Текст книги "Последний выключает свет"

Автор книги: Сергей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Суд прошел буднично и обидно. Он готовил слово, мысленно репетировал речь и даже подумал, что его могли бы потом напечатать где-нибудь. Может, даже прочтет Лена. «Не прочтет, я ей сам подсуну при случае», – как-то раз сказал себе, признавая, что главной задачей ставил не оповестить мир о несправедливости, а опять понравиться ей. Впрочем, говорить не пришлось. Он тупо смотрел в экран монитора, где зачитали обвинение, свидетель в маске рассказал, как непотребно вел себя гражданин Баринов, и судья определила его на пятнадцать суток по самой знаменитой статье, лидера хит-парада уголовного кодекса, двадцать три тридцать четыре. Обескураженный Руслан вошел в камеру, развел руками и безразлично бросил коллегам:

– Что это было?

– Сколько? – обескураженный вид Руслана встревожил сокамерников.

– Пятнадцать.

– Так чего паришься. Нормально, – рассмеялся кто-то в дальнем углу. – А ты думал, извинятся и отпустят.

– Я не успел там даже подумать, – Руслан отошел от двери, и она тут же распахнулась.

– Баринов, с вещами.

В этот раз куда-то везли. Наверное, было страшно. Рядом сидели лица явно не политические. Они с интересом слушали его историю, посмеялись, кажется, даже посочувствовали. Впрочем, до политики здесь дела никому не было, а вот как выживать, как прятать и как пронести с собой в камеру много полезных вещей, ему рассказали. Выходило, что он единственный ничего не имел и, самое смешное, в этом кругу выглядел самым неподготовленным.

Новая камера, новые соседи, нормальные люди. Ничего страшного не случилось, к запаху не привык, но и не воротился. Вши, дым сигарет, еда. Не из печи, не ресторан, но с голоду не умрешь. Кто-то храпел, кто-то чесался, бомж Боря провонял так, что пришлось его насильно раздеть и помыть. Находиться рядом сил не оставалось. Порой было очень смешно, но чаще грустно. Политические в массе оказались ребята очень интересные, интеллектуалы. Двое постоянно упражнялись в английском, парочка играла в шахматы без доски, много интересных историй, рассказов о жизни, работе. Порой открывал действительно удивительные вещи и не уставал поражаться, как эти люди, успешные, умные, которые могли выбрать страну и зарабатывали действительно хорошие деньги, не побоялись выйти. Но особенно поразили слова врача, Корзуна Вениамина Николаевича, представительного, солидного, очень приятного и образованного мужчины лет пятидесяти:

– Боюсь, все может быть напрасно. Мы вышли, мы высказали свою точку зрения, мы возмутились пренебрежением и хамством. Мы хотели лишь справедливости, и как нормальные, здравомыслящие люди верили в то, что нужны этой стране. Нам показали наше место и показали, что дубинки стоят дороже наших знаний, и что врач, отслуживший столько лет, достоин меньшего доверия, чем странный человек без имени, спрятавший лицо под маской. Интеллигенцию давно сравняли с землей, а сейчас, когда мы вдруг взяли слово, нас просто…, – он не нашел нужных слов и продолжил, через короткую паузу, в полной тишине. – Нас нет. Мы не нужны. Мы не силах бороться с организованной группой. Пусть они и низкого интеллекта, пусть не знают историю и не имеют знаний, пусть они ничему не учились и верят в то, что приказы им отдают боги, но они сильнее. И не важно сейчас, кто победит. Страна обречена. Нужно уезжать. Пусть лечат себя сами. Мне здесь делать нечего. Давно зовут. Кажется, пора.

Заведующий отделением, хирург, очередь к которому была расписана на полгода вперед, человек, который читал лекции, которого носили на руках, он сдался, и было видно, что нет в нем веры. Отчаяние, боль, обида, да даже зависть. Зависть к тем, кто в счастливом неведении жил легче, твердо веруя в правильность выбранного пути и в то, что на их жизнь врачей хватит.

– Все действительно не уедут, – Руслан согласился, вдруг вспомнив, что что-то похожее говорил он Лене. Стало даже уютнее от мысли, что думает так не только он. – Уедут лучшие. И еще неизвестно, что хуже.

