Текст книги "Все сначала! (СИ)"

Автор книги: Сергей Вишневский

Соавторы: Сириус Дрейк
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Глава 19

Потолок.

Белый, ровный, без единой трещины. Даже Австралии из водяного пятна нет. Скука.

Я лежал и пялился вверх, пытаясь понять, где я и почему все тело ноет так, словно по мне проехал каток. Потом каток сдал назад и проехал еще раз. Для верности.

В нос бил запах хлорки и чего-то лекарственного.

– Больница, – прохрипел я. – Опять.

Повернул голову. Ребра тут же отозвались тупой болью, напоминая, что с ними обошлись не очень вежливо. Рядом с кроватью, на пластиковом стуле, сидел мужчина в белом халате и что-то писал в планшете. Лет пятьдесят, усталое лицо, мешки под глазами.

– О, – произнес он, заметив мое шевеление. – Очнулся. Как самочувствие?

– Как будто я подрался с каменной стеной.

– Технически, так и было, – кивнул врач. – Ребро. Трещина. Бровь зашили, два шва. Гематомы по всему корпусу. Жить будешь.

– Спасибо. А вы…

– Прыгунов Семен Семенович, – представился он. – Дежурный врач. А ты у нас, значит, Хрусталев.

– Он самый.

Врач покосился на мою правую руку. Точнее, на кольцо. Золотой ободок с цифрой «100» тускло поблескивал в свете лампы.

– Поздравляю, что ли, – буркнул он. – Хотя не знаю, с чем тут поздравлять. Ты у меня за смену третий из сотни. Первые два, правда, лет десять назад были, но осадочек остался.

В этот момент дверь палаты открылась и внутрь вошел еще один мужчина. Высокий, седой, в халате, наброшенном поверх дорогого костюма. Вид у него был человека, которого подняли посреди ночи, и который очень старается делать вид, что это его совершенно не бесит.

– Андрей Витальевич, – кивнул ему Прыгунов и поднялся. – Пациент очнулся.

– Вижу, – кивнул седой и подошел к кровати. – Хрусталев Иван?

– Да, а вы…

– Дубов. Главный врач, – произнес он и, не спрашивая, взял мое запястье. Пальцы легли на пульс, а взгляд мужчины стал сосредоточенным, словно он не пульс щупал, а сейф вскрывал.

Я покосился на Прыгунова. Тот стоял у стены со скрещенными руками и наблюдал за начальством с выражением человека, который уже ничему не удивляется, но все равно удивляется.

– Скажите, – произнес Дубов, не отпуская руку. – Головокружения? Носовые кровотечения? Провалы в памяти?

– Эм… Нет. Только все болит.

– Жар внутри? Ощущение, что тесно? Как будто внутри что-то не помещается?

Я нахмурился.

– Нет. А должно?

– Нет-нет, – легко улыбнулся Дубов и отпустил руку. – Стандартный опрос. Отдыхайте, молодой человек. Утром выпишем.

Он развернулся и вышел. Прыгунов проводил его взглядом, затем посмотрел на меня.

– Стандартный опрос, – повторил он и хмыкнул. – Ну-ну.

– А что не так?

– Ничего, – пожал плечами врач. – Просто главный последний раз приезжал ночью в отделение, когда у нас трубу прорвало. Пять лет назад. Спи давай, чемпион.

Коридор больницы.

Дубов дошел до конца коридора, свернул к лестнице и достал телефон. Набрал номер по памяти, не из контактов.

Гудок. Второй.

– Слушаю, – раздался в трубке скрипучий старческий голос.

– Фома Харитонович? Дубов беспокоит.

– О-о-о, Андрюша! – голос тут же потеплел. – Сколько лет! Как твоя язва?

– Спасибо вашей микстуре, забыл про нее. Фома Харитонович, у меня тут ваш внук лежит.

Пауза. Короткая, но Дубов ее заметил.

– Живой?

