Текст книги "Лекарь Империи 13 (СИ)"

Автор книги: Сергей Карелин

Соавторы: Александр Лиманский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Продолжайте, – голос Ильи был ровным, нейтральным. – Не обращайте на меня внимания.

Но не обращать внимание было невозможно.

Его присутствие меняло всё – атмосферу, динамику, сам воздух в палате. Рогожин нервничал, путался в словах, потерял свой командный тон. Пациент, наоборот, приободрился – он узнал Илью.

Семён чувствовал спиной взгляд наставника. Не видел его – стоял лицом к кровати – но чувствовал. И это придавало сил. Это напоминало: ты не один. За тобой стоит человек, который верит в тебя.

В дверь постучали. Вошёл лаборант – молодой парень в белом халате, с папкой в руках.

– Результаты анализа, который вы заказывали, лекарь Величко.

Семён взял папку. Открыл. Пробежал глазами строчки цифр.

И почувствовал, как внутри разливается тепло. Как губы сами собой растягиваются в улыбку, которую он едва успел подавить.

Есть.

Рогожин нахмурился, глядя на папку в его руках.

– Что это? Я не назначал никаких дополнительных анализов. Все назначения должны согласовываться со мной, это базовое правило командной работы.

– Зато я назначил, – Семён посмотрел ему в глаза. Голос звучал твёрдо, увереннее, чем он себя чувствовал. – Антитела к цитруллинированному виментину.

Рогожин моргнул.

– Что? К чему?

– К цитруллинированному виментину. Специфический маркер ревматоидного артрита. Более чувствительный, чем стандартный ревматоидный фактор, особенно на ранних стадиях.

– Ты ищешь ревматоидный артрит? – Рогожин фыркнул. Презрительно, высокомерно. – У мужика с химзавода? Который два года дышал растворителями? Это токсикология, деревня! Классическое отравление промышленными ядами! При чём тут суставы?

– Токсины могут быть триггером аутоиммунного процесса, – Семён протянул ему папку. – А показатели превышены в сорок раз. Это серопозитивный ревматоидный артрит. Триггером послужила хроническая интоксикация на производстве. Ваша психосоматика отменяется.

Тишина.

Рогожин смотрел на цифры так, будто они лично его оскорбили. Его лицо медленно краснело – от шеи вверх, как ртуть в термометре.

– Это… это ещё ничего не доказывает, – он попытался взять себя в руки, вернуть командный тон. – Нужны дополнительные исследования. Консультация ревматолога. Повторный анализ в другой лаборатории. Нельзя ставить диагноз на основании одного…

– Всё верно, – голос Ильи заставил всех обернуться.

Он по-прежнему стоял у стены, скрестив руки на груди. Но теперь его взгляд был направлен на Семёна. И в этом взгляде было что-то, от чего у Семёна перехватило дыхание.

Одобрение. Настоящее…

– Диагноз верный, – сказал Илья. – Серопозитивный ревматоидный артрит, спровоцированный хронической интоксикацией. Интересный случай, если знать, куда смотреть.

Он оттолкнулся от стены и подошёл к кровати. Посмотрел на пациента – тот смотрел на него с надеждой, с облегчением человека, которого наконец-то услышали.

– Назначай лечение, Семён. Метотрексат, стандартная схема. НПВС для купирования болевого синдрома – ибупрофен или напроксен, на твой выбор. И направление к ревматологу для долгосрочного наблюдения.

Семён кивнул, не в силах сдержать улыбку.

– Понял. Сделаю.

Илья повернулся к Рогожину. Тот стоял посреди палаты, всё ещё сжимая в руках папку с результатами, и выглядел так, будто его только что публично выпороли.

– А вам, коллега, – голос Ильи был ровным, почти дружелюбным, но от этого ещё более убийственным, – я бы посоветовал меньше смотреть на ценник оборудования и больше – на пациента. Иногда простой разговор и внимательный сбор анамнеза стоят дороже, чем МРТ всего тела с контрастом.

Он развернулся и пошёл к двери.

– И ещё, Рогожин, – он остановился на пороге, обернулся через плечо. – Провинция – это не оскорбление. Это место, где лекари учатся работать с тем, что есть. Без дорогих аппаратов и армии консультантов. У них нет бюджета на сто анализов. Они учатся думать головой и слушать пациента. Возможно, вам стоит поучиться у них.

