Текст книги "Анатомия архитектуры. Семь книг о логике, форме и смысле"

Автор книги: Сергей Кавтарадзе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 30 страниц)

Деконструктивизм

Думается, скоро и в нашей стране появятся странные кривые сооружения, построенные на первый взгляд пьяными строителями. Мода на новый стиль – деконструктивизм – должна дойти и до нас. Здания, создатели которых следуют данному направлению, выглядят так, будто архитектор сделал обычный проект, но потом пошел в комнату смеха и зарисовал то, что отразилось в кривом зеркале.

Это не простое оригинальничанье, такой архитектуре соответствует одноименная философская теория. Ее создатель, знаменитый французский мыслитель Жак Деррида (1930–2004), не стал разрабатывать собственную модель устройства мира, зато продолжил старую традицию французских любомудров все подвергать радикальному сомнению. Пер вым, как мы помним, к выводу, что мы практически ни в чем не можем быть уверены и всякое знание зиждется на весьма зыбких основаниях, пришел Рене Декарт. Он, правда, нашел, как ему показалось, надежную точку опоры для дальнейших умственных построений: «Cogito, ergo sum» («Мыслю, следовательно, существую»). Такое утверждение действительно непросто опровергнуть. Однако нет таких интеллектуальных твердынь, которые не смогли бы разрушить современные философы. Формула Декарта как будто помещает наш разум в капсулу, во что-то, похожее на подводную лодку. Ни иллюминаторов, ни люков в ней нет, судить о том, что происходит снаружи, мы можем только по каким-то условным сигналам. Современная философская наука полагает, что такими сигналами для нашего мозга могут быть лишь речевые сообщения, ничего другого он не воспримет. Словесные сигналы, впрочем, мозг тоже не слишком хорошо понимает, так как никогда вне упомянутой лодки не был. Однако справиться с этой проблемой ему помогает принцип различения. Скажем, значение одного слова «верх» не слишком ясно, но в паре «верх – низ» оно более или менее очевидно. В этом случае понятно, о чем идет речь, как и в сочетаниях «внутри – снаружи», «право – лево», «звук – молчание» и так далее. По крайней мере, мозги европейцев тысячелетиями приучались мыслить такими бинарными оппозициями, как «наличие – отсутствие», «истинное – ложное», «хорошее – плохое».

Рис. 7.4.42. «Танцующий дом». Архитекторы Фрэнк Оуэн Гэри, Владо Милунич. 1994–1996 гг. Прага, Чешская Республика[371]371
  Фотография: Dino Quinzani
  Источник: https://www.flickr.com/photos/squinza/2784808924/ (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2008 Dino Quinzani / flickr / CC BY 2.0/ Desaturated from original
  Строительство необычного здания с «пьяными» формами на набережной Влтавы в Праге курировал лично Вацлав Гавел. Очевидно, деконструктивизм не подходит авторитарным государствам, но хорошо ассоциируется с либеральной идеологией.


[Закрыть]

Нужно также добавить, что, с точки зрения современных интеллектуалов, «депеши» поступают в лодку в письменном виде, поскольку именно письмо первично (неважно, записано оно на самом деле или нет), оно сохраняет законы языка, в то время как устная спонтанная речь – лишь частный случай этого письма с нестабильными основаниями.

Теперь представим, что на каком-то дисплее в радиорубке нашего судна появляются буквы «р», «ы», «б» и «а». Исходя из контекста (а мы считаем, что находимся в подводной лодке) можно предположить, что речь идет о хладнокровном позвоночном, скорее всего, с чешуей и плавниками. Следующее слово – «акула» – лишь подтвердит наше предположение. Но тут откуда-то вылезает деконструктивист (видимо, на нашем судне все же есть тайные шлюзы) и напоминает нам, что «рыба» – это также сленговое название сырого, наспех написанного и неотредактированного документа. А слово «акула» в этом случае скорее означает матерого журналиста, то есть «акулу пера». И далеко не факт, что за бортом у нас вода, но совершенно точно, что нас окружает море текстов – часть великого океана смыслов. А также то, что и данная интерпретация может быть верной, но может и не быть. Возможно, вам просто сообщили, что где-то закончилась партия домино, а акула вообще ни при чем.