– Но зачем мы здесь сидим? Кому польза? Там не хватает специалистов, отложили операции. Может, даже кто-то из родственников этих, – он кивнул на дверь, – ждет очередь и, может, уже не дождется. В чем смысл? Мы стали любить власть? Нет. Мы стали лояльнее? Нет. Ничего не изменить уже.

– Другие поймут, что скоро будут на нашем месте. Нами запугивают, – Ваня, студент пятого курса университета радиоэлектроники, дождался паузы и вмешался в разговор. – Меня отчислят, сто процентов, чтобы другим неповадно было.

– Так жить и будем, в молчаливой ненависти, шушукаться по кухням, читать перепечатанные книги, рассказывать шепотом анекдоты и ждать, когда на первой странице появится тот самый некролог. Обидно. Получается, что я, вроде не глупый, вроде не самый бесполезный в этом мире и очень даже востребованный, а приходится выслушивать невесть что и вот так, незамысловато и цинично нас определили в разряд туповатых, одурманенных, алкашей или что там у них? Наркоманов? И почему я должен оправдываться? Почему я не имею права слова? Почему они спасают страну, а я ее разваливаю? Почему? Уеду. Пусть сами, раз такие умные, – Вениамин Николаевич подвел итог грустного разговора.

Однако, в целом, стоило признать, что оптимизма не теряли. Сдружились, но их снова разбросали по камерам. Политических уважали. Они были чистоплотны, образованы, хорошие рассказчики, держались достойно и смело.

– Ликбез, а не хата, – сказал как-то Боря, долго вслушиваясь в разговор двух программистов, из которого не смог понять ни слова. – Шо бормочут? Чересчур умно.

Передач не было и, как объяснили Руслану, не от родственников передачу не принимают. Тем более в это время. Впрочем, от родственников тоже не приходили, хотя и находились счастливчики, которым перепадало с воли. В основном, по уголовным делам. На них не распространялись запреты и даже странно выглядел тот факт, что задержанные по реально криминальным темам люди пользовались большими привилегиями, чем политические. Законопослушные, интеллигентные, образованные люди вдруг стали людьми второго сорта только потому, что имели свое мнение и не считали, что его нужно скрывать. Письма политическим тоже не доходили. Сигареты кончились. Благо, угощали по случаю, но пятнадцать суток стрелять, казалось, перебором и пришлось почти бросить курить, что было особенно тяжело. Впрочем. Как раз некурящим здесь можно было позавидовать. И он держался. Плохо или хорошо, мог ли быть сильнее, мог ли быть умнее или полезнее для других? Наверное, да. Порой было даже чуть стыдно, что пытался даже здесь искать нужных людей, выспрашивать, про себя отмечать знакомства, которые могли бы пригодиться. Охотно обменивался контактами, приглашал к себе в деревню. Впрочем, тех, кого приглашал, действительно был бы рад видеть, и порой было очень жаль расставаться. Они договаривались встретиться, они становились настоящими друзьями и внезапно в голову пришла мысль, что в борьбе с самыми активными власть перестаралась в силу недальновидности и глупости. Собрав в одном месте, их не запугали, а показали сколько их, какие они. Теперь каждый знал, что не один, что рядом умные, сильные, смелые, что их много и что теперь они вместе. Их объединили как никогда.

Не удержавшись, написал Лене. Пятнадцать суток не так много, да и писем он никогда не писал. Наверное, потому и думал так часто о ней, даже волновался. «Мне что? Сижу тут, или хожу там. Без разницы. А ей домой нужно, придумывать легенду какую-то. Сейчас там предки рвут и мечут. Если… Если дома. Вот будет кино, если она где-то по соседству сидит. Может, хватило ума поутру разойтись. Хотя там тоже ума хватит утром пасти, так что минимум до обеда надо было не вылазить. Может, догадались?», – Руслан чувствовал, как нарастает беспокойство. Но письмо отправил. Благо адрес простым был. Одна улица в деревне, Фрунзе. Ну никак не ошибешься.

