. Они говорили, что помогут. Обещали. А потом… – она закрыла лицо руками, – потом снова резали. Как будто я не человек. Как будто кусок мяса на столе. Мясники, – она опустила руки и посмотрела на Зиновьеву. В её глазах было столько боли, столько отчаяния. – Все они – мясники. Вы ведь не такие? Вы ведь поможете мне? По-настоящему поможете?

Лесков сидел на краю кровати, держа её за руку – за левую, отметил Семён. Его лицо было мягким, сочувствующим. Идеальная маска заботливого лекаря, идеальный образ рыцаря в белом халате.

– Тише, тише, – он погладил её по руке. Нежно, почти интимно. – Всё будет хорошо, Алина. Можно я буду называть вас Алиной?

Она кивнула, глядя на него снизу вверх.

– Алина, мы – не такие, как те… другие. Мы – лучшие лекари империи. Мы прошли через сложнейший отбор, чтобы оказаться здесь. И мы найдём причину. Мы вас вылечим. Я лично прослежу за этим.

– Правда? – в её голосе было столько надежды. Столько веры и… обожания?

– Обещаю, – Лесков улыбнулся. – Вы в надёжных руках.

Семён смотрел на эту сцену. Что-то было не так.

Он не мог сформулировать это чётко. Но интуиция била тревогу.

Слишком много шума. Слишком много версий, которые не стыкуются друг с другом. Зиновьева говорит об иммунодефиците, Тарасов – о гангрене, Коровин молчит в углу и хмурится, Лесков изображает принца на белом коне.

А пациентка плачет и рассказывает о «мясниках».

Мясники. Интересное слово. Не «врачи, которые ошиблись». Не «специалисты, которые не смогли помочь». Мясники. Намеренное оскорбление.

Три клиники отказались от неё. Три. Включая Императорский Медицинский Центр – лучшую больницу империи, где работают светила, где лечат членов императорской семьи.

Они что, все мясники? Все некомпетентны? Все не смогли разобраться в «простом» случае гнойных ран?

Или…

Или они разобрались. И именно поэтому отказались.

Семён посмотрел на раны. Точнее – на повязки, которые их закрывали. Две на животе, справа от пупка. Одна на правом бедре, ближе к паху.

Все – справа. Все – на передней поверхности тела. Все – в пределах досягаемости…

Чего?

Правой руки.

Эта мысль пришла внезапно, как вспышка. Как молния, которая на секунду освещает тёмную комнату.

Почему раны только справа? Почему только спереди? Волчанка не выбирает сторону. Васкулит не знает, где право, где лево. Инфекция распространяется по своим законам – по ходу сосудов, по фасциальным пространствам, – а не по принципу «справа – да, слева – нет».

Левое бедро – чисто. Семён видел это, когда Тарасов откидывал простыню. Левый бок – чист. Спина – судя по тому, как она лежала, не ёрзая, не морщась от боли – тоже чиста.

Странная локализация для системного заболевания.

Очень удобная локализация для…

Для чего?

* * *

Мониторная была погружена в полумрак.

Я специально попросил приглушить верхний свет. Так лучше видно экраны и сосредоточиться на том, что происходит в палате, а не на лицах людей вокруг.

Экраны светились холодным голубоватым светом, показывая палату номер один с разных ракурсов. Центральный самый большой – давал общий план: вся комната как на ладони, все одиннадцать участников, кровать с пациенткой в центре. Боковые экраны – крупные планы. Лицо Алины, мокрое от слёз. Руки Тарасова, осматривающие раны. Доска, исписанная терминами. Спина Семёна у двери.

Я сидел в кресле, откинувшись на спинку, и наблюдал.

Рядом барон, нервно теребящий золотую запонку на манжете. Его жест, который он не осознавал. Я видел эту запонку уже сотни раз – он крутил её всегда, когда нервничал или не понимал чего-то.

Сейчас – и то, и другое.

В углу, в самой густой тени, сидел Грач. Разумеется, с едой. На этот раз – какой-то пирожок, судя по запаху – с капустой. Он жевал медленно, демонстративно, не отрывая глаз от блокнота, в котором что-то писал. Иногда поднимал голову, смотрел на экран, хмыкал и снова возвращался к записям.

И Журавлёв.

Журавлёв сидел в кресле напротив меня. Его обычно кислое лицо сейчас светилось от злорадства. Глаза блестели, губы то и дело растягивались в улыбке, которую он пытался скрыть и не мог.

– Смотрите на него, – Журавлёв ткнул пальцем в экран.