И вышел.

Семён смотрел ему вслед и чувствовал себя королём мира. Победителем. Человеком, который только что доказал – себе и всем остальным – что провинциальный ординатор из Мурома может быть лучше столичного сноба с красным дипломом.

Рогожин молчал. Смотрел в пол. Его плечи были опущены, а лицо – красным от стыда.

Михаил Степанович, пациент, который всё это время сидел на кровати и наблюдал, вдруг улыбнулся.

– Сынок, – он обратился к Семёну, – а ты молодец. Ты меня слушал. Спасибо.

– Не за что, – Семён улыбнулся в ответ. – Это моя работа.

* * *

Коридор третьего этажа напоминал муравейник.

Журналисты толпились у стеклянной стены, за которой располагалась палата Лескова и Илясова. Их было много – человек двадцать, может, больше. Охрана барона сдерживала их, не подпуская слишком близко к стеклу, но это не мешало им снимать. Камеры тянулись вперёд на длинных штативах, диктофоны мелькали в руках, вспышки фотоаппаратов озаряли коридор.

Я остановился в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал.

Внутри палаты Лесков работал. И надо отдать ему должное – работал красиво.

Старик-актёр, который ещё час назад огрызался на любые вопросы и требовал оставить его в покое, сейчас улыбался и что-то увлечённо рассказывал. Его руки двигались, рисуя в воздухе какие-то фигуры – видимо, показывал размер пойманной рыбы или глубину реки.

Лесков сидел рядом, на краю кровати. Держал старика за руку – не формально, а по-настоящему, тепло. Кивал в нужных местах, улыбался в ответ на шутки, заглядывал в глаза с выражением искреннего интереса.

Идеальная картинка для журнала «Святой Целитель». Заботливый лекарь и благодарный пациент. Добрые глаза, тёплые руки, человеческое участие.

– Двуногий, – голос Фырка был насмешливым. – Он работает на камеру. Причём неплохо работает. Таланта не отнять.

– Вижу.

– И журналисты это едят. Прямо ложками. Смотри, как та рыжая строчит в блокноте. Наверняка уже заголовок придумала: «Племянник министра – лучший лекарь турнира».

– К сожалению.

Лесков был умён. Он понял, что не может победить в чисто медицинском состязании – слишком много сильных конкурентов, слишком высокие требования. Поэтому он играл в другую игру. Игру на публику и журналистов. Игру, в которой побеждает не тот, кто лучше лечит, а тот, кто лучше выглядит.

И судя по лицам репортёров, эта стратегия работала.

Меня заметили. Рыжая журналистка – та самая, с острым лисьим личиком, которая так радовалась скандалу с публичным унижением Лескова – отделилась от толпы и направилась ко мне. В её глазах горел азарт охотника, почуявшего добычу.

– Мастер Разумовский! – она подскочила ко мне, сунув под нос диктофон. – Можно несколько вопросов?

– Слушаю.

– Похоже, племянник министра справляется лучше тех кого вы отобрали, – она кивнула в сторону стеклянной стены. – Он нашёл подход к пациенту за пять минут, в то время как другие участники всё ещё возятся с анализами и ругаются с напарниками. Вы признаёте, что были предвзяты в своей оценке?

Я не ответил. Вместо этого подошёл вплотную к стеклу, здесь можно было разобрать слова, и посмотрел на палату.

Лесков продолжал беседовать со стариком. Улыбался, кивал, говорил что-то. Старик смеялся – хрипло, надсадно, но искренне.

Идеальная картинка. Но я видел другое.

Ногтевые ложа у старика приобрели синеватый оттенок. Едва заметный, почти незаметный для неопытного глаза – но я-то не был неопытным. Мочки ушей – тоже посинели. И губы – чуть-чуть, по краям.

Цианоз. Признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом.

И старик дышал чаще, чем должен был. Поверхностно, неглубоко. Грудная клетка едва поднималась. Он сам, наверное, даже не замечал – слишком увлёкся разговором. Но тело знало. Тело посылало сигналы.

