Текст книги "Обменный фонд. Том 2 (СИ)"

Автор книги: Сергей Линник

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Просто теперь книжечка не соответствует действительности. В четверг в блоке «Е» случился пожар, причиной которого стали ненадёжные контакты в электрощите. Сержант военной полиции Стерн получил ожоги, пытаясь погасить пламя, но его жизни ничего не угрожает. Также во время пожара погибло большое количество документации, на восстановление которой придётся потратить определённые усилия. Согласно заявлению научного руководителя проекта Роберта Оппенгеймера, это не остановит стремления сотрудников лаборатории выполнить поставленную перед ними задачу.

Глава 21

Восьмого мая сорок пятого по местному календарю Германия подписала капитуляцию. В Москве уже наступило девятое. Вот этого я не знал. Всю жизнь думал, что этот праздник для всех в один день. Выпил я вечером чуточку лишнего. Самую малость, девятого утром во рту немного сушило. Но раз среда, надо идти на работу.

Ради конца войны в Европе объявил всем сотрудникам премию в размере месячного оклада и дал указание в этот день после выполнения заказа сообщать клиентам, что в честь ви-дея сегодня всё бесплатно.

Я себя к особым патриотам никогда не причислял. Никаких флагов и ленточек, громких слов и песен за столом. Можно сказать, что я сбежал от трудностей и не погиб геройски в ополчении осенью сорок первого. Но мне хотелось верить, что всё это было не зря. В том числе и пожар, устроенный в маленьком горном селении в Нью-Мексико. Этот штат в Советском Союзе даже отличники вряд ли покажут на карте. Судьба, она знает, куда человека отвести, чтобы тот сделал положенное. Пускай так и будет.

Потом Штаты мужественно бодались на Филиппинах, Окинаве, но вся эта возня меня интересовала мало. Даже Долорес давно поняла: когда в её любимых новостях рассказывают о подвиге какого-то рядового – значит, говорить не о чем.

А я будто раздвоился. Один ходил в офис, ужинал с Долорес, гулял на пикниках, отмечал Рождество и читал книги Честертона про пастора Брауна. А второй ездил в Лос-Аламос и ждал, чем всё закончится.

После памятного пожара я только раз решился на серьёзное дело. В результате «забытой» в вентиляции тряпки перегрелось и сломалось что-то важное. Шум не поднимали, но голов полетело немало. Я специально не пытался выяснить подробности: показалось, что меня могли заметить, когда завинчивал болтики на решётке. А потом перестал даже думать о саботаже. Оказывается, на дело идти гораздо труднее, если в тылу остался кто-то дорогой тебе.

Оставалось только ждать, хватит ли сделанного, чтобы у этой машины хотя бы вильнуло колесо.

* * *

Пятнадцатого июня Фейнман встретил меня на КПП. Ждал, когда приеду. Стоило мне пересечь линию шлагбаума, он шагнул на дорогу и постучал в стекло на дверце с моей стороны.

– Привет, Дик. Что ты здесь делаешь?

Фейнмана будто подменили. Никакой улыбки и шуточек. Лицо осунулось, под глазами круги.

– Ты сегодня долго будешь?

– Пока не знаю. Ещё не смотрел заявки.

– Слушай, давай, я договорюсь, и ты перенесёшь работу. Если надо, оплачу твой день. Отвези меня в Альбукерке. Сейчас. Я прошу тебя.

– Да что случилось?

– Арлин. Прислали телеграмму – ей стало хуже.

– Садись в машину. Сам всё сделаю. Подожди меня, я скоро вернусь.

Мы выехали минут через двадцать. Дик сидел за моей спиной и молчал. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида – как он? Уже после Санта-Фе заметил, что он вытер лицо ладонью. Ничего, это случается. Трудно держаться так долго. Даже самому весёлому человеку бывает грустно.

Я остановился на обочине, вытащил из бардачка салфетки и подал ему. Фейнман, казалось, не знал, что с ними делать. Просто держал в руке.

– Вытрись, – сказал я. – Возьми содовую, попей. Скоро будем на месте. Может, всё не так и плохо.

– Нет. Мы договорились, что телеграмму… Ну, когда уже…

– Ладно. Выпей воды. Потерпи, скоро будем.

Словами тут не поможешь. Горе надо пережить. Да я и не мастер утешать. Так что лучше помолчим.

