Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17

Ординаторская была уже вторым домом. Она была все пропитана… временем.

Не тем временем, которое измеряется часами и минутами. Другим – тяжёлым, спрессованным временем человеческих судеб. Здесь пили чай поколения лекарей. Плакали, получив первого умершего пациента. И конечно, смеялись после удачных операций. Засыпали на продавленных диванах после суточных дежурств.

Стены помнили всё.

Я сидел за столом, заваленным личными делами. За окном серел зимний Муром – низкое небо, голые деревья, редкие прохожие, спешащие по своим делам. Обычный день обычного города. Никто там, за окном, не знал, что здесь, в этих стенах, сейчас решаются чьи-то судьбы.

Пять папок. Пять человек. Пять историй.

Я открыл первую – Зиновьева. Фотография: холодные глаза, поджатые губы, идеальная причёска. Доктор наук, автор тридцати двух публикаций, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям. Блестящий послужной список, безупречная репутация.

И абсолютная неспособность работать с живыми людьми.

– Двуногий, – Фырк материализовался на стопке бумаг, свернувшись калачиком. – Ты опять копаешься в чужих биографиях с видом инквизитора, читающего признания еретиков.

– Я изучаю материал.

– Ты ищешь слабости. Это разные вещи.

– Это одно и то же. Слабости – часть материала.

Дверь скрипнула.

Шаповалов вошёл тяжело, как человек, несущий невидимый груз. Он выглядел плохо – хуже, чем я его когда-либо видел. Даже его заточение, не так сильно подкосило. Красные глаза с сеткой лопнувших капилляров. Небритые щёки. Руки, которые он сразу сунул в карманы халата, но я успел заметить мелкую дрожь.

Он не спал. Возможно, не одну ночь.

– Игорь Степанович, – я привстал. – Может, вам стоило взять отгул?

Он усмехнулся горько и криво. Опустился на стул напротив меня, и стул жалобно скрипнул под его весом.

– Отгул? – его голос был хриплым. – Чтобы сидеть здесь же в больнице и думать, где я упустил момент, когда мой сын превратился в… это?

Он замолчал. Потёр лицо ладонями.

– Нет уж, – продолжил он глухо. – Работа лечит. Или хотя бы отвлекает.

Я не знал, что сказать. Да, Грач не простой человек. А тема отцов и детей, всегда… слишком щепетильна. Человек открывается тебе только если сам хочет. Сейчас тревожить его я не хотел. Пускай сам подумает и сделает выводы. А потом… уже с этими выводами… и будем работать.

– Я был у Мишки вчера, – Шаповалов смотрел в окно, избегая моего взгляда. – Он спрашивал про брата. Пришлось врать. Как будто чувствует.

Пауза.

– Врать собственному ребёнку, – он усмехнулся снова, ещё горше. – Вот до чего дошло. Мастер-целитель Шаповалов, гроза ординаторов, врёт шестилетнему мальчику, потому что правда… правда его сломает.

Я молчал. Иногда молчание – единственное, что можно предложить.

– Ладно, – Шаповалов встряхнулся, словно сбрасывая с плеч невидимую тяжесть. – Хватит лирики. Кого ты отобрал в свой спецназ? Рассказывай.

Он кивнул на папки.

– Пятеро, – я придвинул к нему первую папку. – Каждый со своими тараканами.

– Начни с главного таракана.

– Зиновьева.

Шаповалов открыл папку, пробежал глазами.

– Доктор наук, – он хмыкнул. – Впечатляет. И что с ней не так?

– Академический сноб. Знает всё, что написано в книгах. Цитирует статьи на память. Может часами рассуждать о патогенезе редких васкулитов.

– Но?

– Но боится запачкать руки. Для неё пациент – это набор симптомов, а не человек. Она брезгует. Физически брезгует прикасаться к больным.

Шаповалов присвистнул.

– В приёмном покое? Ей придётся не просто запачкать руки, а искупаться в дерьме. В буквальном смысле. Сломается?