– Живой. Ребро, бровь, синяки. Но я не поэтому звоню.

– А почему?

Дубов оглянулся на пустой коридор и понизил голос.

– Браслет показал… странное. Основные каналы стандартные, объем начальный. Но рядом что-то еще. Прибор классифицировать не может. Висит отдельным контуром и фонит. Я такую картину видел один раз в жизни. Восемнадцать лет назад. Вы понимаете, о чем я.

В трубке стало тихо. Так тихо, что Дубов слышал, как на том конце что-то мерно тикает.

– Данные из системы удали, – наконец произнес старик. Голос был другой. Без дурашливости, ровный и тяжелый, как чугунная плита. – Совсем. Браслет твой сглючил, бывает. В карту пиши стандарт.

– Фома Харитонович, я обязан…

– Андрюша, – мягко перебил старик. – Ты помнишь, кому ты обязан тем, что твоя дочь ходит?

Дубов прикрыл глаза.

– Помню.

– Вот и славненько. Утром заеду за обормотом. Сырников тебе привезти?

– Не надо сырников, – вздохнул главврач.

– Зря. Сырники – это стабильность, – ответил старик и сбросил вызов.

Утром дед явился в палату с пакетом одежды и термосом.

Выглядел он… подозрительно прилично. Чистая рубашка. Причесанный. Даже ботинки вместо сланцев.

– Ты на похороны собрался? – спросил я, натягивая футболку и шипя от боли в ребрах.

– Почему сразу на похороны?

– Ты причесался. Ты причесываешься только на похороны и в полицию.

– Я, между прочим, встречал внука-героя из больницы! – возмутился дед и сунул мне термос. – На. Кофе. Как ты любишь.

– Пять ложек сахара?

– Обижаешь. Шесть. У тебя ребро, тебе нужны силы.

Мы вышли из больницы. Дед поймал такси, погрузил меня на заднее сиденье, как хрустальную вазу, и всю дорогу до дома болтал о ерунде. Про соседа Петровича, который купил мангал и теперь весь двор в дыму. Про то, что зефир подорожал на четыре рубля и это заговор. Про новую серию «Самурая-бизнесмена», которую он посмотрел без меня, скотина такая.

И ни слова про больницу. Ни слова про врача. Ни слова про кольцо.

А я слишком хорошо знал деда, чтобы не понять: когда он так старательно болтает ни о чем – значит, есть что-то, о чем он старательно молчит.

– Дед.

– М?

– Тот главврач. Ночью. Он тебя знает?

– Меня все знают, – пожал плечами дед, глядя в окно. – Я величина.

– Дед.

– Ваня, – он повернулся и посмотрел на меня. Спокойно так посмотрел. – Ты выиграл кольцо. Ты в сотне. Радуйся. Остальное – потом.

– Что «остальное»?

– Потом, – отрезал дед и снова уставился в окно.

Таксист покосился на нас в зеркало, но ничего не сказал. Мудрый человек.

Через два дня я пришел в универ.

Зря.

Нет, серьезно, надо было брать академ и уезжать в тайгу. К медведям. Медведи хотя бы не пялятся.

Я вошел в холл главного корпуса, и разговоры стихли. Вот прямо волной, от входа и до лестницы. Сотни глаз уставились на меня, и я нутром почувствовал, как взгляды липнут к правой руке.

Кольцо я, разумеется, повернул гравировкой внутрь. Как Ольга. Помогло это примерно никак.

– Это он, – раздался шепот справа.

– Тот самый?

– Первокурсник в сотне! Такого вообще не бывает!

– Говорят, он сотого голыми руками задушил!

– Дура, не задушил, а высосал! У него техника запретная!

– А я слышала, он вообще из этих… из проклятых…

Я натянул на лицо морду кирпичом и пошел к лестнице. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Даже удобно, если подумать. Раньше приходилось проталкиваться.

На третьем этаже меня перехватили Наталья со Степаном.