Уже у ворот санатория я дал Фейнману визитку.

– Если понадобится помощь, звони. Я буду дома.

– Спасибо, Лео, – кивнул Дик и быстрым шагом направился к воротам.

Скомканные салфетки и пустую бутылку он бросил на сиденье. Пришлось останавливаться возле мусорного бака и выбрасывать.

* * *

Телефон разбудил меня рано утром. За окном только начало светать. Я посмотрел на часы – половина шестого, а потом снял трубку.

– Слушаю, Морган, – тихо сказал я.

– Лео, она умерла десять минут назад. Я не знаю, что делать.

Голос у Дика был немного растерянным. Но без слёз.

– Сейчас приеду и решим.

Трубку я аккуратно повесил, но Долорес уже проснулась.

– Что-то случилось?

– Да. Помнишь, на открытие ресторана приходила пара, весёлые такие. Мы фотографировались ещё вместе.

– Да, Дик и Арлин.

– Она умерла только что. Надо поехать, помочь с похоронами. Может, поддержать как-то. Когда вернусь, не знаю.

– Эй! Я с тобой! Давай, одевайся, заводи машину, я соберу что-нибудь перекусить.

От нашего дома до санатория минут пятнадцать ехать. За это время я успел съесть два бутерброда с ветчиной. Жить определённо стало легче.

– Ты знаешь, что Арлин – еврейка? – спросил я.

– Да мы с ней от силы десятком слов перекинулись. Такие вещи обсуждать некогда было.

– А что ты знаешь о еврейских похоронах?

– Они зарывают своих покойников в землю. Кладбище видела. Больше ничего.

– И я примерно то же самое.

– Даже если муж не знает, что делать с телом, в этом санатории наверняка есть люди, которые подскажут. Приехали. Боже, какая рань. Зато гостевая парковка пустая.

* * *

Раввина я нашёл в телефонном справочнике. Выбрал того, что поближе. Вряд ли у него будет не так, как у других. Ну, и поехал я к нему в восемь утра. Может, и рановато, но у него ведь работа такая. От Фейнмана толку оказалось мало – он считал себя атеистом и об этой стороне жизни не знал почти ничего.

Долорес осталась с Диком. Поможет ему с телеграммами. Надо известить родителей с обеих сторон, кого-то в Лос-Аламосе.

Раввина будить не пришлось. Нашёл его в синагоге. Высокий, сутуловатый, чем-то похож на Оппенгеймера.

– День добрый, – кивнул я и снял шляпу. – Вы раввин?

– Я. Но попрошу вас покрыть голову.

Ох эти условности. Но ладно, мне не трудно. И я напялил шляпу назад.

– У моего товарища умерла жена в туберкулёзном санатории. Еврейка. Надо организовать похороны.

– Хорошо. Скажите мне её имя. Хевра Кадиша заберут тело для подготовки к погребению после захода солнца сегодня.

– Похороны когда?

– Завтра в полдень.

– Замечательно. Арлин Фейнман её зовут. Урождённая Гринбаум.

– Хорошо. Предупредите там о Хевра Кадиша.

Можно подумать, я запомню. Но кивал, соглашаясь. Лишь бы свою работу сделали.

– Понял. Ваши люди после захода солнца заберут тело. Предупрежу. Могу я пожертвовать от имени семьи покойной?

Я полез за бумажником, но раввин остановил меня, чуть не схватив за руку.

– Извините, не сегодня. В шаббат лучше не заниматься таким. Завтра. Сколько сможете.

– Благодарю за помощь. До свидания.

Интересно, зачем я ездил? Наверное, можно было и по телефону всё организовать. Или раввину и трубку поднимать нельзя по субботам? Имя он не записывал. Ладно, поеду назад. Меня чужие заморочки не волнуют.

* * *

Народу на похоронах присутствовало мало. Родители из Нью-Йорка добраться не успели, а знакомые у Фейнмана здесь были только в Лос-Аламосе. Приехал Оппенгеймер, Колдфилд и Сербер с жёнами, Уилсон с Моррисоном – те самые свидетели, которые от всей души ржали над клятвой Дика о нобелевской речи. И совсем молодой пацан, лет двадцати, наверное. Я сначала подумал, чей-то родственник. Но потом он подошёл и представился: Тедди Холл. Парень в Мишиных заметках получил отметку, что обходить его надо подальше. Сливал советской разведке информацию бесплатно, из идейных соображений. Но везунчик, его не посадили, хоть и выявили. Дело не моё, но с идеалистами лучше не связываться. Впрочем, как и с другими тоже. Пока я один, некому меня сдавать.