А Лесков не видел. Он был слишком сосредоточен на «психологическом контакте», слишком увлечён своей ролью доброго доктора. Он смотрел старику в глаза, а нужно было смотреть на его ногти. Он держал его за руку, а нужно было измерить пульс и сатурацию.

Упустил физиологию за красивой картинкой.

– Двуногий, – Фырк насторожился. – Ты что-то увидел?

– Да. И это не хорошо.

– Мастер Разумовский? – журналистка не отставала. – Вы не ответили на мой вопрос. Вы признаёте, что были предвзяты к Мастеру Лескову?

Я повернулся к ней.

– Он работает на камеру, – сказал я достаточно громко, чтобы слышали все репортёры поблизости. – Красиво. Эффектно. Держит руку, заглядывает в глаза, улыбается. Идеальный материал для вашей статьи о «добром лекаре».

– И что в этом плохого? – она подняла бровь. – Пациенты ценят человеческое отношение.

– Плохо то, что он упускает главное.

Я кивнул в сторону палаты.

– Посмотрите на пациента. Внимательно посмотрите. На его ногти. На мочки ушей. На частоту дыхания.

Журналистка нахмурилась, вглядываясь в стекло.

– Я ничего особенного не вижу…

– Вы не лекарь. Вы и не должны видеть. Но я вижу цианоз – синюшность, признак того, что кровь недостаточно насыщается кислородом. У пациента нарастает дыхательная недостаточность. Скорее всего, скрытая пневмония или тромбоэмболия лёгочной артерии мелких ветвей.

Вокруг нас собирались другие журналисты. Камеры теперь были направлены не на идиллию за стеклом, а на меня.

– Если Мастер Лесков продолжит улыбаться и держать его за руку вместо того, чтобы дать кислород и измерить сатурацию, – я посмотрел на часы, – пациент потеряет сознание примерно через три минуты.

Тишина.

Журналисты переглянулись. Рыжая смотрела на меня с выражением человека, который не может решить – верить или нет.

– Три минуты? – переспросила она. – Вы серьёзно?

– Абсолютно.

– Двуногий, – Фырк был встревожен. – Ты уверен? Если ошибёшься…

– Я не ошибаюсь. Смотри на него. Классическая картина нарастающей гипоксии.

Я молча смотрел на палату. Считал про себя.

Минута.

Лесков продолжал беседовать. Старик отвечал, но уже медленнее, с паузами. Его голос, который раньше звучал бодро, стал тише, слабее.

Полторы минуты.

Старик поднял руку и потёр грудь. Небрежный жест, почти незаметный. Лесков не обратил внимания – он как раз рассказывал что-то, активно жестикулируя.

Две минуты.

Дыхание старика стало ещё чаще. Он побледнел – под загаром проступила нездоровая серость. Лесков наконец заметил что-то неладное, нахмурился, спросил о чём-то. Старик помотал головой, пытаясь улыбнуться.

Журналисты затаили дыхание. Камеры работали беспрерывно.

Две минуты тридцать секунд.

Старик вдруг схватился за горло. Глаза расширились, в них промелькнул страх. Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только сиплый хрип.

И он начал заваливаться набок.

Лесков резко вскочил. Он метался по палате, не зная, что делать, куда бежать, за что хвататься. Уронил стетоскоп, который висел на шее. Я слышал как он кричал «На помощь! Помогите!»

Илясов, который всё это время стоял в стороне, бросился к пациенту. Хоть один из них сохранил голову.

Я повернулся к рыжей журналистке. Она смотрела на меня с открытым ртом, диктофон в её руке дрожал.

– Вопросы об объективности ещё есть?

Не дожидаясь ответа, я направился к двери палаты. Нужно было спасать старика, пока Лесков окончательно не запаниковал и не наделал глупостей.

За спиной слышались щелчки камер и возбуждённые голоса журналистов.

– Двуногий, – голос Фырка был восхищённым и немного испуганным одновременно. – Вот это было… вот это было что-то.

– Я знаю.

– Ты специально ждал, пока он упадёт? Специально дал этому случиться?

– Я ждал, пока станет очевидно, что я прав. Три минуты – это не смертельно. Потерял бы сознание, мы бы его откачали. Илясов уже там, справится с первой помощью, пока я дойду.