Полстраницы. Долго думал, почти заучил наизусть текст, но, перечитав, порвал. Попросил еще один лист бумаги. Снова не понравилось.

– Ты так всю тетрадь мне испишешь, – Слава, один из немногих, кому пришла передача вырвал еще один лист. – Спокойнее. Это просто письмо. Здоров мол, кормят хорошо, прогулки, спортом занимаешься. Позитива побольше. Можешь написать, что администрация очень добрая, книги приносят из библиотеки, внимательно выслушивают жалобы и даже разрешили телевизор.

– Но ведь не разрешили, – голос донесся из того места, которое представляло из себя туалет.

– А ты там не отвлекайся. Надо хорошее писать, тогда есть шанс, что дойдет. Если правду напишешь, то сам дома раньше будешь.

– Он и так дома раньше будет, – тот же голос известил о факте, который был похож на правду.

– Не скажи, – Слава многозначительно покачал головой, чуть выкатив нижнюю губу. – Оно по ходу откроется что-то, залететь опять-таки как два пальца, в общем, добавят и не спросишь за что.

– Да что там откроется? Отсидел и свободен, – о Руслане забыли, и разговор перешел в другую плоскость.

– Святая наивность, – Слава всплеснул руками. – Я уже третий раз по пятнадцать получаю, а у меня еще три марша в запасе. Не уверен, что последние сутки мотаю.

– Ну, ты у нас вообще счастливчик, – голос из туалета не выключался из диалога. – И, кстати, пусть добавят. С тобой тут веселее.

– Я не был рожден для того, чтобы веселить именно вас, – Слава не терял оптимизма даже при том, что сидел больше месяца, и, действительно, каждый раз ему добавляли еще пятнадцать суток, когда он уже собирался выходить. – А вот инстраграмм удалю. Они по фото все восстановили. Надо же было, на каждом марше фотосессию выкладывал. Но, – он поднял вверх палец, – зато девушку нашел. Вот где бы я ее иначе нашел?

– Все отсидишь, и снова на митинг шуруй. Через месяц как раз придется новую искать. Старая, небось, на маршах опять? Ее следом посадят, а разлука она штука такая, непредсказуемая, – оппонент из интересного места уже вышел на середину камеры. – Круговорот, так сказать, любви в природе.

Наконец, письмо было дописано. Кажется, Славик даже облегченно вздохнул, его тетрадь не закончилась в один вечер. Оставалось сидеть семь суток. Время здесь шло совсем не так, как в обычной жизни. Тревожные, беспокойные ночи и дни – странные, вроде и не страшные, но напряженные. И вроде нет работы, но устаешь непонятно от чего. Это не та усталость, от которой мгновенно засыпаешь. Это нервозность и бессонница утомляли. Странное чувство, что ты никто и что в каждую минуту ты можешь оказаться в карцере, можешь быть избитым, можешь получить новый срок. Ты никто, и нет у тебя прав. Не отсутствие свободы, а беспомощность переносилась сложнее всего. «Ничего. Не бьют, не пытают, кормят. Мне даже усилий не нужно прикладывать, чтобы сильным быть. Так что, если не выдержу это, то можно на амбициях крест ставить смело», – Руслан усмехнулся. Слишком много людей прошло перед ним за эти дни, и вдруг стало стыдно от тех мыслей, которые были пару месяцев назад. Сейчас он точно знал, что самое важное – это не сдаваться. Хотя все чаще казалось, что пить действительно проще. Жизнь политических в местах лишения свободы выглядела посложнее. В памяти всплывали слова из повести Шаламова, что выживают в массе своей те, кто знает, как жить там, на воле. Кто имеет четкую цель и ради нее продолжает бороться. «А я? Выжил бы? Вопрос по существу, между прочим. Вот они выжили бы, – Руслан обвел взглядом камеру. – Они знают, что им делать дальше. Понятно, что пару суток продержусь. А потом? А в пятьдесят мороза таскать лес? Да из одежды всего ничего. А потом спать, когда примерзаешь к нарам. Да я тут счастливчик, это как пить дать. Хотя, по рассказам, и здесь прессуют мама не горюй. Но характер нужен. И жить надо», – он пока не мог найти тот смысл, о котором читал, о котором снимали фильмы, которым пронизана вся эта жизнь в неволе. Одно он знал точно – здесь не встать на путь исправления. Здесь задача лишь в том, чтобы выжить. Да и не нужно никому твое исправление, как и ты сам. Потому и завидовали уголовники политическим, что держались они вместе, что помогали, что человечнее. Порой даже казалось, что с пониманием относились. Хотя, кто его знает. Может, это лишь попытка выдать желаемое за действительное.