Когда юное дарование сунулось с каким-то вопросом, я сделал вид, что не услышал его. Пусть обижается и катится подальше.

Еврейские похороны мне понравились своей скоростью и простотой. Гроб скромный, никаких оркестров и речей. Привезли, помолились, зарыли могилу. Молодцы. Я и себе так хочу, с поправкой на агностицизм.

Мы с Долорес стояли в сторонке, под ноги не лезли. Но потом к нам подошёл Оппенгеймер. Может, начальник просто решил подымить, никому не мешая – сигареты у него во рту не переводились.

– Здравствуйте, мистер Морган. Жаль, что пришлось встретиться по такому печальному поводу.

Надо же, он меня помнит. Бывает. Но нечего изображать из себя деревенщину. Я вежливо кивнул, потом произнёс:

– Долорес, разреши представить тебе Роберта Оппенгеймера. Можно сказать, моего работодателя.

– Рад знакомству, – отвесил он лёгкий поклон.

После похорон мы ушли первыми. Я посчитал, что сделал от меня зависящее, и оставаться не стал. Думаю, Дика заберёт кто-нибудь. Оппенгеймер, к примеру. Мне в этой компании делать нечего. Я – парень, который иногда подвозил Дика и дал ему переночевать в гостевой спальне. Невелика заслуга.

– Какой-то этот начальник, что к нам подходил, будто не от мира сего, – поделилась Долорес наблюдением, когда мы отъехали от еврейского кладбища.

– Просто он начинает понимать, что затея, в которую ввязался, совсем не такая, как выглядела сначала. Наверху не всегда так хорошо, как кажется снизу. Поехали, пообедаем?

– Я только «за». Мне нравится тебя кормить, даже когда ты хочешь жареной картошки без ничего.

* * *

Как-то давно, года три назад, я съездил в то место, где произойдёт испытание бомбы. В принципе, катить сто двадцать миль на юг от города было совсем не обязательно: таких клочков пустыни в окрестностях Альбукерке валом. Но в Аламогордо побывал. Кто знает, на том ли самом месте я постоял – ни полигона, ни таблички «Здесь скоро бахнет так, что мало не покажется» в то время не было.

Но я отметился. На дорогу в один конец я потратил два часа и гнал порядком – мой «Понтиак» всё же больше рассчитан на спокойную городскую езду, а не на гонки по шоссе с весьма хреновым покрытием.

Если добавить к этим ста двадцати милям ещё сотню до Лос-Аламоса, то получим расстояние, которое военный грузовик при определённом везении преодолеет за световой день. Чтобы доставить на место кучу железяк и проводов, нужны много грузовиков и примерно неделя времени. Я бы заложил полторы. Плюс монтаж. Предположим, три дня.

Если я ничего не смог изменить, то примерно шестого июля должно начаться большое шевеление, не заметить которое будет очень трудно.

Как раз выпала пятница, мой день. Я увидел, что никакой движухи у КПП нет. Зашёл в гости к Колдфилду и выпил у него чаю. Ник не спешил никуда и вёл себя спокойно.

Дик Фейнман тоже угостил чаем. И мы даже поболтали о том и сём. Он передал привет Долорес и сказал, что надо как-нибудь выбрать уик-энд и съездить в Альбукерке. Просто погулять по памятным местам. Я пригласил его в гости, можно приезжать без предупреждения.

Блин, даже Кеннет Бейнбридж сидел в своём кабинете и никуда не собирался. А ведь именно он отвечает за всю фигню и уж точно на месте не сидел бы. К нему я заходить не стал, поздоровался через окно. Просто чая многовато выпил до этого.

Потом наступил понедельник, девятое. И пятница, тринадцатое. А учёные сидели на местах, водители не ездили строгими колоннами в сопровождении военной полиции. Разве что нервные военные чаще передвигались по территории мелкими перебежками.