– Хрусталев! – Наталья подскочила с горящими глазами. – Это правда⁈

– Что именно?

– Все! Кольцо! Бой! Питер!

– Смотря что рассказывают, – осторожно ответил я.

– Что ты вызвал сотого, победил его за десять секунд, а потом полчаса дрался с восемью претендентами в горящем баре! – выпалила она.

Я моргнул.

– Ну… Бар действительно горел, – признал я.

– Я так и знала! – взвизгнула Наталья.

– Сюр какой-то, – буркнул Степан, разглядывая меня. – Ты же с нами в группе отбросов. Малый объем, слабый контроль. Как?

– Долгая история, – вздохнул я. – Пошли на пару, а? Опоздаем.

– Тебе-то что, – хмыкнул Степан, пристраиваясь рядом. – Кто сотому номеру прогул поставит?

– Профессор Гурвич, – мрачно ответила Наталья. – Он в прошлом году самому Казанцеву незачет влепил, а у того брат в сотне.

– Кстати, о Казанцеве… – Степан огляделся. – Он тебя утром искал.

Прекрасно. Только Эдика мне для полного счастья и не хватало.

Пара по теории стихийных потоков шла своим чередом. Гурвич, сухонький старичок с указкой, чертил на доске схемы и бубнил про градиенты. Я честно записывал, стараясь не обращать внимания на то, что половина аудитории смотрит не на доску, а на меня.

И тут дверь распахнулась.

С грохотом. С ноги.

На пороге стоял парень лет двадцати пяти. Кожаная куртка, армейские ботинки, наглая ухмылка и шрам через бровь. Он обвел аудиторию взглядом и остановился на мне.

– Хрусталев! – рявкнул он на всю аудиторию. – Я Грач! Я вызываю тебя на бой за сотое кольцо!

Тишина.

Сто человек медленно повернули головы от него ко мне. Потом обратно к нему. Потом опять ко мне. Гурвич застыл у доски с поднятой указкой.

Я тяжело вздохнул.

– Ты видишь, что у нас пара? – спросил я.

– И что? – набычился Грач.

– И то. Я занят. Учусь.

– Ты обязан принять вызов! Регламент сотни, статья…

– Статья четырнадцать, пункт два, – раздался от двери спокойный женский голос. – Обладатель кольца обязан принять вызов в течение семи дней с момента его подачи. О времени и месте боя стороны договариваются. Врываться на занятия регламент не требует.

В дверях стояла Ольга. Скрестив руки на груди, она разглядывала Грача, как таракана на белой скатерти.

Грач обернулся, увидел ее, и наглости в нем резко поубавилось. Видимо, узнал.

– Я… Ну, я просто…

– Ты просто выйдешь отсюда, – ласково произнесла Ольга, – извинишься перед профессором и подождешь перемены в коридоре. Или я найду статью и для тебя.

Грач сглотнул, покосился на меня, буркнул «извините» куда-то в сторону доски и вышел.

– Продолжайте, Аркадий Наумович, – кивнула Ольга Гурвичу и поманила меня пальцем. – Хрусталев. На два слова.

– У меня пара… – начал я.

– Хрусталев!

– Уже иду.

Аудитория проводила меня таким взглядом, что я почти слышал, как вечером в общаге будут пересказывать: «А потом пришла сама Свиридова и увела его! Лично! Говорю тебе, у них там…»

В коридоре Ольга прислонилась к подоконнику и несколько секунд молча меня разглядывала. Швы на брови, желтеющий синяк под глазом, перевязанные ребра под футболкой.

– Ну? – наконец спросила она.

– Что «ну»?

– Я жду.

– Чего?

– Сам знаешь чего.

Я вздохнул.

– Ты предупреждала.