– Или сломается, или закалится, – я пожал плечами. – Мне нужен её мозг. Но без её гонора. Она же еще и стремится к лидерству.

– Жёстко.

– Я знаю.

Он отложил папку, взял следующую.

– Тарасов. Военный хирург, – он читал вслух. – Три года на границе. Боевые награды. Ого. Серьёзный парень.

– Хирург войны, – я кивнул. – Видит цель – не видит препятствий. Режет отлично. Под огнём не дрогнет.

– Но?

– Но в диагностике иногда лучше подождать, чем резать. А он не умеет ждать. Для него любая проблема – гвоздь, а он – молоток.

Шаповалов покачал головой.

– Опасно. Такие калечат не меньше, чем спасают. Ему придётся научиться убирать скальпель в карман.

– Именно.

Третья папка.

– Коровин, – Шаповалов улыбнулся, увидев фотографию. – Старый хрыч. Я его помню. Он ещё жив?

– Жив и бодр. Дед-колдун, почти буквально. Интуиция звериная. Диагнозы ставит по запаху, по цвету кожи, по тому, как человек дышит.

– Старая школа.

– Очень старая. Протоколы презирает. Документацию считает бумажной волокитой. В современной клинике его засудят за первый же «диагноз по запаху».

Шаповалов хмыкнул с явным одобрением.

– Наш человек. Я сам такой был, пока меня жизнь не обломала. Тебе придётся его учить документации, – он помолчал. – Или найти ему секретаря, который будет записывать за ним.

– Ага. Откроем ставку специально под это дело. Записывать и кофе приносить. И будет он у нас – барон Коровин.

Четвёртая папка.

– Ордынская, – Шаповалов нахмурился. – Молодая. Двадцать шесть лет. Это не мало для такого уровня?

– Не мало. Она талантливая. Эмпат от природы. Чувствует боль пациентов, как свою собственную.

– Это же хорошо?

– Это хорошо, пока не выгоришь. А она выгорит за месяц, если не научится ставить блок. Сейчас она – святая простота. Хочет всех спасти, всем помочь, всех пожалеть.

– Такие нужны, – Шаповалов сказал это тихо, почти себе под нос. – Чтобы мы совсем в циников не превратились. Но ты уверен что она нужна именно в твоем центре?

– Меня привлекла не её способность сопереживать, а её Искра, – качнул головой я.

– А что с ней не так? – вскинул брови Шаповалов.

– Там лучше показывать, чем рассказывать, – усмехнулся я. – Если в двух словах, то она очень сильна. Боюсь, что она даже сама не подозревает насколько.

Я и Фырк видели это по ее ауре с первого дня. Это было понятно по необычному для ауры фиолетовому свечению, которое весьма сложно разглядеть. Сложно, но мы все же смогли.

– Ого! – присвистнул Шаповалов. – В наше время лекарь с сильным даром это большая редкость.

Я кивнул. Он был прав.

Последняя папка. Шаповалов взял её, открыл – и посмотрел на меня.

– Величко.

Я молчал.

– А за этого ты боишься больше всего, да? – его глаза были проницательными, несмотря на усталость. – Твой продукт. Мой ученик. Если он провалится – это твой провал. И мой, кстати, тоже. Хотя неизвестно кто больше в него вложил. Мне кажется к тебе он прислушивался больше.

– Да.

– И?

– Он не провалится, – я сказал это твёрдо. – Он упёртый. Иногда слишком. Но он учится. Растёт. Вчера он раскусил синдром Мюнхгаузена, когда все остальные искали экзотические болезни.

– Я слышал, – Шаповалов кивнул. – Красивая работа.

– Но он всё ещё сомневается. Слишком долго думает. Боится ошибиться.

– А ты не боялся? В его статусе?

Я не ответил. Потому что ответ был очевиден.

Шаповалов закрыл папку и откинулся на спинку стула.