Новостью понедельника, шестнадцатого, стал вовсе не «пожар на военных складах к югу от Альбукерке, который привёл к сильному взрыву», а Фейнман, спросивший, в силе ли моё предложение принять его на ночь. Соответственно, в пятницу, двадцатого, мы вдвоём уехали из Лос-Аламоса.

Прошёл июль, начался август. Я мучился от жары, и днём, и ночью. Кондиционер пытался спасти положение из последних сил. Поездка в Лос-Аламос начиналась с обливания рубашки холодной водой. Утешало только одно: это последний месяц. В сентябре меня на базе уже не будет. О предстоящем увольнении никому ещё не сказал, даже Долорес не знала.

Американцы утюжили джапов ковровыми бомбардировками. Шестого августа не стало города Кобе. Диктор на радио с гордостью сообщил, что масштаб акции был явно больше, чем в марте, когда в Токио погибли около ста тысяч человек. «Город практически стёрт с лица земли. Не уничтоженное авиацией сгорело потом в пожарах. Напомню, что население Кобе, по разным оценкам, приближалось к семистам тысячам». Мне стало тошно, когда я попытался представить это. В Альбукерке в два раза меньше народу живёт.

Девятого в войну вступил Советский Союз. Через неделю стало ясно, что Квантунская армия численностью семьсот тысяч солдат просто перестала существовать. Император приказал сдаваться. Об этом диктор рассказывал с гораздо меньшим энтузиазмом.

Последняя пятница выпала на двадцать четвёртое августа. Как раз в этот день я решил сообщить людям и бухгалтерии, что мы расстаёмся.

Дик в кабинете не сидел. Как когда-то, много лет назад, он стоял на улице с тем вечно занятым итальянцем, Энрико, и пытался что-то ему доказать. Я не стал ждать: спор между двумя физиками может длиться довольно долго.

– Здравствуйте, – прервал я дискуссию.

– Привет, Лео, – кивнул Фейнман.

Энрико просто протянул руку.

– Вот, зашёл попрощаться. Увольняюсь.

– Хорошо, что сейчас подошёл, – сказал Дик. – А то на следующей неделе мог бы и не застать. У нас большое событие на выезде. Но я тебе этого не говорил, – улыбнулся он, заметив осуждающий взгляд Энрико.

* * *

Я ждал, когда же случится та самая авария на складе боеприпасов. И это произошло. Ночью с пятого на шестое сентября я проснулся от звона оконных стёкол. Долорес тоже встала.

– Что там? Землетрясение?

– Не знаю. Наверное. Утром выясним.

В офисе оказалось, что плохой сон был почти у всех. Самым информированным стал Миллер, который вышел во двор покурить. Смотрел он как раз на юг, а потому сейчас охотно описывал красное зарево на полнеба, качающийся уличный фонарь и странную дрожь воздуха, от которой его затошнило.

Я прошёл в кабинет и взял со стола утреннюю газету. Но «Альбукерке Джорнел» молчал. Наверное, им ещё не сказали, что писать.

В этот день я вёл себя как Долорес – слушал каждый местный выпуск новостей. В половине десятого утра нам рассказали всё, как есть. Вояки сочинили свою брехню, и теперь желающие могли это услышать сами.

«Многие горожане сегодня ночью проснулись от громких звуков. Очевидцы также сообщали об огненном зареве в южном направлении. Как удалось узнать нашему корреспонденту, в результате пожара произошёл взрыв на складе боеприпасов недалеко от Аламогордо, это примерно в ста двадцати милях к югу. Сведения о пострадавших уточняются. Представители министерства обороны также предупреждают об опасности поездок в южном направлении, так как возможны повторные взрывы».

Ждал, не ляпнут ли лишнее, но нет, на этом сообщение заканчивалось. Ну, теперь все бросятся перепечатывать эту ахинею. Вечером будет в «Трибьюн», как пить дать.

Я дождался конца дня и поехал в «Аделянте». Звонить не стал: работы у Долорес и так много, лучше не мешать. Зато можно явиться лично, подождать, когда она крикнет всем: «До завтра!», подойдёт к столику, за которым я пью лимонад, возьмёт меня под руку, и мы двинемся на выход.

– Слышала? Оказывается, это было не землетрясение.

– Естественно. А ещё послезавтра японцы подписывают капитуляцию! Конец войне!

– Очень хорошо. Правительство отменит военные налоги и повесит на нас мирные, размером побольше.