– Я предупреждала! – с чувством произнесла Ольга и закатила глаза. – Господи, какое же приятное ощущение. Нет, серьезно, Хрусталев, ты хоть понимаешь, что натворил? Студент. Первый курс. В сотне. Такого не было никогда. Вообще никогда, понимаешь? Совет сотни второй день на ушах. Департамент составляет запросы. Журналисты штурмуют пресс-службу. А виновник всего этого сидит на паре и конспектирует градиенты!

– А что мне делать? – пожал я плечами. – Я студент. Студенты учатся.

Ольга открыла рот. Закрыла. Потерла переносицу.

– Знаешь, что самое ужасное? – устало произнесла она. – Что формально ты прав. И этим ты сломал всем мозг.

– Я старался.

– А этот, – она кивнула на дверь, за которой маячил Грач, – только первый. Ты понимаешь, что теперь так будет постоянно? Волков продержался два месяца и семь боев. У тебя будет хуже. Ты сенсация. К тебе пойдут все, кому не лень. Каждый захочет отжать кольцо у первокурсника, это же легкие деньги и слава.

Я посмотрел на Грача через стеклянную дверь. Тот стоял в коридоре, нервно разминая шею.

– Значит, приму все вызовы, – пожал я плечами.

– Ваня…

– Оль, – я повернулся к ней. – Я знал, на что шел. Ты предупреждала, да. И была права, да. Но кольцо мое, и отдавать его я не собираюсь. Ни по регламенту, ни по-хорошему, ни по-плохому.

Ольга долго смотрела на меня. Потом уголок ее губ едва заметно дрогнул.

– Упрямый баран.

– Спортсмен, – поправил я.

– Это одно и то же, – она оттолкнулась от подоконника. – Ладно. Бой с этим Грачом проведешь на полигоне департамента, официально, с регистрацией. Никаких темных переулков, ты теперь публичное лицо. И, Хрусталев…

– М?

– Ребро долечи сначала. Семь дней у тебя есть – используй все семь.

Она развернулась и пошла по коридору. Я проводил ее взглядом и, каюсь, не только взглядом мыслей.

– Хрусталев! – не оборачиваясь, бросила Ольга. – Мои глаза выше!

– Ты же спиной стоишь! – возмутился я.

– Я чувствую!

Особняк Казанцевых.

Эдуард сидел в кресле и смотрел новости на планшете. На экране симпатичная ведущая с придыханием рассказывала:

– … таким образом, впервые за всю историю существования рейтинга, место в сотне сильнейших занял студент первого курса. Департамент от комментариев воздерживается, однако наши источники сообщают, что бой прошел по всем правилам и результат зафиксирован…

На фотографии во весь экран красовался Хрусталев. Побитый, мокрый, с кольцом на пальце.

– Да ладно… – прошептал Эдик, увеличивая фото. – Да ладна-а-а…

Он вспомнил аномалию. Рогатых кроликов. Как этот простолюдин махал кастетами и как черный рогокрол взял самого Эдика «на таран» пониже спины.

Этот. Вот этот вот. В сотне.

В дверь постучали и вошел дворецкий.

– Господин Эдуард, ваш отец просит вас спуститься.

Эдик отложил планшет и поплелся вниз. Отец сидел в гостиной, и перед ним на столике лежала тонкая папка.

– Звал, пап?

– Садись, – Константин Владимирович кивнул на кресло. – Ты уже видел новости, полагаю.

– Про Хрусталева? Видел. Бред какой-то. Он же ноль! Я сам видел, он…

– Он в сотне, – ровно перебил отец. – А значит, он больше не «ноль» и не «простолюдинская грязь». Он – номер. Со всеми правами и статусом. Ты понимаешь, что это значит?

Эдик набычился и промолчал.

– Это значит, – продолжил отец, – что все твои детские игры с ним закончены. Никаких наемников, никаких подкатов, никаких «попугать». Тронешь номер из сотни – и никакой Хорошкин, никакой я тебя не вытащим. Это тебе ясно?

– Ясно, – процедил Эдик.

– Не слышу.

– Ясно, пап!