– Ну что ж, – он потёр глаза. – Пятеро кандидатов. Пять разных проблем. И двадцать четыре часа, чтобы понять, кто из них выживет.

– Именно.

– Жестокий ты человек, Разумовский.

– Я знаю.

– Но эффективный, – он поднялся, опираясь на стол. – Пойдём. Посмотрим, как твой спецназ справляется с реальностью.

* * *

Запах «убивал».

Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, автор тридцати двух публикаций в рецензируемых журналах, специалист по редким аутоиммунным заболеваниям, стояла в двух метрах от смотровой кушетки и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

На кушетке лежал бомж.

Не просто бомж – квинтэссенция бомжа. Воплощение всего, чего Александра избегала всю свою жизнь еще с ординатуры. Она специально держалась далеко от первички.

И зачем она только вообще ввязалась в этот долбаный конкурс??? Ругала себе на чем свет стоит.

Грязные, слипшиеся волосы, торчащие во все стороны. Борода, в которой, кажется, что-то шевелилось. Одежда, если это можно было назвать одеждой, представляла собой слоёный пирог из тряпок, газет и полиэтилена.

И язвы. Господи, эти язвы. Они покрывали его руки, шею, лицо – багровые, мокнущие, с корками засохшего гноя.

«Какая вонь», – мысль билась в голове, как птица в клетке. – «Почему я должна это делать? Я доктор наук! Я пишу статьи о редких васкулитах! Я выступаю на конференциях! Я… я не для этого училась двенадцать лет!»

Бомж что-то мычал. Слова были неразборчивы – то ли он был пьян, то ли болен, то ли просто разучился говорить.

– Тётенька… – он протянул к ней руку, и Александра отшатнулась, как от прокажённого. – Тётенька, помоги…

«Бактерии», – она физически ощущала их. – «Стафилококк. Стрептококк. Синегнойная палочка. Они ползают по моему халату. По моей коже. Проникают в поры…»

– Сестра! – её голос прозвучал визгливо, истерично. Она сама себя не узнала. – Сестра, разденьте пациента! Обработайте раны!

Медсестра – грузная женщина лет пятидесяти с усталым лицом – даже не повернулась.

– Сами раздевайте, лекарша. У меня перекур.

– Что⁈

– Что слышали. Вы лекарь, вот и работайте. А у меня ноги болят. Третья смена подряд.

И она ушла. Просто развернулась и ушла, оставив Александру наедине с бомжом, с запахом, с язвами, с ужасом.

«Это унизительно», – мысль была острой, как скальпель. – «Это оскорбительно. Это… это не то, чего я заслуживаю».

Бомж снова протянул руку.

– Тётенька…

Александра Викторовна Зиновьева, доктор медицинских наук, прижалась спиной к стене и не могла заставить себя сделать шаг вперёд.

* * *

– А-А-А-А! Я УМИРАЮ! УМИРА-А-АЮ!

Глеб Александрович Тарасов, мастер-целитель, военный хирург с тремя боевыми наградами, стоял над кушеткой и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное, опасное.

На кушетке лежала женщина. Толстая – нет, не толстая, а именно жирная, с жировыми складками, свисающими с боков, как тесто из кастрюли. Она держалась за живот и визжала так, что закладывало уши.

– РАЗРЫВ! У МЕНЯ ТАМ ВСЁ РАЗОРВАЛОСЬ! ДЕЛАЙТЕ ЧТО-НИБУДЬ!

«Заткнись», – мысль была короткой, злой. – «Просто заткнись и скажи, где болит. Конкретно. Точно. Без этого театра».

– Где именно болит? – он спросил это сквозь зубы, стараясь контролировать голос.

– ВЕЗДЕ! ВСЁ БОЛИТ! Я ЧУВСТВУЮ, КАК ОНО РВЁТСЯ ВНУТРИ!

Он положил руки на её живот. Мягкий. Слишком мягкий. Никакого напряжения, никакой ригидности. При настоящем разрыве – перитоните, перфорации – живот был бы твёрдый, как доска.