– Ты когда-нибудь перестанешь ворчать?

– Да. Сразу после смерти. Слушай, мне надо съездить в Нью-Йорк. Ты со мной? Надеюсь, за неделю управимся.

– Никогда не была в Нью-Йорке… А как же ресторан?

– Прошлым летом не сгорел, выстоит и сейчас. Соглашайся, и я возьму билеты до Чикаго на завтра, как раз идёт «Супер Чиф».

– Первый класс?

– Договорюсь с машинистом, в тендере поедем. Видишь, как плохо, что ты отказалась от авиашколы. Сейчас бы без разговоров сели в свой самолёт и полетели.

– Не трави мне душу, Лео. До сих пор жалею.

Дома я подошёл к телефону и набрал номер секретарши.

– Добрый вечер. Миссис Торнтон, мне нужны два билета до Нью-Йорка с пересадкой в Чикаго. На завтра, первым классом. Нет, не надо присылать, я утром заеду в офис и заберу.

* * *

Необязательные сведения – 13

1) Ви-дей – в оригинале V-Day, День победы. Термин активно культивировался года с сорок четвёртого, так что к маю сорок пятого был хорошо известен.

2) Теодор Холл – гениальный физик, вундеркинд. Был приглашен в Лос-Аламос в возрасте 18 лет. Сам передал советской разведке чертежи бомбы. Разоблачили его вскоре после войны. Но прижучить не получилось, потому что сведения были получены в результате другой секретной операции, и на суде пришлось бы это озвучить (наивные люди, честное слово). Признался в работе на Советский Союз в середине 90-х, перед смертью, после рассекречивания сведений той операции.

3) Хевра Кадиша – можно назвать это похоронной службой при синагоге. Быть участником Х. К. очень почетно.

4) Super Chief (сейчас «Southwest Chief») – знаменитый поезд компании Amtrak, идет от Лос-Анжелеса до Чикаго по территории восьми штатов. В описываемое время ездил только раз в неделю, так что Лео и Долорес крупно повезло, не пришлось ждать несколько дней.

Глава 22

О существовании поезда с названием «Супер Шеф» я, конечно, знал. Это такая местная достопримечательность, пролетающая, как мираж, раз в неделю. Прокатиться на нём – мечта каждого. Не все могут себе позволить, но фраза «Ездили в Чикаго на Шефе» сильно повышает престиж говорящего. Короче, те самые понты, что дороже денег.

Вагоны первого класса здесь – ни разу не советский СВ. Тот рядом даже не стоял. Купе на двоих с собственным санузлом и душем, матовая полировка деревянных панелей и бархат диванов. Стол – не тот огрызок, на котором умещаются два стакана и три варёных яйца. О ковровых дорожках и качестве уборки я даже говорить не буду. Еду и напитки таскают из ресторана круглосуточно. Одежду могут постирать, высушить и погладить.

Пассажиру остаётся только отдыхать и любоваться пейзажем за окном. А посмотреть там есть на что. Самолёт, конечно, быстрее, но с него и не увидишь почти ничего, да и комфорта маловато. По крайней мере, в наших краях.

Долорес всё нравилось. Она перепробовала все кнопочки и рычажки, переоделась, воспользовалась туалетом и душем. Потом изучила взятые с собой газеты и дамский журнал «Вог». Позвала проводника и купила у него аж два номера «Лайф», по дайму за каждый: недельной давности, с красивой ныряльщицей, и свежий, с переполненной девичьей спальней, все обитательницы которой интенсивно радовались жизни.

На рассматривание картинок Долорес потратила довольно-таки много времени. Наверное, после этого она решила, что я расслабился в достаточной степени, и спросила:

– А теперь скажи правду, зачем мы едем в Нью-Йорк? Отговорки «по делам» оставь для других. Какой у тебя может быть бизнес там? Местные внезапно разучились вскрывать замки без ключа?

– За наследством.

– Почему ты не говорил?

– Деньги любят тишину.

– Очень смешно. Большое наследство?

– Получу – узнаю. Может, и ничего. Сходим в театр на Бродвее, купишь себе новую сумочку на Пятой авеню, и вернёмся домой. Нет смысла пока обсуждать.

– Ты говорил, что у тебя нет родни. Кто оставил?