– Хорошо, – Константин Владимирович откинулся на спинку и задумчиво посмотрел на папку. – А теперь интересное. Гомер звонил. Совет сотни собирается по поводу твоего… знакомого. Кое-кто наверху очень недоволен прецедентом. Студент в сотне – это дыра в регламенте, и эту дыру попытаются закрыть.

– Так это же отлично! – оживился Эдик. – Отберут кольцо, и…

– Дурак, – беззлобно произнес отец. – Думай. Если кольцо отберут регламентом – прецедент запомнят. И запомнят тех, кто его создал. А если Хрусталев удержится… – он побарабанил пальцами по папке. – Студент, простолюдин, без рода и денег, взявший кольцо – и удержавший его против системы. Знаешь, как это называется?

– Как?

– Знамя, – Константин Владимирович поднялся. – А к знамени, Эдик, всегда выгоднее стоять поближе. Подумай об этом на досуге. И… – он обернулся у двери. – Говорят, вы вместе аномалию закрывали. Расскажешь как-нибудь.

Эдик остался сидеть в кресле с крайне сложным выражением лица.

Бой с Грачом состоялся через шесть дней на малом полигоне департамента.

Грач оказался воздушником. Резким, быстрым, с неплохими лезвиями. Первые полминуты он гонял меня по площадке, срезая лезвиями куски покрытия, и орал что-то про то, что кольцо студентам не положено.

Потом я поймал дистанцию.

Зона раскрылась за четыре секунды. Мир выцвел, звуки умерли, воздух исчез. Лезвие, летевшее мне в грудь, рассыпалось безобидной рябью в полуметре от меня.

Грач попытался вдохнуть. Не смог. Глаза его стали большими и удивленными.

Шаг. Второй. Кастет я даже не заносил – просто взял его за ворот и уложил на маты, аккуратно, как учила Ольга. Подержал секунд пять, пока он не заскреб ладонью по покрытию.

Отпустил зону.

– Сдаюсь! – просипел Грач, глотая воздух. – Сдаюсь, все!

Судья от департамента поднял флажок и что-то отметил в планшете с таким лицом, будто заполнял налоговую декларацию.

– Победа Хрусталева. Кольцо остается у владельца.

С трибуны – маленькой, на десять мест – раздались жидкие аплодисменты. Дед, Павлик и, к моему удивлению, Гаврила Радионович. Вояка жевал семечки и одобрительно кивал.

– Неплохо, – сказал он, когда я подошел. – Четыре секунды на раскрытие. Было тридцать две.

– Вы считали?

– Я всегда считаю, – он сплюнул шелуху. – Считать, малец, это первое дело. Патроны, секунды, противников. Кто не считает – тот удобряет.

– Что удобряет?

– Что-нибудь да удобряет, – философски ответил Гаврила и ушел.

Второй претендент пришел через четыре дня. Огневик из Екатеринбурга, серьезный дядька лет сорока. С этим пришлось повозиться: он держал дистанцию грамотно, и я четыре минуты играл с ним в догонялки, пока не загнал в угол полигона.

Третий явился еще через пять дней. Потом четвертый.

Четвертый, к слову, вызвал меня прямо в столовой универа, встав в очередь за мной на раздаче. Я как раз взял поднос с солянкой.

– Хрусталев? Я вызываю тебя на…

– Ага, – кивнул я. – Компот брать будешь? Бери, тут хороший. Бой в субботу, полигон департамента, десять утра. Запись у дежурного, скажешь – к Хрусталеву.

Претендент растерянно похлопал глазами.

– В смысле… И все?

– А что ты хотел? Чтобы я солянку об тебя вылил? Она сорок рублей стоит, между прочим. Компот, говорю, бери.

Претендент взял компот. Мы даже вместе пообедали, нормальный мужик оказался, водник из Самары. В субботу я выиграл у него за две минуты, и мы пожали руки.

Так и родились «приемные часы».