– Но если бы ты ошибся…

– Я не мог ошибится. А теперь все видели, что произошло. И все запомнят. Лесков, который работает на камеру вместо того, чтобы следить за пациентом. И я, который за три минуты предсказал катастрофу.

– Ты страшный человек, двуногий. Я это уже говорил?

– Говорил. Но можешь повторить.

Вечер опустился на больницу незаметно, как усталость после долгого дня.

Турнир был приостановлен до утра. Участники разошлись по гостиницам – кто-то довольный результатами, кто-то мрачный, кто-то в растерянности от того, что произошло. Пациенты были распределены по палатам под наблюдением дежурных лекарей.

Актёр с эпилепсией стабилизирован и переведён из реанимации – угрозы для жизни нет, но за ним ещё понаблюдают. Старик-рыбак получил кислород и антикоагулянты, сейчас спит под капельницей.

Я стоял у окна в коридоре и смотрел на вечерний Муром. Фонари зажглись, окна домов светились тёплым жёлтым светом. Где-то там, за этими окнами, люди ужинали с семьями, смотрели телевизор, укладывали детей спать. Нормальная жизнь. Простая, понятная.

Я хотел домой. К Веронике. Хотел горячий душ, который смоет усталость этого безумного дня. Хотел холодное пиво из холодильника. Хотел упасть на диван и не думать ни о чём хотя бы пару часов.

Хотел почувствовать её руку на своём плече. Её голос, который скажет: «Всё будет хорошо». Даже если это неправда – хотел услышать.

Но этим планам похоже не суждено было сбыться. Барон фон Штальберг подкрался сзади. Вернее думал что крадется, но я слышал как он пытается тихо ступать еще когда он не вышел из-за угла

– Илья! На минутку.

Я обернулся. Штальберг стоял в коридоре, нервно теребя золотую запонку на манжете – его фирменный жест, который выдавал волнение.

– Нам нужно обсудить кое-что. Зайди ко мне в кабинет.

– Ваше благородие, я устал. Давайте завтра.

– Это важно. Касается бюджета турнира и… одного кадрового вопроса.

Кадровый вопрос. Что ещё за кадровый вопрос? Кто-то из персонала накосячил? Кто-то из участников написал жалобу?

Я вздохнул.

– Хорошо. Пять минут.

Кабинет барона располагался на втором этаже административного крыла – в той части здания, куда обычные лекари и пациенты не заходили. Роскошный, как и всё, к чему прикасался Штальберг.

Дубовые панели на стенах – тёмные, благородные, наверняка стоившие целое состояние. Кожаные кресла – мягкие, глубокие, такие, в которых хочется утонуть. Массивный стол из какого-то экзотического дерева, размером с небольшую баржу. На столе – письменный прибор из серебра, несколько папок, хрустальный графин с чем-то янтарным.

Я вошёл – и замер на пороге.

В гостевом кресле, закинув ногу на ногу, сидел Денис Грач.

Он ел бутерброд. Обычный бутерброд с сырокопченой колбасой и сыром, явно принесённый из больничной столовой. Ел неаккуратно, торопливо, как голодный человек.

Крошки падали на дорогой ковёр – бордовый, с золотым узором, наверняка привезённый откуда-то из Средней Азии.

И было видно, что Грачу абсолютно плевать на этот ковёр.

На столе рядом с ним стояла чашка кофе. Грач отпил из неё, поморщившись от горячего, и поставил обратно, оставив мокрый след на полированном дереве.

Выглядел он так же паршиво, как и несколько часов назад. Серое лицо, тёмные круги под глазами, болезненная худоба. Мятый тёмный балахон, который он так и не снял. Но взгляд был другим. Дерзким. Насмешливым. Победным.

Взгляд человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И которому это нравится.

– Я, кажется, ясно сказал, – мой голос прозвучал холоднее, чем я планировал. – Вон из моей больницы.

Грач откусил ещё кусок бутера. Демонстративно прожевал, глядя мне в глаза. Проглотил.

– Твоей больницы? – он усмехнулся. – Насколько я помню, она принадлежит барону. Финансирует её вот этот милый господин, а ты лишь по бумагам главный.