Но вредный деконструктивист на этом вовсе не остановится. И это главное. Он обязательно обратит внимание на то, что, представляя себя сидящим в лодке и принимающим депеши, вы почему-то именно собственному сознанию отводите место в центре Вселенной, в той точке, куда стекаются сообщения. И сообщит, что на самом деле вы просто один из текстов в спутанном течении множества фраз, неведомо кем записанных или произнесенных, что центра вовсе нет и что вообще отнюдь не факт, что вы существуете на самом деле. По крайней мере, научных доказательств этому нет.

Рис. 7.4.43. Музей Соломона Гуггенхайма. Архитектор Фрэнк Гэри. 1991–1997 гг. Бильбао, Испания[372]372
  Фотография: Matthias Ripp
  Источник: https://www.flickr.com/photos/56218409@N03/8300765696 (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2010 Matthias Ripp / flickr / CC BY 2.0 / Desaturated from original


[Закрыть]

Конечно, было бы слишком наивно искать прямые соответствия между искаженными формами деконструктивистской архитектуры и философскими построениями Жака Деррида и его последователей, тем более что тексты французских интеллектуалов написаны нарочито сложным языком, темноте и неочевидности смысла которого позавидует любой оракул. Тем не менее связь есть. Возможно, мы стоим у начала нового витка стилевого развития. Вновь, как в конце XIX столетия, архитекторы почувствовали, что их нынешняя роль декораторов и стилизаторов, пусть они и смотрят на это с юмором, слишком скромна и не соответствует истинному назначению профессии. Как и философам, им не на что опереться: авторитеты опровергнуты, незыблемые истины посрамлены. Но хорошо уже то, что и те, и другие начали это понимать. Один бастион у нас все-таки остался – уважение к истине. Пусть и мыслители, и зодчие дружно доказывают, что правда нам неизвестна. Это говорит о том, что за всеобщим скепсисом нет цинизма, что правду хотелось бы знать. Разумеется, здесь нет речи ни об отношениях с Творцом, ни даже о связи с трансцендентным. Но все-таки скепсис – тоже род духовных поисков, а значит, неизбежен следующий шаг, новый великий проект, когда опять придут поколения отважных, верящих в собственную правоту и в свою способность сделать мир лучше.

Транссупрематизм

На самом деле названия, вынесенного в заглавие этого раздела, в перечне известных стилей нет. Но если понадобится дать имя тому, что рождается сейчас, в начале XXI века, возможно, это слово подойдет. Вероятно, Деррида был прав не во всем, иначе ему незачем было бы писать свои тексты, а нам не стоило их обсуждать. Однако кое-что в его видении мира не подлежит сомнению: данная нам реальность парадоксальным образом гораздо однороднее, чем человечество привыкло думать, но вместе с тем значительно сложнее устроена. Мы как будто вновь обращаемся к Единому Платона, но сконструированному куда сложнее, чем просто сфера, вращающаяся вокруг своей оси. Сегодня, когда появился целый корпус наук о сложных системах и пришло осознание того, что все наши представления о бинарных различиях, типа «порядок и хаос», «добро и зло», «искусственное и природное», очень условны, мы начинаем понимать, что жизнь скорее напоминает ленту Мёбиуса – кольцо, у которого нет внутренней и внешней стороны.

Новые науки (sciences of complexity – науки о сложных системах), включающие фрактальную геометрию, нелинейную динамику, неокосмологию, теорию самоорганизации и др., принесли с собой изменение мировоззренческой перспективы. От механистического взгляда на Вселенную мы движемся к пониманию того, что на всех уровнях – от атома до галактики – Вселенная находится в процессе самоорганизации.

Ч. Дженкс. Новая парадигма в архитектуре / пер. с англ. А. Ложкина, С. Ситара. См.: http://www.a3d.ru/architecture/stat/155 (последнее обращение 17 сентября 2014).

Через 26 веков после возникновения и через 6 веков после всплеск а того невероятного интереса, который проявила к этим взглядам эпоха Возрождения, ученые возвращаются к точке зрения Пифагора: мир гармоничен и им правят математические формулы. Однако если античный математик, как и все его современники, полагал, что совершенный мир противопоставлен хаосу – пространству абсолютного беспорядка, то ученые наших дней нашли, что и в хаосе есть дисциплина и подчиненность универсальным законам. На эту тему есть множество современных концепций, две из которых уже пригодились архитекторам.