Идею, кстати, подал Павлик. Он сидел напротив меня в столовой, слушал, как я жалуюсь на четвертый вызов за две недели, и вдруг сказал:

– Так систематизируй.

– Чего?

– Поток входящих запросов надо систематизировать, – Павлик поправил очки. – У отца на заводе так же. Раньше поставщики звонили когда попало, работа стояла. Ввели единое окно и часы приема – и все, порядок. Ты же не можешь запретить вызовы. Но время и место назначаешь ты. Регламент, статья четырнадцать, пункт два.

Я замер с ложкой у рта.

– Паша.

– М?

– Ты гений.

– Я знаю, – скромно ответил Морозов.

Через неделю на доске объявлений департамента, рядом с расписанием дежурств сотни, появилась бумажка:

«Бои за кольцо №100 проводятся по субботам с 10:00 на малом полигоне департамента. Запись у дежурного. Явка без записи не рассматривается. При себе иметь сменную обувь. Хрусталев И.»

Про сменную обувь дописал дед. «Для солидности», сказал он.

Говорят, когда эту бумажку увидел кто-то из первой десятки, он ржал так, что у него сорвало контроль и в кабинете пошел снег. Говорят также, что фотография бумажки за сутки облетела всю сотню, и теперь субботние бои называют не иначе как «прием у врача».

А еще говорят, что Волков, увидев фото, прослезился и сказал: «Ну хоть кто-то додумался».

– Восемь и три, – произнес дед, глядя на секундомер. – Разгон стабильный. Держи!

Я держал. Зона висела вокруг меня серым куполом, а легкие привычно молчали. Мы стояли в дальнем углу заброшенного пустыря за гаражами: я – в центре свой зоны, дед – в трех шагах снаружи, с секундомером в одной руке и бутербродом в другой.

Суббота была вчера. Пятый претендент, земляник, продержался дольше всех – почти шесть минут. У меня до сих пор ныло плечо от его каменной плети.

Дед после каждого боя устраивал мне разбор. С блокнотом, с формулами, с ворчанием. И с тренировками, которые он теперь называл «поддержанием чемпионской формы».

– Сорок пять секунд, – объявил дед. – Отпускай.

Я отпустил. Мир вернулся: краски, звуки, воздух. Вдох получился глубокий и жадный.

– Сорок пять на пределе, минута десять максимум с просадкой, – дед сделал пометку в блокноте огрызком карандаша. – Радиус четыре двадцать. Раскрытие четыре секунды из спокойного состояния, две и восемь – из боевого.

– Растем? – спросил я, вытирая пот.

– Растем, – кивнул дед и вдруг прищурился. – Даже слишком.

– В смысле «слишком»? Разве это плохо?

Дед не ответил. Он смотрел на меня со странным выражением, которое я не мог прочитать. Так он смотрел на свои формулы, когда в них что-то не сходилось.

– Дед?

– Еще один разгон, – сказал он. – Последний. Максимальный радиус, на все, что есть. Давай.

Я пожал плечами, закрыл глаза и нашел звезду.

Она откликнулась сразу. Легко. Даже слишком легко – раньше приходилось тянуться, уговаривать, накручивать себя. Теперь звезда будто сама ждала, когда я ее позову. Я раскрутил ее, вложив все, что было, и…

Мир исчез мгновенно.

Зона рванула во все стороны. Три метра. Четыре. Пять. Купол все рос, серый и беззвучный, и я вдруг понял, что не чувствую края. Раньше граница ощущалась – как стенка бассейна под пальцами на развороте. Сейчас пальцы хватали пустоту.

Шесть метров. Семь.

«Стоп», – скомандовал я звезде.

Звезда не остановилась.

«СТОП!»

Внутри что-то хрустнуло. Не в теле – глубже. Как будто в переполненном стакане треснула стенка. Звезда дернулась, вильнула и нехотя замедлилась. Зона застыла, подрожала и схлопнулась.