Он кивнул в сторону барона, который стоял у окна с видом человека, готовящегося к трудному разговору.

– Илья, – Штальберг поднял руки в примирительном жесте. – Давай поговорим спокойно. Я знаю, что между вами… сложилось определённое напряжение. Понимаю, что он наговорил тебе неприятных вещей. Но у меня есть предложение, которое, я думаю, может устроить всех.

– Я слушаю.

– Ты сказал, что Грач не будет участвовать в турнире. Я принял это решение. Уважаю его. Твой турнир, твои правила, твоё право.

Он сделал паузу, явно подбирая слова.

– Но я, как инвестор и совладелец диагностического центра, имею определённые права в вопросах найма персонала. И я… – он кашлянул, – я нанял Дениса Грача в качестве независимого аудитора.

Несколько секунд я молча смотрел на него. Потом на Грача. Потом снова на барона.

– Независимого аудитора, – повторил я. – И что это означает?

Глава 14

Барон откашлялся.

– Денис Грач, – он сделал широкий жест в сторону кресла, как будто представлял почётного гостя на светском рауте, – отныне занимает должность независимого аудитора диагностического центра. Официально. С контрактом, с зарплатой, со всеми полагающимися привилегиями.

– Щедро, – я не изменил позы. – Но повторю свой вопрос – и какие же у него задачи?

– Контроль качества медицинских процедур. Мониторинг соблюдения протоколов. Анализ ошибок и недочётов в работе персонала. Составление отчётов. Рекомендации по улучшению процессов.

– Включая мои ошибки? – я поднял бровь.

– Включая все ошибки, – барон развёл руками с видом человека, который говорит очевидные вещи. – В этом и суть независимого аудита, Илья. Внешний наблюдатель, который не связан личными отношениями с персоналом и может дать объективную, непредвзятую оценку. Стандартная практика в любом серьёзном бизнесе.

– Мы не бизнес. Мы больница.

– Больница, которая получает частное финансирование. Моё финансирование. И я, как инвестор, имею право знать, эффективно ли расходуются мои средства.

Грач откусил ещё кусок бутерброда. Прожевал – долго, смакуя. Сглотнул. И наконец заговорил.

– Проще говоря, Разумовский, – его голос был сытым и довольным, как у кота после миски сливок, – я буду следить за каждым твоим шагом. За каждым решением, которое ты принимаешь. За каждым назначением, которое ты делаешь. За каждой операцией, за каждым диагнозом, за каждым словом, которое ты говоришь пациентам.

Он отряхнул пальцы – крошки снова полетели на ковёр – и откинулся в кресле.

– И когда ты облажаешься – а ты облажаешься, Разумовский, все садятся в лужу рано или поздно – я буду рядом. С подробным, документально подтверждённым отчётом для барона и, если понадобится, для Столичной Гильдии.

Он ухмыльнулся – той самой кривой ухмылкой, которая делала его измождённое лицо ещё более неприятным.

– Будет… – он сделал паузу, словно подбирая слово, – весело. Очень весело.

Я молча смотрел на него.

– Двуногий, – голос Фырка был ленивым, почти сонным. – Этот тип меня утомляет. Столько пафоса, столько театра. Можно я пойду вздремну?

– Погоди. Мне нужна твоя оценка, – было интересно, думаем ли мы в правильном направлении. Обычно наши умозаключения сходились.

– Оценка чего? Его психических отклонений? Или его способности уничтожать дорогие ковры?

– Его мотивации. Почему барон это делает.

– А, это, – Фырк зевнул. – Ну это же очевидно. Барон не идиот. Он видит, что Грач – талант. Таких мало. И он видит, что Грач – неуправляем.

– И?

– И он делает то, что делает любой умный хозяин с бешеной собакой, которую жалко усыплять. Надевает на неё намордник и сажает на цепь. «Независимый аудитор» – это и есть цепь. Грач думает, что получил власть. А на самом деле его просто заперли в клетке. Красивой, позолоченной клетке с табличкой «Эксперт» на дверце.

Я почувствовал, как уголок губ дёрнулся в непрошеной улыбке. Фырк, как всегда, был прав.