На экране Лесков склонился над Алиной, держа её за руку, что-то нашёптывая. Его лицо было нежным, заботливым. Идеальная картинка для журнала «Лекарь и пациент».

– Павлин! – Журавлёв хихикнул. – Распустил хвост, красуется перед дамой. Играет в благородного рыцаря, спасителя несчастных. И ведь искренне верит, что это работает!

Он повернулся ко мне.

– Как думаете, Илья Григорьевич, когда ему сказать? Сейчас? Или подождать пока он окончательно поверит в свою неуязвимость? А потом – бац! – он щёлкнул пальцами. – И всё рушится. Как карточный домик. Как… как…

Он не нашёл сравнения и просто махнул рукой.

– Это будет прекрасно. Просто прекрасно.

Я молчал. Смотрел на экраны.

Команда не работала. Это было очевидно даже без моего Сонара. Просто понимание того, как должна выглядеть работающая команда – и как выглядит команда, которая разваливается на части.

Зиновьева захватила власть – но не знала, что с ней делать. Она тонула в деталях, терминах и теоретических построениях. Уже исписала половину доски – я видел на экране: «СКВ?», «ANCA-ассоциированный васкулит?», «Гранулематоз Вегенера?», «Криоглобулинемия?». Нарисовала какую-то схему иммунных каскадов, которую никто, кроме неё, не понимал.

Умная женщина. Слишком умная.

Настолько увлеклась теорией, что забыла посмотреть на пациентку.

Тарасов рвался резать. Это было написано на его лице. Он смотрел на раны – и видел только одно: гной, который нужно выпустить. Ткани, которые нужно иссечь. Проблему, которую нужно решить скальпелем.

Военный хирург. Для него любая проблема – гвоздь, а он – молоток. Вскрыть, дренировать, ампутировать если надо. Действие вместо размышления. Результат вместо анализа.

Лесков… Лесков был Лесковым.

А остальные? Остальные метались между тремя лидерами, не зная, кого слушать. Коровин молчал в углу – старый лис, он что-то понял, но не спешил делиться. Ордынская строчила в планшете, выполняя приказы Зиновьевой. Другие стояли кучкой у стены, переглядываясь, перешёптываясь.

И Семён. Семён стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел.

Не на раны. Не на аппаратуру. На пациентку.

– Подождите, Аркадий Платонович, – сказал я, не отрывая глаз от экрана. – Пусть доиграет.

– Что? – Журавлёв поднял бровь. – Вы не хотите его добить? Сейчас, пока он на вершине своего маленького триумфа?

– Нет.

– Но почему? Это же идеальный момент! Он там, – Журавлёв ткнул в экран, – воображает себя спасителем. А мы знаем правду. Можем войти, сказать ему… Вы представляете его лицо? Представляете, как он побледнеет?

– Представляю, – я кивнул. – Именно поэтому – нет.

Журавлёв нахмурился, не понимая.

Я поднялся с кресла и подошёл к углу, где сидел Грач.

Он не поднял головы при моём приближении. Продолжал жевать свой пирожок, продолжая что-то строчить в блокноте. Как будто меня не существовало.

– Ну что, аудитор? – я остановился рядом с его креслом, глядя сверху вниз. – Нашёл ошибки?

Грач откусил ещё кусок пирожка. Прожевал – медленно, тщательно, демонстративно. Проглотил. Вытер губы тыльной стороной ладони.

Только потом ответил.

– Ошибки?

Он поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Не просто превосходство – хотя и оно тоже. Что-то похожее на… азарт?

– Я вижу катастрофу, Разумовский. Стадо баранов, которые пытаются решить уравнение со многими неизвестными методом случайного тыка.

Он кивнул в сторону экрана.

– Один кричит «иммунодефицит» и рисует схемы, которые никто не понимает. Другой рвётся резать всё, что видит. Третий играет в романтического героя и держит даму за ручку. А остальные стоят и смотрят, как три петуха дерутся за право первым нагадить на навозную кучу.

Он усмехнулся.

– Это не команда, Разумовский. Это цирк. С клоунами, акробатами и дрессированными собачками. Только вот пациентке от этого цирка – ни холодно, ни жарко.

– Ты видишь проблему, – я не спрашивал, констатировал. – Но видишь ли ты решение?

Грач помолчал. Его глаза, красные, воспалённые, с тёмными кругами под ними, смотрели на меня изучающе.

– Там, в палате, – сказал он наконец, – одиннадцать овец. И один волк. Только волк прикидывается овцой. И овцы его кормят с рук. Гладят по шёрстке. Жалеют.

Он вернулся к своему пирожку, давая понять, что разговор окончен.

Я молча отошёл и вернулся к своему креслу.