Глава 6. Короткая тропа войны

Они сидели в квартире почти до обеда следующего дня. Руслан не позвонил. И без слов все было понятно. Минут через сорок после его ухода Вадик прочитал сообщение, которое прислал его друг: «Сидите тихо. Кажется, опять пошли по подъездам. Проверят всех. Кто без прописки, сразу задерживают».

– Это мы и так уже знаем, – Лена с грустью посмотрела в темное окно. – Жаль, поздно.

– Сейчас уже проще. Не издеваются, – Максим попытался как-то поддержать. – И потом, могут и отпустить. Там реально не за что задерживать.

«Юля с бабушкой, Руслан вообще непонятно где. Дома, наверное, переполох. Что говорить? Что делать?», – рой мыслей накрыл, и выхода не находилось

– Завтра выйдем. Будут варианты. Однозначно. Лена, – тон Максима не допускал возражений, – я тебя отвезу домой. Завтра узнаем, где Руслан, и найдем адвоката. Не проблема. Я знаю куда, обратиться. Есть опыт. – Он усмехнулся. – Не вешайте нос. Поверьте, ситуации бывали и хуже.

«Это все я виновата. Придумала поехать. Сидели бы дома, и все было бы хорошо. А так, получается, я здесь, а он там. Из-за меня», – в какой-то момент Лена успокоилась, но снова полезли мысли, и чувство вины не давало уснуть.

Утром долго выжидали. Вадик взял паспорт и вышел в магазин. Скоро вернулся, сказал, что все тихо. Решили, что выходить по одному нельзя. Катя провожала Максима, затем Вадик Лену. Ей было дальше всех добираться, плюс, как пострадавшей, ей оказывали максимальное внимание и поддержку. Максим отвез домой, еще в пути обзвонил своих знакомых и обещал сразу же сообщить, когда что-то узнает про Руслана. На перекрестке чуть замешкалась, но, все же, решила сначала зайти к дядьке. Он был в курсе настроения дома, и Лена рассчитывала на его поддержку.

– Ну слава богу, – Михаил Семенович заметил племянницу на пороге и облегченно выдохнул. – Я уже волновался. Руслан домой пошел?

– Руслана задержали. Наверное, – Лена поправилась. – Точнее, почти наверняка. – Она коротко рассказала историю их поездки.

– Да уж. Приключение, – Гурвиц присел у стола. – Есть будешь?

– Может, дома покормят?

– Где ж это детей, да не покормили родители?

– Это когда дети послушные и маленькие. А когда такие, как я, то всяко бывает, – Лена присела у стола, вдруг почувствовав, что действительно очень голодна.

– Сейчас эти сутки полстраны имеет. Вернется Руслан, ничего смертельного, и это не конец света. А больше пятнадцати не получит. Это не митинг, сопротивления не оказывал. Ну, шел там, ну и что? Вернется скоро, не успеем и глазом моргнуть. В деревне выкрутимся. В колхоз устроится, выживем.

– Выживем, – Лена повторила скорее автоматически. – Выживать мы умеем. Хотелось бы жить, ну да ладно. В другой жизни.

– Или стране, – Гурвиц пожал плечами.

– В этой стране, – Лена взглянула неожиданно строго. – Только в этой.

– Я твоим сказал, что вы на семинаре, а на последний рейс не успели.

– Теперь не важно. Пойду. В любом случае, у меня проблем меньше, чем у многих в этой стране.