Во-первых, это теория фракталов – геометрических объектов с принципом самоподобия. Термин, как и саму теорию, придумал в середине 1970-х гг. математик Бенуа Мандельброт (1924–2010). Дар популяризатора, способного понятно объяснять сложные вещи, сделал книгу этого автора «Фрактальная геометрия природы» (см.: Mandelbrot B. B. The Fractal Geometry of Nature. New York: Times Books, 1982) бестселлером, заставившим специалистов самых разных областей по-новому посмотреть на окружающую действительность. Кажущиеся нам прямыми или плавно изогнутыми линии, которыми так удобно оперировать с помощью евклидовой геометрии, остаются такими только в тетрадках. В жизни же, возьмем ли мы береговую кромку или туго натянутую нить, при приближении к ним (или «вооружении») глаза их контуры, издалека представлявшиеся сглаженными, окажутся изломанными и изрезанными самым беспорядочным образом. Именно этот феномен и взялся исследовать математик. Постепенно во вновь открывшемся ему хаотичном мире стало обнаруживаться нечто вполне упорядоченное – объекты, составленные из подобных фигур той же формы, но меньшего размера, которые, в свою очередь, также состоят из тех же форм, но еще меньших, и так, если нужно, до бесконечности, как в сторону уменьшения, так и увеличения масштаба. Самые знаменитые примеры – треугольники и квадраты (ковры) Серпинского, губка Менгера, снежинки, вихри, листья папоротников, морозные узоры на стекле, ветвистые деревья, кровеносные сосуды и речные системы. Такие объекты Мандельброт назвал фракталами (от лат. fractus – дробленый, сломанный, разбитый). Задним числом фракталы стали видеть везде и во всем, в том числе в природных формах и в архитектуре. Например, готический фасад – очень убедительный фрактал, так как он собран из тех же стрельчатых форм, что и его общий абрис. (Бедная готика! Почему-то за доказательствами любой архитектурной теории в первую очередь обращаются именно к ней; впрочем, Мандельброт использовал в качестве примера и фасад Оперы Гарнье в стиле боз-ар.) И раз уж зодчие прошлого подсознательно создавали именно фракталы, то и современные архитекторы с удовольствием стали применять эти принципы в своих проектах.

Рис. 7.4.44. Ирина Печкарёва. Фрактал Вязаные кружева. Компьютерная графика. 2013 г.[373]373
  Компьютерный рисунок: Ирина Печкарёва
  Источник: https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Julia001-3.png (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2013 Ирина Печкарёва / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0


[Закрыть]

Рис. 7.4.45. Культурно-деловой центр «Хрустальный остров» в Нагатинской пойме. Макет. Архитектор Норман Фостер. 2008 г. Москва, Россия[374]374
  Фотография: Агентство архитектурных новостей (agency.archi.ru)
  Источник: http://agency.archi.ru/images_linked.html?rt=news&id=4799&img_id=17734 (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © Агентство архитектурных новостей (agency.archi.ru)
  Фрактал, готовый к экспансии на территорию Москвы, не был осуществлен. Один из самых влиятельных современных архитекторов Норман Фостер сделал для России несколько масштабных проектов, но так и не смог ни один из них реализовать.


[Закрыть]

Еще большее воздействие на современную архитектуру оказывает родственная теория, часть случаев в которой также могут рассматриваться с точки зрения фрактальной геометрии. Речь идет о нелинейных динамических системах, чье поведение на первый взгляд кажется случайным, однако на самом деле следует в границах, описываемых строгим языком математических формул. Это могут быть атмосферные явления, влияющие на формирование погоды, всевозможные турбулентности в воде или в воздухе, аритмии, в том числе и сердечные, изменения численности биологических популяций, беспорядочные на первый взгляд действия человеческих сообществ и все что угодно еще.

Рис. 7.4.46. Губка Менгера после шести итераций. Виртуально-пространственная модель. 2009 г.[375]375
  Фотография: Niabot
  Источник: http://commons.wikimedia.org/wiki/File: Menger-Schwamm-6-iterations.jpg (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2009 Niabot / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0
  Итерация в математике – результат повторного применения какой-либо математической операции.


[Закрыть]

Рис. 7.4.47. Здание Fuji Television Network, Inc. Архитектор Кендзо Танге. 1996 г. Токио, Япония[376]376
  Фотография: Кирилл Зимогляд
  Настоящей губкой Менгера структуру здания японской телекомпании Fuji Television Network, Inc. назвать нельзя, но ассоциации напрашиваются.