На экране Алина снова заплакала. Громче, надрывнее. Лесков склонился над ней, утешая, гладя по волосам. Зиновьева что-то требовательно говорила Ордынской. Тарасов спорил с каким-то участником – кажется, с Глебовым – о необходимости немедленной операции.

И Семён. Семён стоял в стороне, у двери, и смотрел.

Не на Зиновьеву. Не на Тарасова. Не на Лескова.

На пациентку.

На её руки. На расположение повязок. На то, как она лежит, как двигается, как плачет.

– Двуногий, – Фырк был заинтригован. – Твой хомяк что-то почуял. Смотри, как он смотрит. Как принюхивается.

– Вижу.

– Думаешь, догадается?

* * *

Прошло два часа.

Семён сидел на жёстком больничном стуле в углу палаты и смотрел, как рушатся надежды команды.

Результаты анализов пришли. Все, которые заказала Зиновьева. Курьер из лаборатории принёс толстую папку и положил на стол. Зиновьева схватила её, как утопающий хватает спасательный круг.

И утонула.

– Иммунограмма – норма, – она читала вслух, и с каждым словом её голос становился всё более растерянным. – CD4 – тысяча двести. CD8 – шестьсот. Соотношение – два к одному. Абсолютная норма. Никакого иммунодефицита.

Она перевернула страницу.

– Иммуноглобулины – норма. IgG, IgA, IgM – всё в пределах референсных значений. Комплемент – норма.

Ещё страница.

– ВИЧ – отрицательно. Сифилис – отрицательно. Гепатиты B и C – отрицательно. Диабет – нет, гликированный гемоглобин пять и два.

Она подняла глаза от бумаг. В них было что-то похожее на панику.

– Антинуклеарные антитела – не обнаружены. ANCA – оба варианта – отрицательно. Криоглобулины – отсутствуют. Ревматоидный фактор – норма. Антитела к двуспиральной ДНК – не обнаружены.

Тишина в палате стала физически ощутимой.

– Никакой волчанки, – голос Зиновьевой был глухим, как будто она говорила из-под воды. – Никакого васкулита. Никакого гранулематоза. Никакого аутоиммунного заболевания вообще.

Тарасов, который стоял рядом, скрестив руки на груди, хмыкнул.

– Я же говорил. Это не иммунология. Это инфекция. Нужно резать.

– Резать что? – Зиновьева повернулась к нему. – Если нет системной патологии, то откуда рецидивы? И эти множественные очаги? Почему раны не заживают при адекватной хирургической обработке?

– Потому что обработка была неадекватной! Эти… мясники… из других клиник – они недостаточно широко иссекали. Недостаточно глубоко дренировали. Нужно…

– Хватит! – Зиновьева ударила папкой по столу. – Хватит этого бреда про «резать глубже»! Это не решение, это… это…

– Это единственное, что работает при гнойной хирургии, дорогая коллега.

– Не называйте меня «дорогая»!

– А вы не называйте мои методы бредом!

Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, потрескивал от напряжения. Два лидера, два альфы, два человека, которые не умеют уступать.

Семён смотрел на них – и не слушал. Его мысли были далеко.

Бакпосев.

Результат бакпосева лежал на столе, среди других бумаг. Один листок, который никто не обсуждал. Который все как будто не заметили.

Семён заметил.

Он встал, подошёл к столу, взял листок. Прочитал ещё раз – медленно, внимательно, вдумываясь в каждое слово.

Кишечная палочка. Золотистый стафилококк. Энтерококк. И – почвенные бактерии.

Смесь, которая не возникает естественным путём. Смесь, которой не должно быть в закрытом абсцессе.

* * *

Журавлёв наконец устал злорадствовать – или просто исчерпал запас колкостей. Он сидел в кресле, листая ту же газету, которой хвастался час назад, и его лицо было скучающим.

Барон нервничал.

В углу раздался шорох.

Я обернулся. Грач что-то быстро писал в блокноте – размашисто, торопливо, почти яростно. Ручка летала по бумаге, оставляя резкие, угловатые буквы.

Потом он остановился. Перечитал написанное. Усмехнулся – коротко, удовлетворённо.

Вырвал листок из блокнота.

Небрежно смял его в руке – не в шарик, просто помял, чтобы было удобнее бросать.

И швырнул на стол перед бароном.

Штальберг вздрогнул от неожиданности. Посмотрел на смятый листок, на Грача, снова на листок.

– Что это? – его голос был растерянным.

Грач не ответил. Просто откинулся в кресле, скрестил руки на груди и уставился на экран с выражением человека, который знает что-то важное и наслаждается своим знанием.