Гурвиц сначала рванулся следом. Проводить, побыть рядом. Он знал характер Виктора: ворчливый, колкий, выматывающий. То, что за глаза называют жадностью, а при встрече улыбчиво именуют невероятной хозяйственностью. Но эта хозяйственность стоила нервов всей семье. Эта домовитость, переходящая в скупость, эта работоспособность, в большей мере от безысходности и от того, что нахапал больше, чем мог сделать. И потому страдали самые близкие, не в силах противостоять этому напору и вечному, сухому укору: «Яно мне трэба? Для вас стараюсь. Чтоб жыли як людзи, чтоб з голоду не чахли. Пожили б, як я. Крапиве рады были. Знали б, пачем яно». – Виктор повторял эти слова, как заклинание, и в такие минуты ему не перечили, боясь вызвать настоящий гнев. Под стать ему и Лиза пришлась. И жалела она дочку, но как-то особенно, точнее странно. Не хвалила, не обнимала, нежно, по-матерински. Да и не принято было думать о том, что с детьми дружить можно. Да и какое воспитание? Работы много, с утра до ночи, а учить школа должна. Им там деньги за это платят. «Чыстыя, накормлены, не хужей за усих. И выучылися, и прыстроены», – Лиза имела свое представление о счастье. Когда у Лены не сложилось в городе, и она домой вернулась, даже обрадовалась. Конечно, городская жизнь гордости побольше дает, перед соседями опять-таки показаться, мол не лыком шиты, но и в деревне жить можно. Они ж вот, всю жизнь с Виктором, душа в душу. А гордость семьи, Тарас, всегда при деле, в почете. Он мужчина, руководитель, уважаемый, солидный. «Увесь у бытьку. Талковы», – говорила про сына Лиза. А Лена? Лена ветряная. Мечтательница, в кого пошла непонятно. Ни мужа, ни жизни, ничего. «Нехай з нами сядить. Непутевая. Не для яе жизня гарадская», – сказала она Виктору, словно вынесла приговор. Судьба – это не то, что дается свыше. Это то, что решили родители, определив тебе место в жизни. Место Лены было отныне определено, и она понимала это, противилась, бунтовала, рвалась на свободу, тихонько плакала ночами, но не находила выхода, а потому снова и снова шла на ненавистную работу, понимая, что если так все и останется, то жизнь, практически, завершена.

Знал Гурвиц, что туго придется Лене. Знал, хотел пойти следом, поддержать. Что-то удержало. Не побоялся, нет. Это там он избегал конфликтов, чаще молчал, но сейчас… Хотел помочь, но не знал как, и потому остался сидеть у окна, поглядывая во двор и понимая, что никто не войдет. Он все пытался разобраться, что же не дает покоя и что заставляет прислушиваться к звукам во дворе. Не скрипнет ли калитка, не мелькнет ли тень у окна. Не о ком было заботиться. «Я уже никому не могу помочь. Советы? Кому нужны советы, тем более, когда сам ничего не сделал. Все, чем я могу поделиться, – это мечты, которые так и остались мечтами. И Лене не нужны советы. Ей нужна помощь», – он вздохнул, поникнув от собственного бессилия. Сколько их, молодых, амбициозных прошло перед его глазами. Умные и не очень, талантливые, но нерациональные, не столь одаренные, но настойчивые. Кто-то пробивался, приходил на кафедру, чтобы сказать спасибо, а на самом деле, показать, что вот он я, и без математики силен. И без теории вероятности успешен, а оценки ваши… Обычно в этот момент вчерашний студент иронично отмахивался, мол, откуда вам знать было, что путь мой особенный, и что скрывалось в том пареньке, выпрашивающем тройку. Гурвиц не любил этих встреч. Пожалуй, сейчас он не любил ничего и никого. Если бы вдруг был шанс броситься на амбразуру – это был самый подходящий момент закончить никому не нужное существование. «С восьми до десяти утра – подвиг», – он неожиданно для себя рассмеялся, вспомнив старый фильм про Мюнхгаузена. Совершить что-то сумасбродное, невероятное и такое, чтобы он и сам от себя не ожидал, хотелось невероятно.