[Закрыть]

Важным шагом вперед стала появившаяся возможность визуализации сложных теоретических процессов. Сегодня нет нужды самому чертить на ватмане линии фасадов и планов: компьютеры великолепно рисуют многомерные графики, в секунды просчитывая неисчислимое множество уравнений. (В связи с этим Патрик Шумахер, партнер одного из ведущих современных архитекторов Захи Хадид, предложил даже новое название для стиля построек, спроектированных с применением подобных технологий, – «параметризм» (от «параметрическое проектирование»). Впрочем, этот термин вряд ли приживется, ведь тогда готику, например, нужно будет называть триангуляционным стилем, поскольку именно методом триангуляции расчерчивались планы средневековых соборов.)

Наиболее подходящими оказались эффектные рисунки с бесконечным числом так называемых странных аттракторов. Вообще, на взгляд неискушенного человека, не странных аттракторов не бывает (слишком загадочное дело), однако математикам важно отличать эти последние от их простых собратьев. Примитивно говоря, аттракторы демонстрируют конечные состояния, к которым – при тех или иных условиях – стремятся самоорганизующиеся динамические системы. Простые – предсказуемы, странные – непредсказуемы, зато дают самые эффектные результаты, образуя красивые пространственные фигуры, похожие то ли на многозальные пещеры, то ли на облака межгалактических газов, то ли на внутренности каких-то биологических организмов, увиденные в мощный микроскоп. Эти-то графики и привели к появлению зданий совершенно немыслимых ранее форм.

Рис. 7.4.48. Николя Деспре. Странный аттрактор. Графическая визуализация. 2007 г.[377]377
  Свой пример визуализации странного аттрактора его автор назвал «Poisson Saturne» («Пуассонов Сатурн» или «Сатурн Пуассона»).
  Фотография: Nicolas Desprez
  Источник: http://commons.wikimedia.org/wiki/File: Atractor_Poisson_Saturne.jpg (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2007 Nicolas Desprez / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0


[Закрыть]

АТТРАКТОР (от лат. attrahere – притягивать. – С. К.) означает некоторую совокупность условий, при которых выбор путей движения или эволюции разных систем происходит по сходящимся траекториям и, в конечном счете, как бы притягивается к одной точке… Различают несколько разновидностей аттрактора, среди которых можно выделить так называемый «странный аттрактор». При состояниях системы, характеризуемых странным аттрактором, становится невозможным определить положение частиц (их поведение) в каждый данный момент, хотя мы и уверены, что они находятся в зоне аттрактора. Фазовый портрет странного аттрактора – это не точка и не предельный цикл, как это имело место для устойчивых, равновесных систем, а некоторая область, по которой происходят случайные блуждания. С помощью алгоритмов странного аттрактора наука выходит на описание изменений в климате, погодных процессов, движения некоторых небесных тел, поведения многих элементарных частиц, явлений тепловой конвекции и т. д.

Г. А. Котельников. Теоретическая и прикладная синергетика. Белгород: Изд-во БелГТАСМ; Крестьянское дело, 2000. С. 146–147.

Такие сооружения рождаются не только в эскизах проектировщиков. После выработки общей идеи в вычислительную машину закладывают исходные данные, и она выдает те или иные формы, обводы которых идеально просчитаны математически. По существу, это графики тех самых странных аттракторов. Остается выбрать наиболее подходящие, перевести в чертежи и передать строителям. Получившиеся здания не вполне похожи на привычную нам архитектуру. Они очень красивы, но скорее природной красотой, как цветы или горные пейзажи, грациозные животные или коралловые рифы. К ним трудно применить знаменитую формулу про человека, который «мера всех вещей». Сомасштабной мерой по отношению к ним должен выступать какой-нибудь высокий холм. Эти постройки (как правило, немаленькие – общественные и деловые центры, офисы и стадионы) стремятся включиться в ландшафт, стать его органической частью, а потом его подчинить. Спокойнее поэтому, когда они строятся в чужих культурных пространствах, на далеких континентах или в пустынной местности. В городах с исторической застройкой такие проекты весьма опасны.

Эстетику этих необычных зданий многое роднит с философией Деррида. Внутренние пространства плавно переходят во внешние и, учитывая огромные размеры композиций, внешними, по существу, и являются. Гладким стенам чужда идея различения собственно объема и внешнего декора, и не только в силу верности заветам модернизма. Принцип построения фрактала не допускает и мысли, что именно с изменением масштаба некая форма перестает быть просто украшением и становится частью монументальной композиции. Природное здесь сливается с рукотворным – и в силу размеров, и потому, что обтекаемые формы родственны биологическим по природе (именно к ним пытаются применить термин «органи-тек»). В этом причина того, что архитекторы, работающие в данном направлении, стараются избегать разговоров о защите окружающей среды. Их здания и так экологичны, насколько возможно, но авторы не хотят делать из этого манифест. Кстати, такие зодчие, как правило, аполитичны, поскольку считают, что в современном мире все спуталось и коммунисты ведут себя как капиталисты, а капиталисты строят социализм.