Это не разрыв. Это даже не острый живот. Это газы. Обычные, банальные, метеоризм.

«Я спасал людей под обстрелом», – ярость пульсировала в висках. – «Я оперировал при свете фонарика, когда вокруг падали снаряды. Я зашивал кишки, пока санитары держали над нами брезент. А теперь я стою здесь и щупаю жирные животы, слушая истерики о „разрыве“, которого нет».

– Где болит? – он ткнул пальцем в её живот. Сильнее, чем нужно.

– А-А-А! БОЛЬНО! ВЫ МЕНЯ УБИВАЕТЕ!

– Я вас даже не трогаю толком.

– УБИВАЕТ! МАНЬЯК! ПОЗОВИТЕ ДРУГОГО ЛЕКАРЯ!

Глеб сжал кулаки. Очень сильно сжал – так, что ногти впились в ладони.

«Не ори. Не ори на неё. Она пациентка. Больная. Даже если больная только на голову».

Но ярость никуда не делась. Она клокотала внутри, как лава в вулкане, ища выход.

* * *

Парню было не больше двадцати.

Он лежал на кушетке, скрючившись в позе эмбриона, и его трясло. Крупная дрожь проходила по всему телу – от макушки до пяток. Глаза – стеклянные, пустые, с расширенными зрачками – смотрели в никуда.

Ломка. Елена видела такое раньше, в учебниках. Но учебники не передавали запах – кислый, едкий запах пота и страха. Не передавали звуки – тихое скуление, которое вырывалось из его горла, как у раненого зверька.

«Бедный мальчик», – её сердце сжалось. – «Ему так больно. Так страшно. Он же чей-то сын. Может, его мама сейчас сидит дома и не знает, где он. Может, плачет по ночам».

Она подошла ближе. Протянула руку. Искра привычно и легко потекла по пальцам – тёплая, целительная. Она могла снять боль. Хотя бы немного. Хотя бы на время.

– Тише, – её голос был мягким, как колыбельная. – Тише, маленький. Я помогу. Сейчас будет легче…

Парень поднял голову.

Одно мгновение – и Елена увидела его глаза. Не пустые. Не стеклянные. Полные ненависти. Чистой, концентрированной ненависти.

Он плюнул ей в лицо.

Слюна – тёплая, вязкая – потекла по её щеке, по подбородку.

– Пошла на хер, сука! – его голос был хриплым, сорванным. – Дай кайф! Мне нужен кайф! Не трогай меня своими погаными руками!

Елена замерла.

Она стояла, чувствуя, как слюна стекает на халат, и не могла пошевелиться. Её доброта разбилась о стену агрессии, как волна о скалу.

«Как лечить того, кто хочет тебя убить?» – мысль была острой, болезненной. – «Как помогать тому, кто плюёт тебе в лицо?»

Она не знала ответа.

* * *

– Следующий!

Бабушка номер семь – или восемь? Захар Сидорович Коровин уже сбился со счёта – вплыла в кабинет. Маленькая, сухонькая, с клюкой и платком на голове. Типичная пациентка провинциальной поликлиники.

– Садитесь, бабуль. Что беспокоит?

– Ох, сынок, всё болит! Спина болит, ноги болят, голова болит, сердце колет…

Захар, «сынок» которому уже давно было за шестьдесят, смотрел на неё – не слушал, именно смотрел. Глаза. Кожа. Дыхание. Поза.

«Глаза желтоватые – печень шалит. Дышит тяжело, с присвистом – сердечная недостаточность, скорее всего. Руки отёкшие – почки не справляются. Вон, левая нога толще правой – тромбоз? Нет, скорее лимфостаз».

– Бабуль, – он перебил её причитания. – Водку пьёшь?

– Что⁈ – она оскорбилась. – Да как ты смеешь! Я порядочная женщина!

– Значит, пьёшь. Сколько? Стакан в день? Два?