«Если тебе плохо, найди того, кому хуже и помоги ему, чем можешь», – Гурвиц вспомнил старый способ борьбы с хандрой. Он не помнил, сам это придумал, или где-то прочел, но был абсолютно убежден, что это работает. Сейчас, когда собственная жизнь не представляла ни интереса, ни ценности, самое время подумать о том, что беречь нервы поздно, а думать о рассудительности смешно. «Где же я читал? Или слышал? – он мучительно напрягал память. – Если твоя жизнь не нужна как минимум сотне людей, то она совершенно бесполезна с точки зрения вселенной. До того дня, пока я не продал квартиру, мое здоровье волновало только одного человека – моего сына. И он прав, поскольку, иного проку с меня уже нет, и даже обижаться глупо. Не факт, что я бы думал иначе. Помочь Руслану я не могу. Вместо него мне отсидеть не дадут. Просто сесть за компанию – это можно. В санаторий не собираюсь, а разнообразие не помешало бы. Найти кому в деревне хуже и дать денег тоже можно, но их не спасу, а вот как на дурачка смотреть будут и завтра придут еще раз. Спасать каждый день – пенсии не хватит. В общем, подвиг на завтра запланирую. Сегодня никак не выходит».

Он с разочарованием поставил чайник. Сделать хорошее дело не так просто. Открыл интернет, перечислил денег в детский хоспис. Нужно было делать хоть что-то, иначе жизнь теряла смысл. Собственное бессилие сводило с ума. Достал тетрадь, ручку, присел за стол. «Нужен план. Не просто план, а что-то конкретное, лучше такое, чтобы уже ни о чем больше не думать», – Гурвиц задумчиво уставился в окно. Почему-то показалось, что там вдали, где-то у леса, кто-то внимательно следит за ним. И сейчас, в эту секунду, внимательные, изучающие глаза фиксируют каждое его движение, даже читают мысли. Вдруг безумно захотелось хлопнуть дверью, чтобы содрогнулась вся его сонная жизнь, чтобы тот, кто сейчас следит за ним из темной чащи леса, уважительно кивнул, признавая, что недооценил старичка, и отдал должное его внезапной смелости. Тело напряглось, и уже хотелось сорваться, броситься в схватку, пережить лишения и, может, даже умереть. «Вот черт. А умереть так и лучше. Один черт не пойми, что за жизнь, а так хоть некролог заслужить бы. Может, тогда и Денис скажет, что батя был настоящий мужик», – он даже представил свои похороны, представил, что о нем скажут, а что подумают на самом деле. Он даже мысленно произнес себе прощальную речь, и стало немножко обидно, что сам он ничего не ответит тостующим. И вот на собственных похоронах можно было бы даже напиться, но… Опять это «но». Почему-то именно в этом месте мысль обрывалась, и становилось понятно, что это невозможно. Невозможно. Слово, которое он терпеть не мог и которое в данной ситуации было абсолютно уместно.

Лена вошла в дом, улыбнулась, предчувствуя бурю. Юля бросилась с объятьями и радостным воплем. Мама возилась у печи, бросила короткий взгляд, махнула рукой и поставила чугун с картошкой. Молчание было недолгим:

– И де тибя насила два дни?

– Случилась непредвиденная ситуация, – Лена старалась говорить спокойно.

– Ситуация у яе! Как была беспутте, так и засталася. А дите хто глядеть буде? Кинула и пашла.

Отвечать было нечего. Лена и сама понимала, что на первом месте всегда была дочка, и рассчитывать можно только на себя. И помощи, которая так была нужна, поддержки, которой не хватало, особенно сейчас, ей ждать не приходилось. Можно было бы сказать, что никто Юлю не бросил, что бабушки всегда помогают, и что ничего в этом нет особенного. И что иногда лучше быть одной, чем с кем попало, и что обидно выслушивать упреки только за то, что пришлось провести вечер с внучкой. И сама она молода, и свои амбиции есть, и превращаться в тетушку, которая сажает огурчики-помидорчики, делает закатки и гордится чистыми грядками она не спешит. А точнее, не желает. И Юлю она вырастит иначе: свободной, мыслящей, с интересами и мечтами, а для этого важно и самой оставаться деятельной, интересной и современной. Можно было бы рассказать, что мир живет иначе, что хочется реализовать себя, найти свой путь. Но… Но здесь это не имело смысла, и все, к чему могли привести ее ответы – это злость родителей и упреки. А потому молчала, послушно кивала, незаметно смахивала слезинки и думала о том, что Руслану сейчас сложнее и нужно придумать, как передать ему посылку.