Однако почему все-таки «супрематизм», пусть и с приставкой «транс…», означающей преодоление или следующий этап? Вспомним, из чего исходили и к чему стремились Казимир Малевич и его последователи. Мир представлялся им единым и почти совершенным, таким же, как когда-то Платону. А избавиться от «почти» и прийти к абсолюту он должен был в том числе и стараниями художников с архитекторами. Примеры этого и отражают их знаменитые абстрактные композиции.

Рис. 7.4.49. Многофункциональный комплекс Galaxy SOHO. Архитектор Заха Хадид. 2009–2012 гг. Пекин, КНР[378]378
  Фотография: Bjarke Liboriussen
  Источник: https://www.flickr.com/photos/75816597@N07/8306166433 (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2012 Bjarke Liboriussen / flickr / CC BY 2.0 / Desaturated from original
  Очертания зданий недавно построенного торгового комплекса Galaxy SOHO в Пекине напоминают изолинии рельефа на топографических к артах. Архитектура стремится стать похожей на элементы ландшафта, проникнуть под поверхность планеты и модернизировать ее изнутри.


[Закрыть]

Нечто общее с такой философской позицией можно найти и в рас сматриваемых нами проектах. Их сложные формы – это фракталы, а значит, они, прежде всего, свидетельствуют о единстве мира, точнее, о том, что, в каком бы масштабе мы на мир ни смотрели, от субмолекулярного до межгалактического, он оказывается выстроенным и действующим по одним и тем же законам. В нем нет непроницаемых границ и даже незыблемых пар противоположных друг другу понятий. А странные аттракторы – это примеры того, как даже самые хаотические процессы могут в пределе стремиться к гармонии, не к мертвой стабильности остановленной жизни, но к динамическому равновесию сложных и работающих саморегулирующихся систем.

С супрематизмом, равно как и с родственным ему творчеством группы «Стиль», новую архитектуру роднит еще одна черта. Эти проекты не являются просто замкнутыми в себе художественными композициями, но в любой момент готовы к экспансии. Уже при реализации они кардинально меняют ландшафт, однако их вектор развития в потенциале направлен на большее. Каскадами фракталов или сетью плавных кривых они готовы приводить к гармонии системы любых масштабов – городба, континенты, планеты и галактики. Возможно, вновь, как в эпоху Возрождения или во времена авангардизма, архитектура подходит к особой фазе своего развития, когда зодчий перестает быть простым оформителем, но чувствует себя соавтором Творца, способным участвовать в процессах вселенского масштаба. Правда, о Творце сегодня говорят только в храмах, математические выкладки ученых получаются стройными и без него. Зато есть законы природы, и современные архитекторы так же стремятся достойно встроиться в определяемую этими законами картину мира, как их ренессансные коллеги когда-то стремились не навредить божественной гармонии. Ведь компьютеры, которые теперь так широко используются, ничего не проектируют сами; они лишь помогают вычислить должные линии, уже заложенные математическими, а значит – универсальными, господствующими над Вселенной формулами.

В 1915 г. Казимир Малевич представил свои абстрактные произведения на выставке «0, 10» в Петрограде (сейчас Санкт-Петербург). Это было революционное выступление, выковавшее абсолютно новые формы экспериментального поиска и экспрессивности.

Я начала интересоваться этими работами в 1970-е гг., во время учебы в Школе Архитектурной ассоциации в Лондоне. Думаю, что в те годы красноречивая экономическая ситуация на Западе способствовала появлению у нас тех же амбиций, что и у русских художников начала XX века: мы стремились применить радикально новые идеи для оздоровления общества.

Заха Хадид о влиянии на нее К. Малевича.

См.: https://www.royalacademy.org.uk/article/258 (последнее обращение 18 сентября 2014) (перевод мой. – С. К.).

Рис. 7.4.50. Летний павильон галереи «Серпентайн». Архитектор Тоёо Ито. 2002 г. Лондон, Великобритания[379]379
  Фотография: nclave
  Источник: https://www.flickr.com/photos/nclave/525220349 (последнее обращение 20 апреля 2015).
  © 2007 nclave / flickr / CC BY 2.0 / Desaturated from original
  В 1979 г. была учреждена Притцкеровская премия – аналог Нобелевской, но для архитекторов. Тоёо Ито – лауреат 2013 г. Его творческая манера – дробление стены на «осколки», проемы между которыми членят и преображают картину мира. Хотя этот японский архитектор строит в основном небольшие здания, метод, им избранный, может потенциально распространяться на всё большие и большие пространства, примерно так, как это подразумевалось в работах группы «Стиль».