– Мой товарищ, Майкл.

– Слушай, чем больше я спрашиваю, тем меньше мне понятно. Напарник отдал тебе дом и бизнес. А теперь выясняется, что через три года после его смерти ты можешь получить от него наследство, но не знаешь, существует ли оно, и сколько тебе досталось?

– Так и есть. Он был сложным человеком и любил загадки.

Долорес пристально посмотрела на меня, даже не заметив упавшего на пол журнала.

– Это опасно?

– Очень правильный вопрос. Но я пока не знаю ответ.

* * *

Долорес сразу выдала самый разумный вариант:

– Так не получай это наследство. Лео, нам на жизнь хватает. Вспомни, ты всерьёз задумывался над покупкой самолёта.

– Ты тогда струсила. Дело не в деньгах. В детстве я читал книжку про котёнка. И ему говорит знакомый щенок: «Не ходи туда, тебя ждут неприятности». А он отвечает: «Как же! Ведь они ждут!».

– Странные книжки у вас там были.

– Ты пока панику раньше времени не поднимай. Ещё ничего не известно. Приедем в Нью-Йорк, там понятно будет.

– Я с тобой. Даже если эти неприятности всё ещё ждут. А где мы остановимся?

– Не думал. Есть какие-то варианты из журнала «Вог»? Если нет, придётся довериться таксисту. Помню, мы когда сошли с корабля на Манхэттене, Майкл сказал водителю, чтобы тот отвёз нас в пристойную гостиницу неподалёку. Этот жулик нас катал минут пятнадцать, потом оказалось, отель буквально за углом был.

Долорес рассмеялась.

– Значит, и тебя можно обмануть?

– Если не боишься рискнуть, попробуй.

– Ладно, спросим у таксиста. «Вог» мне не очень нравится – там будто описывают жизнь на Марсе. А что ты там говорил о Пятой авеню?

– Я? Что это такое? Тебе послышалось, наверное. Помню, предлагал купить сувениры на вокзале и прокатиться на речном трамвайчике по Гудзону. На крайний случай, съездить на Кони-Айленд, на карусели. А ты сначала начитаешься этих ужасных журналов, потом начинаешь про какую-то авеню фантазировать. Может, я про работу рассказывал?

– Мистер Морган, в Альбукерке нет такой улицы, – голосом строгой учительницы произнесла Долорес. – И я хорошо помню обещание купить новую сумочку.

Не выдержав, она засмеялась.

– На самом деле я хотела с тобой серьёзно поговорить.

– Мне уже страшно. Обычно после такого вступления начинают раздел имущества.

– Дурак ты. Я тебе сто раз говорила: от меня так просто не отделаешься.

– Ладно, давай свой серьёзный разговор. Сбежать всё равно не получится, пока поезд не остановится.

– Слушай, мне уже тридцать семь.

– Спасибо, что напомнила. Кто-то выпил слишком много шампанского на свой день рождения и чуть не упал.

– Я тогда просто споткнулась! Послушай меня до конца!

– Я весь внимание.

– Только, пожалуйста, не превращай всё в шутку. Я хочу, чтобы у нас был ребёнок.

* * *

Пауза немного затянулась. Да уж, тут не ответишь что-нибудь типа «Мы же работаем над этим». Долорес продолжала смотреть мне в глаза. Я вздохнул.

– Да.

– Ты согласен?

– И снова «да». Но хочу тебя предупредить: у меня нет никакого опыта. Вообще. Ноль. Вдруг я буду хреновым отцом? Правда, я этого боюсь.

– Мы справимся. Слушай, я узнавала… – быстро заговорила она, будто переживала, что я передумаю, а эта фраза не даст этого сделать.

– Подожди. Я не против. Но все обсуждения и детали – после Нью-Йорка. Считай это моей блажью. Просто мне кажется, что решения можно будет принимать только после поездки. Мы вернёмся домой, сядем, и ты мне расскажешь, что успела выяснить. Хорошо?

– Да.

Понятно, что Долорес не совсем довольна. Ей-то как раз хотелось начать обсуждать детали. Мол, если разрешение есть, то надо срочно запускать дело. Ничего, потерпит.