– Ну… – она замялась. – Для здоровья же… Народное средство…

– Понятно. Печень посадила. Бросай пить, принимай гепатопротекторы. И к кардиологу сходи, сердце у тебя – не фонтан.

– А рецепт⁈

– Какой рецепт? Брось пить, говорю. Это и есть рецепт.

– А бумажка⁈ Мне бумажка нужна!

Захар вздохнул.

«Это раньше было просто – чиркнул рецепт от руки и делом-то. А сейчас. все эти компьютеры. Молодёжь… разбираются в них, пишут, протоколы заполняют. А толку? Я за пять минут на листке напишу. И вижу то, что они часами выковыривают из анализов. Интуиция. Опыт. Школа жизни».

Он не стал ничего заполнять. Просто написал рецепт от руки и показал бабушке на дверь. Он же неофициально в этой больнице. Этого должно быть достаточно.

– Следующий!

За дверью уже скопилась очередь. Бабушки, дедушки, мужики с похмелья, женщины с детьми на руках. Конвейер. Бесконечный, неостановимый конвейер человеческих болячек.

Захар Сидорович работал быстро. По-своему. Без компьютеров, без формальностей. Просто смотрел, слушал, нюхал – и говорил, что делать.

«Тебе, милая, отвар брусники. А тебе – к хирургу, грыжа у тебя. А ты, мужик, бросай жрать жирное, печень уже в труху».

Он был в своей стихии. Но краем сознания понимал: то, что он делает – это не медицина двадцать первого века. Это земство. Фельдшерский пункт времён царя Гороха.

За такое в современной клинике засудят. Лишат лицензии. Посадят, может быть.

Но сейчас, здесь, в этом хаосе – это работало.

* * *

Бабушка была тихая.

Это первое, что отметил Семён. Все остальные пациенты – кричали, жаловались, требовали внимания. А эта просто сидела на кушетке, согнувшись, и молчала.

– На что жалуетесь? – он старался, чтобы голос звучал уверенно. Профессионально.

– Спину прострелило, сынок, – её голос был слабым, почти шёпотом. – Вчера полы во всей квартире перемыла, а сегодня – разогнуться не могу.

«Остеохондроз?» – первая мысль была автоматической. – «Радикулит? Люмбаго? Банальная мышечная боль от физической нагрузки?»

Но что-то было не так.

Семён смотрел на неё и чувствовал, как по спине ползёт холодок. Интуиция? Паранойя? Уроки Ильи, которые въелись в подкорку?

«Илья учил искать подвох. Всегда искать подвох. Что я упускаю?»

Бабушка была бледной. Очень бледной – восковой, как свеча. И она держалась не за поясницу. Рука лежала на животе. На левом боку.

– Где именно болит? – он спросил осторожно.

– Да вот тут, сынок… – она показала на поясницу. – Стреляет…

«Она врёт. Или не понимает. Боль иррадиирует – отдаёт в спину, но источник не там».

Семён взял тонометр. Измерил давление на правой руке. 110 на 70. Низковато для пожилой женщины, но в пределах нормы.

Потом – на левой руке.

90 на 60.

Разница в двадцать единиц.

Его пробило холодным потом. Руки, державшие тонометр, задрожали.

«Это не спина. Это не радикулит. Это…»

– Бабушка, – он старался, чтобы голос не дрожал. – Вам сейчас нужно лечь. Медленно. Не делайте резких движений.

– Да что ты, сынок, я посижу…

– Лечь. Пожалуйста. Это важно.

Разница давления на руках. Боль, отдающая в спину. Бледность. Слабость.

Это аневризма аорты. Расслаивающаяся аневризма. Бомба замедленного действия, которая может взорваться в любую секунду.

«Не облажайся, Семён», – мысль билась в голове, как набат. – «Только не сейчас. Если ты прав – она умрёт без срочной операции. Если ошибся – ты идиот, который поднимает панику из-за радикулита».

Он схватил телефон.

– Мне нужна каталка. Срочно. И вызовите сосудистого хирурга. Немедленно.