[Закрыть]

Похоже, река истории готова войти в очередной крутой поворот. Если это так, у нас есть шанс стать свидетелями рождения нового «большого стиля». В конце концов, недаром же мы живем на рубеже тысячелетий?!

Всё не так: вместо послесловия

Нет сомнений в том, что любой знаток найдет в этой книге определенные неточности. Вот некоторые из них.

Храмы Древней Греции не были безупречно белыми, как это представлялось романтически настроенным классицистам. Не доверяя лишь скульптурной выразительности, греки весело раскрашивали свои постройки. Тимпаны («задники» фронтонов) и триглифы были ярко-синими, фоны метоп – красными. Одеяния скульптур, акротерии и части капителей щедро покрывались позолотой.

А знаменитый купол Пантеона вообще устроен иначе, чем обычные арочные конструкции. В нем нет клиновидных камней, да и вообще никаких камней или кирпичей, из которых обычно выкладывают арку или свод, в венчающей части нет. Древняя конструкция целиком отлита из бетона, подобно современным зданиям. Не хватает только металлической арматуры, поскольку римляне предпочитали использовать железо и бронзу в производстве мечей и копий, а устойчивость строительных конструкций им обеспечивали… вулканы. Везувий и его собратья не только погребали города, но и в изобилии снабжали строителей пуццоланом – вулканическим туфом, добавляемым в известковые растворы для придания бетонным смесям поразительной прочности и стойкости к воде. Именно из такого раствора по деревянным опалубкам был отлит купол Пантеона. Впрочем, даже буквальная монолитность не отменяет фактора бокового распора, что прекрасно понимали древние строители. Если посмотреть на это здание сверху, можно легко заметить стягивающие кольца, не позволяющие конструкции «расползтись».

Разумеется, гончары, создававшие керамику трипольской культуры, занимались не только тем, что иллюстрировали теорию академика Бориса Александровича Рыбакова. Тематика их росписей была гораздо разнообразней. Вообще, наследие этого историка в последнее время подвергается серьезной критике. Тем не менее у нас нет причин сомневаться в правоте его утверждений о том, что и в древней керамике, и на фасадах русских крестьянских жилищ отражено то представление о картине мира, в котором существует «небесная твердь» и разверзаются «небесные хляби».

Многое из того, что рассказано в книге о Храме, истинно только в пространстве Священной истории. Никому не известно, действительно ли земля Мориа, куда повел сына покорный Божьей воле Авраам, и скала Мориа, часть горы Сион, – одна и та же точка на планете. С Иерусалимом вообще много сложностей. Например, даже если толерантные мусульмане из далекого будущего согласятся разделить Святую гору с иудеям и, эти последние вряд ли смогут вернуться туда без проблем. Дело в том, что никто точно не знает, где находилась Святая святых Храма Соломона. Взойдя на Святую гору, благочестивый иудей рискует нечаянно ступить в незримый давир, куда, как мы помним, вход был разрешен лишь первосвященнику и только в Йом-Киппур.

Возможно, Юстиниан не произносил знаменитую фразу: «Соломон, я превзошел тебя!» Так думают историки Джон У. Бейкер (см.: Baker John W. Justinian and the Later Roman Empire. Madison, WI: The University of Wisconsin Press, 1966) и ссылающийся на него Лиланд Рот (см.: Roth Leland M. Understanding Architecture: Its Elements, History, and Meaning. Boulder, CO: Westview Press, 2007). Во всяком случае, письменные рассказы об этом событии известны только с XI века. Но история хороша сама по себе и верна по сути.

Что касается буддизма, то на самом деле употребление термина «Великая пустота» в соответствующем разделе данной книги не вполне корректно. Приверженцы этой религии различают как минимум 32 вида (точнее, стадии) пустотности, а интересующимся европейцам рассказывают об основных четырех: самскрита-шуньята – «пустотность обусловленного»; асамскрита-шуньята – «пустотность необусловленного»; маха-шуньята, что и есть буквально «Великая пустота»; и, наконец, шуньята-шуньята – «пустота пустоты».