И правда, до самого Чикаго даже намёков не было. Мы спали, читали, ели и играли в шашки, которые нам принёс проводник. Общий счёт матча: пятьдесят шесть – три. Все мои три победы я добыл в тяжёлой и бескомпромиссной борьбе. И нет, я не поддавался. Просто иногда день не так складывается. Или ретроградный Меркурий мешает.

В Чикаго мы приехали на вокзал Дирборн, и нас сразу подхватили, не давая расслабиться. Отпустили только в зале ожидания для пассажиров первого класса. Создавалось впечатление, что кусочек нашего купе перенесли сюда. Короче, роскошь продолжала окружать нас.

Мы посидели. Потом пошли в ресторан и заказали кофе с пирожными. Но всё равно оставалось ещё почти три с половиной часа до поезда.

– Пойдём, прогуляемся, – предложила Долорес. – Приехали и сидим на вокзале. Ты же здесь бывал?

– Считай, что нет. У нас пересадка ночью была, Майкл приболел, в тот раз только вокзал видел.

– Чего ждём тогда?

Стоило нам выйти, и в лицо с востока дохнуло водой. И не каким-то прудом с тиной и кувшинками, а огромным количеством, как на море. Только здесь запах чуть другой, без йода, наверное.

– Извините, а где озеро? – спросила Долорес у какого-то железнодорожника, проходившего мимо.

– Там, – махнул работяга рукой туда, откуда дул ветер.

– Далеко?

– А? – он остановился, потом понял, что у него спрашивают. – Нет, рядом совсем. Через парк пройдёте, увидите.

Озеро мы заметили внезапно: шли по парковой дорожке, и вдруг между кустами высокой живой изгороди мелькнула сероватая поверхность с мелкими барашками волн.

Сначала шляпку снесло у Долорес. Мы бросились за ней, я побежал вперёд. До добычи оставалось два шага. И тут ветер ударил снова. Теперь мы бежали за моей шляпой.

Нагулялись от души. Будет что вспомнить.

* * *

До Нью-Йорка от Чикаго – тридцать часов с лишним. Даже в первом классе третьи сутки в поезде могут показаться утомительными. Что чувствуют люди, которые едут в сидячих вагонах, представлять не хочу. Надо узнать, куда летают пассажирские рейсы в нашем направлении. Может, обратную дорогу удастся сократить?

Хотя для начала стоит дожить до того момента, когда отправимся назад. А пока нас вынесло на грязноватый перрон Пенсильванского вокзала. Железная дорога свои обязательства перед нами выполнила.

Я подозвал носильщика и показал на чемоданы:

– К стоянке такси.

Очередь двигалась быстро. Минут через пять наш багаж скрылся в глубине синего «плимута». Водитель, чернявый итальянец, спросил:

– Куда едем?

– Нам бы гостиницу на Манхэттене, хорошую, но не роскошную. Лучше надёжную, чем с позолотой.

– Ну, если без кинозвёзд, тогда «Рузвельт», – кивнул сам себе водитель. – Тут совсем рядом, десять минут – и на месте.

Я вспомнил петли с разворотами у пирса, с которого мы высадились в сорок первом году, но тут всё оказалось по-другому: такси выехало на Мэдисон и помчалось прямо. Долорес пялилась из окна на возникающие красоты. Поначалу вокруг были склады, грязноватые фасады и обычная городская суета. Но чем дальше на север, тем шикарнее выглядели особняки и гостиницы. Если долго не выезжал из размазанного по земле тонким слоем Альбукерке, голова может немного закружиться от размаха.

Таксист поехал направо с Мэдисон на Сорок Пятую и почти сразу лихо развернулся, останавливаясь у огромных дверей, над которыми висела вывеска «Рузвельт-отель». Отлично. Свой доллар чаевых водила заработал честно.

Наши чемоданы тут же извлекли из багажника и потащили внутрь – пока клиент не передумал. Когда-то я считал, что гостиница «Инк48» возле девяностого пирса – хорошее жильё. Беру свои слова обратно. По сравнению с «Рузвельтом» это бомжатский клоповник. Угадал таксёр, мне уже в лобби стало понятно, что приехали по адресу. И я пошёл заполнять карточки.

Портье, у которого, несмотря на довольно молодой вид, из растительности на голове были одни брови, поднялся из-за стойки и отвесил лёгкий поклон. Не сомнительное движение корпусом, а чётко, с фиксацией в нижней точке.