* * *

Я стоял в коридоре, прислонившись к стене, и наблюдал.

Приёмное отделение жило своей жизнью – шумной, хаотичной, безостановочной. Очереди у окошек. Каталки, которые везли туда-сюда. Медсёстры, снующие между кабинетами. Пациенты, ожидающие своей участи на жёстких скамейках.

Без «стекляшки», которая быстро пошла на убыль здесь было гораздо тише и спокойнее.

Но мои финалисты были каждый в своём кругу ада.

– Двуногий, – Фырк сидел на моём плече, невидимый для остальных. – Зиновьева сейчас сломается. У неё лицо, как у человека, который вот-вот упадёт в обморок.

– Вижу.

– И Тарасов. Он еле сдерживается. Ещё немного – и кого-нибудь ударит.

– Тоже вижу.

– А Семён что-то нашёл. Смотри, как он бегает. Каталку требует, хирурга вызывает.

Я кивнул. Семён действительно что-то нашёл. Его лицо бледное и сосредоточенное говорило само за себя. Он увидел что-то, чего не видели другие.

Хороший знак.

Грач появился из-за угла – как всегда, с блокнотом в руках, с кривой ухмылкой на измождённом лице. Он остановился неподалёку, демонстративно что-то записывая.

– Зиновьева отказалась осматривать пациента, – его голос был довольным, почти мурлыкающим. – Стоит в двух метрах от кушетки и командует медсестрой. Которая, кстати, послала её в пешее эротическое путешествие.

– Записал?

– Конечно. С подробностями.

– Молодец. Работай, – спокойно сказал я.

Грач хмыкнул и отошёл, высматривая новую жертву.

Шаповалов подошёл сзади. Я почувствовал его присутствие раньше, чем услышал шаги.

– Ну что, Илья? – его голос был усталым. – Наслаждаешься?

– Наблюдаю.

– Это одно и то же.

Я не стал спорить.

– Зиновьева сейчас сорвётся, – я сказал это негромко, почти себе под нос. – Тарасов кого-нибудь ударит. Коровин работает как машина, но не заполняет ни одной бумажки. Ордынская плачет в углу – кажется, пациент на неё плюнул.

– А Семён?

– Семён, кажется, что-то нашёл.

Шаповалов проследил за моим взглядом. Семён стоял у каталки, на которой лежала пожилая женщина. Он что-то говорил санитарам, размахивая руками.

– Жестокий ты человек, Разумовский, – Шаповалов повторил утреннюю фразу. – Но эффективный.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

Двери приёмного отделения распахнулись.

В холл вошёл мужчина. Приличный – костюм, галстук, начищенные ботинки. Лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо бледное, но не критично. Походка ровная.

Он подошёл к стойке регистрации.

– Мне… мне плохо…

Медсестра за стойкой даже не подняла головы.

– Ждите очереди. Талончик взяли?

– Нет, я… – он замолчал. Его рука потянулась к горлу.

Я увидел, как его лицо из бледного стало серым. Как он схватился за горло обеими руками. Как его глаза расширились.

Инстинкт. Чистый инстинкт, отточенный годами работы.

– В сторону! – я сорвался с места.

Но было поздно.

Мужчина открыл рот и его вырвало кровью.

Не просто вырвало. Это был фонтан. Алый, артериальный фонтан, который хлынул изо рта, как вода из прорвавшей трубы. Кровь залила стойку регистрации. Залила пол. Залила халат медсестры, которая наконец подняла голову и теперь визжала, прижавшись к стене.

Люди кричали. Разбегались.

Я влетел в лужу крови, скользя подошвами. Упал на колени рядом с мужчиной, который уже лежал на полу, захлёбываясь собственной кровью. Прижал руку к его рту – бесполезно, кровь текла между пальцами, горячая, липкая.

– Зонд Блэкмора! – я орал, не узнавая собственного голоса. – Живо! Каталку! Плазму крови!