Барон фон Штальберг не стал бы держать врага в собственном тылу просто так. Не стал бы давать оружие человеку, который может использовать его против общего дела. Он слишком расчётлив для этого. Слишком прагматичен.

Значит, это не оружие. Это поводок.

«Независимый аудитор». Красивое название. Солидное. Звучит почти как «советник» или «консультант». Должность, которая удовлетворяет эго Грача, даёт ему ощущение власти и значимости. Но при этом не даёт реальных полномочий и возможности вмешиваться в работу. Приказывать он не сможет.

Он будет писать отчёты. Никто не обязан их читать. Он будет искать ошибки. Никто не обязан их исправлять. Он будет «дышать в затылок». Но это только раздражает, не убивает.

Умно. Очень, очень умно. Цель этого пока не ясна, но я думаю, что чуть позднее спрошу о ней у него. А пока… пусть поиграются.

– Понятно, – сказал я вслух.

Грач нахмурился. Это явно не та реакция, которую он ждал. Он ждал криков. Угроз. Хлопанья дверьми. Ультиматумов в стиле «или он, или я». Драмы.

А я просто сказал «понятно».

– Понятно? – переспросил он, подавшись вперёд. – И всё? Просто «понятно»?

– А что ещё?

Я оттолкнулся от косяка и сделал несколько шагов к центру комнаты. Не к Грачу – мимо него. Как будто его кресло было пустым.

– Твоё мнение меня не интересует, Грач. Ни как диагноста, ни как человека, ни как сына моего наставника. Если барону нравится тратить деньги на твои отчёты – пожалуйста. Его деньги, его право. Я не собираюсь обсуждать с ним кадровую политику.

Я повернулся к Штальбергу.

– Сколько вы ему платите?

Барон моргнул – вопрос застал его врасплох.

– Это… это конфиденциальная информация…

– Примерно?

– Ну… стандартная ставка для консультанта такого уровня…

– То есть раза в три больше, чем мы платим ординаторам. Хорошо. Это ваши деньги, барон. Тратьте как хотите.

Я снова повернулся к двери.

– Только не путайся под ногами, Грач. Место аудитора – в архиве с бумажками, а не в операционной. Хочешь читать отчёты – читай. Хочешь писать докладные – пиши. Но в палаты – только с моего разрешения.

– Ты не можешь мне запретить, – Грач вскочил с кресла. – Я подчиняюсь барону, не тебе. Мой контракт…

– Твой контракт не даёт тебе права вмешиваться в лечебный процесс, – я обернулся через плечо.

Грач открыл рот – и закрыл. Он не подумал об этом. Слишком увлёкся своей маленькой местью, своим театром с бутербродами и угрозами, чтобы продумать юридические детали.

– Сиди в кабинете, – я открыл дверь. – Читай отчёты. Пиши докладные. Ищи ошибки в документации. Но в палаты – только с моего письменного разрешения. И только в сопровождении кого-то из персонала. Это не обсуждается.

Я вышел в коридор.

Барон догнал меня через несколько шагов. Придержал за локоть – мягко, почти незаметно.

– Илья. На минуту.

Я остановился.

– Мы в одной лодке, – его голос был тихим, почти шёпотом. – Ты это понимаешь, правда? Мы оба хотим одного и того же. Успеха центра. Хороших результатов. Репутации.

– Понимаю.

– Тогда доверься рулевому, – он чуть улыбнулся. – Шторм уляжется. Команда останется. А этот…

Он бросил быстрый взгляд в сторону кабинета, где остался Грач.

– Этот пригодится. Поверь мне. Я знаю, что делаю.

Я посмотрел ему в глаза. Умные, с морщинками в уголках. Глаза человека, который много повидал и многому научился.

– Понял, барон. Вы его дрессируете.

Штальберг не ответил. Только чуть дёрнул уголком губ – то ли улыбка, то ли нервный тик.

– Ладно, – я кивнул. – Я подыграю. Пусть сидит в своём кабинете, пусть пишет свои отчёты. Но если он укусит – если он хоть раз навредит пациенту или помешает работе…

– Тогда ты будешь в своём праве, – барон кивнул. – Полностью. Я не буду возражать.

Я развернулся и пошёл по коридору.

– Двуногий, – голос Фырка был задумчивым. – Ты понял, что только что произошло?