Относительно вопроса о том, кто в действительности изобрел железобетон. У этого замечательного материала много «отцов». Попытки использовать в строительстве армированные смеси предпринимались на протяжении всего XIX века. Так, например, настоящее железобетонное здание было построено в Париже архитектором Франсуа Куанье в 1853–1855 гг. (и, между прочим, сохранилось до наших дней). Конечно, Жозеф Монье – лишь один из тех, кто внес вклад во внедрение этой технологии. И все же тот факт, что изобретателем в данном случае стал простой садовник, а не архитектор или инженер, сделал именно историю про кадки наиболее популярной и придал ей привкус красивой легенды.

Ну и, конечно, все становится очень зыбким, когда мы обращаемся к периодизации и к стилям. Как уже говорилось, деление на стили выдумано для того, чтобы об искусстве и архитектуре было удобно разговаривать. Сказал: «Готические реминисценции» – и всем сразу понятно, о чем идет речь, можно поискать глазами стрельчатую арку или пучковую колонну. Но исторический процесс обычно течет сам по себе, формы сменяют друг друга независимо от воли людей, и попытки искусственно создать новое направление в искусстве удаются лишь тогда, когда само искусство это позволяет. Условность деления на стили особенно хорошо заметна, когда речь заходит о хронологических и географических рамках. Скажем, в Англии прекрасные готические соборы строятся и в XV–XVI веках, когда в Италии уже властвует Ренессанс. Да и вообще образцы «чистого стиля», где признаки разных эпох не смешиваются в одном произведении, встречаются не так уж часто, особенно в провинциальной архитектуре, идет ли речь о провинции внутри страны или о «стране-провинции».

Кроме того, необходимо помнить, что данная книга написана с точки зрения искусствоведа. Практикующий архитектор рассказал бы обо всем иначе. За рамками нашего повествования осталось множество практических задач, ежедневно решаемых проектировщиками. Тут и рациональное зонирование в соответствии с различными функциями, и распределение пешеходных и транспортных потоков, и применение новейших материалов, и остроумные технологические решения в процессе строительства. Совсем по-другому выглядел бы рассказ о зодчестве в изложении урбаниста – специалиста по организации жизни в городах. Скорее всего, это было бы больше похоже на монолог медика: города – живые организмы и среди них все меньше здоровых. Москва, например, из-за обилия автомобилей явно находится в предынфарктном состоянии.

Наконец, настало время упомянуть о самом главном «не так». Все, о чем говорилось до сих пор (об ордере и арке, о массе и пространстве, об отражении внутренних и внешних мирозданий, о храмах земных и о Храме небесном), чрезвычайно важно. Но это совершенно не раскрывает главный секрет: как научиться получать от архитектуры «величайшее наслаждение»? Названия ордеров, формы деталей, символические значения – это что-то вроде рецептов в кулинарной книге. Их интересно читать, а по телевизору можно даже увидеть, как готовят изысканные блюда веселые ведущие. Но пока перед вами не поставят реальную тарелку, подлинного удовольствия не будет. Так же и с архитектурой. Нужно подойти к реальному зданию, чтобы почувствовать вкус. Впрочем, сравнение с едой немного принижает; скорее это похоже на дегустацию хорошего вина. Прежде всего, необходимая часть наслаждения – предвкушение. Благородный напиток не появится в вашем бокале внезапно. Скорее всего, вы будете знать, что рубиновая жидкость – это не гранатовый сок и не кока-кола. Потом вы оцените цвет и скорость, с какой маслянистые капли сползают по стеклу фужера. Наконец, вдохнете аромат, точный предсказатель вкусовых впечатлений. Так и с архитектурой. Возможно, вы живете рядом с выдающимся памятником или даже внутри него. Но для посещения любого другого требуется путешествие. Иногда это случайная встреча, но чаще люди специально отправляются в дорогу именно к этому зданию, предварительно узнав о нем в путеводителе или в книге по истории зодчества. Еще в пути вы представляете его объемы, как встретят вас окна, как впустит под сень сводов гостеприимный портал. Сама постройка может возникнуть внезапно, за очередным поворотом старинной улицы, или поманить издалека, от самого горизонта, вскидывая башни и шпили над высоким холмом. Так или иначе, но обретение неизбежно, и вот здание перед вами, оно во плоти. «Масса», о которой мы говорили в третьей книге, слишком деликатное выражение. Плоть – вот то, с чем вы имеете дело. Кирпич, камень, дерево, бетон, стекло… Плоть не совершенна и не вполне подчиняется дисциплине мыслительных конструкций. Но именно она принимает формы, она же – носитель смыслов. Плоть подразумевает жизнь. Именно поэтому так преступна идея новодела, то есть сноса ветхого здания и возведения нового в прежних формах, там, где возможна реставрация. Манекен не может заменить живого человека. Он вообще неживой, никогда живым не был, и за ним нет истории жизни.