Часа через два вернулся Виктор. Молча прошел, сел за стол, не обернувшись в сторону дочки. «Боже, ну что случилось? – Лена смотрела на отца и наполнялась обидой, смешанной со страхом. – Почему? Почему я вынуждена бояться? Что я сделала? Да, сложилась ситуация. Да, сейчас вся страна живет в ритме, который нельзя назвать нормальным. Но здесь в деревне все у них хорошо. Картошка уродилась, мясо продали, молоко продали. Денег хватает, как у куркулей, только их трогать нельзя. Они спрятаны и уже сто раз обесценились, а они все так же верят, что доллар скоро рухнет и надежнее рублей ничего нет. Как глупо! Как банально, но я ничего сделать не могу. И это не жизнь, и выбора нет», – мысли пролетали в голове и, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось.

– Де Руслан? – Виктор поднял голову.

– Его задержали. Он в РОВД.

– Дапрыгались? А ты чаго не з им? Ужо было абоим в турьму. Была бы пара. На усю акругу прагрэмели бы.

– Папа, он ни в чем не виноват.

– Ага, расскажы, як у нас невиноватых хватають. Усе невиноватыя. Телевизар уключи. Пагляди, як яно. Марыянетки западные. Нема вума, дык замест того, каб работать, на митинги свое бегаитя.

– Мы не бегали на митинги, – в этот момент Лена вспомнила, что это она затащила Руслана на тот злополучный концерт, и расстроилась окончательно.

– Павырастали, а ума не прибавилась. Вон, работы кольки! Пабегли-и-и, – Виктор растянул слово, словно пытался сказать больше, чем оно значило. – Проблем нема? Я вам не указ? А як ести буде нечага, к каму пабежыте? А зиму як будете? Думаешь, на тебе женихи накинуцца? Видали ужэ. Вон, дите ёсть, а мужа няма. Или с гэтым алкашом жыть будешь? Канешне! С им яно ж веселее! С им жа можна не рабить и шляться по манифистацыям вашым. Гордыя усе тут. Тольки ка мне потым не прыходте. Я не падаю. – Он говорил долго, по сути, повторяясь, меняя тональность и распаляя сам себя.

«Уважение, любовь к детям, личное пространство. Не. Не слышали. – Лена не вступала в диалог и пыталась настроиться на единственно правильную манеру поведения в таких ситуациях. – Не плакать, не отвечать. Так, чуть голову наклонить, Юлю причесать. Делаю что-нибудь. Виновато, молча. С унижением. Все, как он любит. Пусть тешится. Хозяин в доме. А нам, что там в рабстве, что тут. И выхода нет, и сбежать некуда, и даже поговорить уже не с кем. У всех жизнь удалась, а неудачников не любят. Точнее, любят. Это как подружка некрасивая. Рядом с ней всегда красавица, и даже можно не краситься. На фоне бедного соседа всегда легко быть умным и успешным. Но он прав, в свои года могла бы и самостоятельнее быть. Хотя на почте работаю, какая-никакая зарплата есть. Взять кредит, купить дом пустой и уйти. Точно! Пусть как угодно, но уйти», – эта мысль пришла как озарение.