– Понял. Барон дал мне карт-бланш. Если Грач облажается – я могу сделать с ним всё что угодно, и барон не встанет на его защиту.

Дом встретил меня запахом еды и тёплым светом.

После больницы с её стерильными коридорами, холодным светом ламп и постоянным напряжением квартира казалась другим миром. Миром, где можно снять халат, расстегнуть ворот рубашки, сбросить туфли у порога и просто дышать.

Я стоял в прихожей, прислонившись спиной к закрытой двери, и слушал.

Вероника была на кухне. Я слышал, как она что-то напевает себе под нос – тихо, почти неслышно. Какую-то мелодию без слов, лёгкую и грустную одновременно. Слышал позвякивание посуды, шипение чего-то на сковороде, стук ножа о разделочную доску.

Домашние звуки. Простые, обычные. Звуки, ради которых стоило возвращаться.

Я скинул пиджак, повесил на крючок. Расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. И только потом пошёл на кухню.

Вероника обернулась, услышав мои шаги. Улыбнулась – той самой улыбкой, которая каждый раз делала со мной что-то странное. Что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского объяснения.

– Ты поздно, – она не спрашивала, констатировала.

– Турнир, – я подошёл к ней сзади, обнял за талию. Уткнулся носом в её волосы. Они пахли чем-то цветочным, тёплым, домашним. – День был… насыщенным.

– Насыщенным? – она хмыкнула. – Это одно слово для этого. Я слышала другие.

– Какие?

– Катастрофическим. Скандальным. Эпическим провалом.

Она повернулась в моих руках, посмотрела мне в лицо.

– Про актёра с эпилепсией все говорят. Про то, как ты предсказал, что пациент Лескова потеряет сознание, и угадал с точностью до минуты. Про загадочного участника в капюшоне, который исчез, а потом появился и спас человека.

– Больничные сплетни работают быстрее телеграфа.

– Это называется «сарафанное радио», милый. И оно работает со скоростью света, – она протянула руку и провела пальцами по моей щеке. – Ты устал. Я вижу.

– Есть такое.

– Тогда садись. Ужин почти готов. Я сделала твою любимую – рыбу с овощами. И открыла бутылку того белого, которое ты хвалил.

Мы ели в полумолчании – первые несколько минут. Я был слишком голоден, чтобы разговаривать, слишком вымотан, чтобы поддерживать беседу. А она понимала это и не лезла с вопросами, не пытаясь заполнить тишину пустой болтовнёй.

Это было одним из многих качеств, за которые я её любил. Умение молчать, когда нужно молчать. Умение просто быть рядом, не требуя ничего взамен.

Рыба была отличной. Вино – холодным и свежим. Свечи на столе отбрасывали тёплые тени. За окном темнел вечерний Муром, мерцали огни соседних домов.

Вечер о котором мечтаешь после особенно тяжёлых дней.

Но я видел, что Вероника нервничает.

Когда первый голод был утолён и я откинулся на спинку стула с бокалом вина в руке, она заговорила.

– Я была у отца сегодня.

– Я слежу за ним.

– Я знаю. Но-о…

Она замолчала. Снова закрутила бокал в пальцах.

– Но?

Вероника подняла на меня глаза. В них было что-то, чего я не привык видеть. Страх? Тревога?

– Там был Шпак.

Я поставил бокал на стол. Медленно, осторожно.

– Шпак?

– Да. Он приехал провести повторное обследование. Говорит, это стандартная процедура. Проверка на остаточные следы ментального воздействия. Контроль динамики восстановления.

– И что он нашёл?

Вероника сглотнула. Её руки, лежавшие на столе рядом с тарелкой, чуть дрожали.

– Он был странным, Илья. Не таким, как обычно. Дёрганым. Злым. Ходил по палате кругами, бормотал что-то себе под нос, переспрашивал одно и то же по несколько раз.

Вероника отставила бокал и обхватила себя руками, как будто ей стало холодно.

– Он сказал, что у него есть подозрения. Что паразит… что паразит мог быть подсажен намеренно.

Я замер с бокалом на полпути ко рту.

– Подозрения? На чём основанные?