Краски. Звуки. Воздух.

Я стоял, упираясь руками в колени, и дышал. Что-то теплое щекотало верхнюю губу.

Я вытер лицо ладонью. На ладони была кровь. Из носа шла тонкая ровная струйка, капая на пыльную землю пустыря.

– Дед… – позвал я. – Дед, у меня кровь. Это нормально? Перенапрягся, да?

Тишина.

Я поднял голову. Дед стоял в пяти шагах, с секундомером в опущенной руке. Бутерброд валялся на земле. Зефиром вниз.

И вот тогда мне стало по-настоящему не по себе.

Потому что за все восемнадцать лет моей жизни дед ни разу. Ни. Разу. Не ронял зефир.

– Дед?

Старик медленно подошел, взял меня за подбородок и заглянул в глаза. Оттянул веко. Посмотрел на нос. Достал из кармана фонарик – у него всегда в карманах есть фонарик, отвертка и что-нибудь съедобное – и посветил в зрачок.

– Голова кружится? – голос у него был ровный. Слишком ровный.

– Немного. Дед, да что…

– Жар внутри? Как будто тесно?

Я замер.

Точно такой же вопрос. Слово в слово. Мне его уже задавали – ночью, в больнице, седой главврач, который приехал в половине второго ночи из-за пацана с треснутым ребром.

– Дед, – медленно произнес я. – Тот врач. Дубов. Он спрашивал то же самое. Теми же словами.

Дед молчал.

– Дед. Что со мной?

Старик отпустил мой подбородок, поднял с земли бутерброд, посмотрел на него и, вопреки всем своим принципам, выкинул в сторону мусорки. Промахнулся. Не заметил.

– Пошли домой, – сказал он. – Сырников поешь.

– Дед!

– Дома, – отрезал он и зашагал к гаражам.

Я стоял посреди пустыря, зажимая нос, и смотрел ему в спину. Сгорбленную, узкую спину старика, который только что забыл про зефир.

Где-то на краю сознания, тихо-тихо, как трещинка в стакане, зудело нехорошее предчувствие.

А над гаражами, на кирпичной стене, облезлая реклама обещала: «Все только начинается!»

– Да иди ты, – буркнул я стене и пошел за дедом.

Башня «Империум». Поздний вечер.

Первая Леди стояла у панорамного окна. Город внизу переливался огнями, но она смотрела не на город. Она смотрела на планшет в своей руке.

На экране был снимок с камеры полигона: молодой парень в серой зоне, за секунду до удара. И рядом – колонки цифр из медицинской системы, которые из системы, вообще-то, были удалены. Для всех остальных.

Скрипнула дверь. Секретарь замер на пороге.

– Госпожа. Вы просили данные по субботним боям. Пять защит, пять побед. Время раскрытия способности сокращается с каждым боем. Аналитики говорят, что динамика роста… аномальная. И еще.

– Что?

– Сегодня зафиксирован неконтролируемый выброс. За городом, в жилом секторе датчиков нет, но фоновая станция поймала всплеск. Семь целых четыре десятых метра.

Женщина медленно опустила планшет.

– Семь и четыре, – повторила она тихо.

– Да, госпожа. Прикажете…

– Ничего не приказываю. Свободен.

Секретарь исчез. Первая Леди повернулась к окну. В темном стекле отражалось ее лицо – красивое, спокойное и совершенно неподвижное. Только пальцы, сжавшие планшет, побелели.

– Семь и четыре, – еще раз произнесла она в пустоту кабинета. – У его отца на этом сроке было пять.

Она достала телефон и набрала номер, который знала наизусть.

– Фома, – произнесла она вместо приветствия. – Началось?

– Началось, – ответил старик.

Пауза висела долго. Целую вечность длиной секунд в десять.

– Сколько у нас времени?

На том конце вздохнули. Тяжело, по-стариковски.

– Меньше, чем я рассчитывал.