Теперь в ее голове закружилась новая мысль: она должна сбежать от этого давящего, едкого, назойливого внимания родителей. Вдруг с грустью призналась себе, что любви к дому нет. Нет даже тех детских воспоминаний, которые должны были бы вызывать ностальгию. «Вот такая плохая, неблагодарная дочь. Меня растили, любили, а я вот: хочу сбежать, куда подальше и приезжать на праздники. И потом не все праздники важные. А лучше вообще далеко уехать. Стыдно? Да, стыдно. Ах, да. У меня еще и наследство будет. Трактор, понятно, Тарасу, а мне коровы. Все четыре штуки. И будет счастье на всю мою жизнь, счастливую, долгую и наполненную глубоким смыслом», – Лена представила свое будущее, и стало еще хуже. Тем более, многие из ее одноклассниц так и жили, не имея возможности ничего изменить, да и не хотели они ничего, считая городских барышень белоручками, неприспособленными к жизни. И не хотелось никого обижать, и тем более неверно определять человека лишь потому, что не было возможности получить образование, реализовать себя, найти то, что ты любишь по-настоящему. И, наверное, если бы все работали по призванию, доить коров было бы некому. И заколдованный круг, состоящий из вранья, пафоса и конкуренции среди себе подобных замыкался. Здесь все считали, что жизнь такая, и другой быть не может. Здесь точно знали, что телевизор говорит только правду. Здесь верили газетам, и были абсолютно убеждены, что живут они правильно, и по-другому нельзя. Они боялись, что их захватят враги, поработят, и не видать больше свободы. Невероятный цинизм: люди, никогда не видавшие свободы, искренне верили в то, что могут ее потерять. Именно так выглядит самый лучший раб по определению Гете: он даже не знает, что он раб.

Пережить вечер было не так уж и сложно, тем более мысли постоянно возвращались к тем, кому сейчас значительно хуже. Зенчук, Руслан, другие люди, пусть не знакомые, но близкие по настроению, по духу – им было сложнее. «А я? Какая я? Я выдержала бы там? Если здесь чуть не плачу, дома. А им? Им каково?», – Лена лежала под теплым одеялом, за печкой, разбитая, не представляющая, что делать и куда завтра бежать. Сон не шел, несмотря на то, что и дни выдались тяжелыми, и предыдущая ночь на полу утомила ужасно, и сил, казалось, не осталось никаких. Даже не столько сил. Она могла бы сейчас взорваться, бежать куда глаза глядят, ввязаться в любую драку, но… Куда? С кем? Что доказать и к кому стучаться? Это в фильмах сильные герои всегда находят план и достигают цели. «Я слабая. Я женщина. Я не знаю, что делать», – Лена уткнулась в подушку, закрыла глаза и заплакала. Тихонько, словно про себя, чтобы никого не разбудить. Она даже не всхлипывала, просто катились слезы, закусила губы и зажмурила глаза. Казалось, что надежда на что-то хорошее оставила ее. «Так не бывает. Так не может быть. И если бог есть, если он видит, он не может не помочь. Или? Или нет никакого бога. И мы ему безразличны. Ни я. Ни Руслан. Ни Екатерина Алексеевна. Не нам троим нужна эта помощь. А всем людям. Людям, попавшим в беду. Значит, нет его. Не слышать нельзя. Не видеть невозможно. Его нет. И надеяться можно только на себя», – она уснула незаметно, провалившись в черную бездну без снов и звуков за окном.

День на работе, словно в тумане. Быть может, именно погрузившись в себя какой-нибудь, китайский отшельник, забравшись в гору, вдруг открыл истину, удивительную и простую. Однажды определившись со смыслом жизни, точнее, с отсутствием такового, пришел к замечательному выводу, что мир – это пустая суета, работать бесполезно, и как итог, если с глубокомысленным видом вещать что-то не очень понятное и философски глубокое, жить очень даже можно и на подаяние. Ее погружение в себя не принесло таких же потрясающих результатов, но несколько раз казалось, что найден план побега от родителей, и даже есть варианты жить без них. Но небольшие расчеты еще на два хода вперед показывали, что денег хватит лишь на сам побег. Проживание же в условиях близких к бродяжничеству вызывало, если говорить мягко, легкое беспокойство.

Вечером, не заходя домой, Лена направилась к Гурвицу:

– Михаил Моисеевич, мы должны что-то делать, – она начала, едва ступила на порог.

– Здравствуй, – Гурвиц рассмеялся. – Тоже планируешь подвиг.

– Там Руслан. А него даже зубной щетки нет.

– От этого за пятнадцать суток не умирают. Не паникуй.

– Нет теплой одежды, нет ничего.