– Приветствую вас в «Рузвельте». Благодарю вас, сэр, за выбор нашего отеля. Какой номер желаете? Могу предложить…

– Хороший, чтобы кровать не скрипела, по углам плесени не было, и не жарко.

– Такое можно сказать о любом номере в нашем отеле.

– Тогда чтобы не очень шумно.

Я подвинул по стойке заготовленную пятёрку, и портье начал листать свой талмуд гораздо быстрее.

– Вы к нам надолго?

– Неделю. Или дольше. Как дела пойдут.

– Вот, пожалуйста, номер девять ноль три. Надеюсь, вам понравится у нас.

– Хорошо. В номере есть телефонный справочник?

– Принесём, – кивнул он.

Я повернулся к Долорес, ожидающей в кресле. Кто-то уже успел принести ей приветственный напиток.

– Всё, пойдём, посмотрим наш номер.

* * *

Жить в «Рузвельте» – одно удовольствие. Твои личные проблемы они тут не решают, но существование делают очень комфортным. Хороший номер нам дали, никаких претензий. Горничная вещи распаковала, всё показала: кнопку вызова, телефон, кондиционер.

Здесь даже радио присутствовало. Приёмник выглядел богато, как произведение искусства. Долорес тут же включила его, не осмотрев даже ванную. Конечно, три дня без выпуска новостей. Не все могут пережить такое. Много чего в мире прошло мимо.

Телефонный справочник притащили буквально через минуту. Но я дождался, когда все посторонние покинут номер, и только после этого начал искать нужного человека. Нотариус С. Мински никуда не делся. Адрес тот же. Я глянул на часы, висящие на стене. Три с четвертью пополудни. Должен быть на месте. Я набрал номер и начал считать гудки. Трубку сняли на пятом.

– Офис нотариуса Соломона Мински.

– Здравствуйте. У меня к вам дело. Может, помните, в сорок первом году, Нотч и Морган… по поводу траста…

– Конечно, помню. Когда мне вас ждать?

– Завтра с утра можем встретиться?

– Конечно. В десять вас устроит?

– Да.

– Тогда жду вас со всеми документами. До встречи.

Я положил трубку и повернулся к Долорес.

– Так, быстро собирайся. Едем смотреть город. А то тебе волю дай, и все воспоминания о поездке в Нью-Йорк уместятся в одну фразу, что радиостанций здесь много.

– Дай мне полчаса, и я буду готова. Что тебе сказали по телефону?

– Встречаемся утром.

Пришлось подождать чуть дольше, но я претензий не предъявлял. До стадии, когда выбор оттенка губной помады занимает три часа, Долорес очень далеко.

Вопрос с экскурсоводом решился просто: о желании посмотреть город я сообщил портье. Тот передал его швейцару, который вызвал водилу из кучки прикормленных такси, стоящих неподалёку от входа.

Подъехал желтый «Чекер» с закреплённым на капоте медальоном с номером. Признак, что нас повезёт не самозванец. Из машины выскочил худой как щепка, коротышка, не выше ста шестидесяти. Его можно было бы принять за подростка, но рыжие с проседью усы выдавали более почтенный возраст.

– Мэм, сэр, прошу, садитесь, – открыл он перед нами заднюю дверь. – Куда поедем?

– Сможешь показать нам Манхэттен?

– Вам повезло! Лучше чичероне, чем я, не найдёте! Вы увидите настоящий город, не тот шлак, что вам покажут из окна экскурсионного автобуса! Меня зовут Эжен, поехали!

По Мэдисон он довёз нас до Сорок Второй и дальше двинулся по ней.

– Для затравки: Центральный вокзал. Если вы вдруг не видели. Совсем рядом с вашим отелем. Но это никакое не сердце Манхэттена. Вокзалов много, а то, что вы сейчас увидите – одно на весь свет.

Еще пара поворотов, а дальше он поехал прямо, лавируя в потоке. На пару минут таксист о нас забыл, закурив какую-то ядрёную сигарету и ругаясь на мешающих ехать водителей.

– Вот, пожалуйста! – показал Эжен, припарковавшись у обочины. Произнёс он это с такой гордостью, будто являлся владельцем всего, что находилось перед ним. – Таймс-сквер! Погуляйте пока, осмотритесь. Увидеть это впервые – впечатление на всю жизнь.