– Какие-то косвенные признаки. Он не объяснял подробно, ты же знаешь Шпака – говорит загадками, смотрит так, будто читает твои мысли… – она осеклась. – Ну, он и читает, наверное. Но суть в том, что он с кем-то консультировался. С коллегами из столицы, кажется. Показывал им результаты сканирования.

– И что? – я поставил бокал на стол. – Они что-то нашли?

Вероника покачала головой.

– Нет. По крайней мере, он сказал, что нет. Что это только подозрения, только гипотеза. Да и он ничего не нашел.

Она замолчала. Смотрела на свои руки, на пальцы, которые нервно теребили край салфетки.

– Но он был так уверен, Илья. Так… одержим этой идеей. Как будто уже знает правду, просто не может её доказать.

Тишина. Где-то за окном проехала машина, свет фар скользнул по потолку и исчез.

– Илья, – её голос дрогнул. – Мне страшно.

Три слова. Простые, тихие. И от них что-то сжалось у меня внутри – больно, остро.

Я встал, обошёл стол. Опустился рядом с её стулом и взял её за руки. Холодные. Ледяные пальцы, несмотря на тёплый вечер.

– Шпак – параноик, – сказал я мягко. – Ты же знаешь менталистов. Профессиональная деформация. Когда всю жизнь копаешься в чужих мозгах, начинаешь видеть тени там, где их нет. Заговоры за каждым углом, враги под каждой кроватью.

– Но если он прав…

– Он сам сказал, что ничего не нашёл. Подозрения – это не доказательства. Гипотеза – это не факт.

Я потянул её к себе, и она подалась – легко, безвольно, как человек, который устал бояться в одиночку. Прижалась ко мне, уткнулась лицом в мою грудь. Я обнял её, положил подбородок на макушку.

– Всё будет хорошо, – сказал я тихо. – Мы в безопасности. Здесь, в этом доме. Рядом друг с другом.

Она не ответила. Просто дышала – медленно, глубоко. Я чувствовал, как постепенно расслабляются её плечи, как уходит напряжение из её тела. Как она позволяет себе поверить мне.

А в голове крутилась совсем другая мысль.

Может, и не параноик.

Шпак – странный, да. Дёрганый, подозрительный, видящий заговоры там, где их нет. Но он не дурак. Он не стал бы консультироваться с коллегами из столицы, если бы не увидел что-то реальное. Тратить время и репутацию на пустые догадки не совсем в его стиле.

Косвенные признаки. Что это значит? Следы внешнего воздействия? Особенности внедрения паразита? Что-то в ментальном отпечатке, что указывает на искусственное происхождение?

Надо будет поговорить с ним. Серьёзно, с глазу на глаз. Вытрясти всё, что он знает и о чём только догадывается.

Если кто-то целился в мою семью – я должен знать, кто. И зачем.

– Двуногий, – голос Фырка был тихим, почти осторожным. – Ты ведь не веришь в то, что говоришь ей?

– Не сейчас, Фырк.

– Понимаю. Но будь осторожен. Страх за близких – плохой советчик.

Утро выдалось холодным и ясным.

Небо над Муромом было чистым. Солнце светило ярко, но не грело – его лучи были холодными, отстранёнными, как улыбка вежливого незнакомца.

Главный зал конференц-центра Диагностического центра был заполнен до отказа.

Тридцать участников турнира сидели в первых рядах – напряжённые, собранные, готовые услышать свою судьбу. Кто-то нервничал, постоянно поправляя воротник или галстук; кто-то сидел неподвижно, с каменным выражением лица, пряча эмоции под маской безразличия; кто-то шёпотом переговаривался с соседом, пытаясь угадать результаты.

За ними располагались журналисты – их было меньше, чем вчера, охрана пропустила только аккредитованных. Но и тех хватало: камеры поблёскивали объективами, диктофоны были наготове, блокноты раскрыты.

Кобрук сидела в первом ряду справа, рядом с бароном. Шаповалова не было. После вчерашнего ему нужно было время.

Грач сидел в заднем ряду, отдельно от всех. Без капюшона – впервые за всё время турнира. В руках – блокнот и ручка. Нога закинута на ногу. Вид довольный, оценивающий. Как у критика, пришедшего на премьеру пьесы, которую он заранее решил разгромить.