Но вернемся к нашим удовольствиям. Пригубив вино, вы прежде всего ощущаете «тело напитка», ту самую «плоть». А потом, медленно перекатывая жидкость во рту, с наслаждением начинаете различать оттенки вкуса. Чем лучше подготовлен человек, тем больше приятных открытий сулит ему дегустация. Вот вкус ржаной хлебной корочки, а вот – лесных ягод, есть – в белом вине – и луговые травы, а в сухом хересе – тонкая горечь прокаленной испанским солнцем плесени. Так же и с архитектурой. Теперь, в восхищении от встречи с настоящим памятником, можно не спеша предаться смакованию деталей. Дорический ордер: как хорошо сохранился он вдали от исторической родины! Сандрик в форме морского гребешка – это привет из Венеции, первой поделившейся с Россией эффектным украшением. Зато как исказился фронтон в нарышкинском барокко, проделав свой путь от Парфенона и храмов Великой Греции через Северный Ренессанс и барокко Голландии, откуда в офортах был доставлен в имения родственников Петра I. Конечно, и в вине, и в архитектуре мы наслаждаемся не только богатством вкусовых оттенков, но и гармоничностью их сочетаний. Однако… Внимание! Чрезмерное употребление опасно! И не только в случае с алкоголем. Есть даже медицинский термин, обозначающий особого рода психическое расстройство, – «синдром Стендаля». Великий писатель первым, на основе собственного опыта посещения флорентийской церкви Санта-Кроче, рассказал о том, что иной раз испытывает сознание человека, столкнувшегося с энергией страсти великих мастеров. Тонко чувствующая, но не окрепшая душа может быть серьезно поражена обилием и силой художественных впечатлений. Учащенный пульс, сердцебиение, галлюцинации… Иногда помутнение рассудка и стремление разрушить произведение искусства… С туристами во Флоренции такое случается регулярно.

Еще одна важная тема, не вмещающаяся в официальную науку об истории искусства. Хорошее вино не хочется пить где попало. Пыльный пустырь, заброшенный завод или двор новостройки – не самый лучший выбор для этого. Нужна особая аура, обаяние места. Так и архитектура нуждается в подходящей среде, в красивой природе или в окружении из достойных зданий. Но этого мало. На земле есть особые области, всегда отличные от любых других, где чувствуется присутствие чего-то необычного, что неведомым образом, минуя строгое рацио, прямо трогает струны души. Как будто колдуют невидимые создания, одаривая человека способностью видеть мир иными глазами, когда вдруг спадают грубые робы повседневности и глазам открывается скрытая под ними волшебная суть творения. Такие незримые существа действительно есть, это духи места. Римляне называли их genius loci и даже строили им алтари. Как и полагается духовным силам, они невидимы, однако оставляют знаки своего присутствия, явные для посвященных. Особым образом отшелушившаяся краска на стене; куст, укрепившийся на каменной ограде и спускающий к земле лианоподобные ветви; необычайный изгиб тропинки в саду; влажный блеск мощеной мостовой; львиная маска на старых воротах… Все это сигналы для тех, кто способен их различить. Этому трудно учить, но легко научиться. Достаточно остановиться, перестать чувствовать себя должником длинного списка достопримечательностей и, тем более, списка покупок, а потом прислушаться к себе и к окружению – к шелесту листвы, шуму дождя, звону трамваев, пению птиц и говору аборигенов. Что-то откроется само, поначалу робко, недоверчиво. А потом genius loci осмелеют и затеют радостную игру – знаков станет все больше и архитектура приоткроется во множестве новых, неожиданных ракурсов, одаривая нежданными, но неизменно прекрасными впечатлениями. Места могут быть совершенно различны. Боскеты и перголы старой усадьбы приведут к уединенной беседке в центре старинного парка, и она доверительно поведает о романтических свиданиях и о строфах (пусть неуклюжих, но искренних), родившихся между тосканских колонн. Заброшенный фонтан у пересохшего источника напомнит о слезах неразделенной любви, а часовня, почти невидимая в зарослях плюща, – о неугасимом пламени искренней веры.