Текст книги "Последний выключает свет"

Автор книги: Сергей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

– Вечер добрый, – на пороге, улыбаясь, стоял Руслан.

Лена набрала воздуха, чувствуя, что глаза наполняются слезами.

– Дядя, – первой отреагировала Юля, которая бросилась к гостю. – А мне сказок никто не читал. Я уже ждала-ждала.

– Явиуся, политикан, – Виктор встал, навстречу гостю. – Ну як? Панравилась яно, жицце ревалюциённае? Небось, ужо не захочацца прауду шукать.

– Работать нада, тады и парадак буде, и жить можно буде, – Лиза сделал вид, что ничего и не произошло.

Впрочем, Виктор тоже, как никогда, продолжать тему не стал, тем более Руслан ничего и не ответил. Все так же улыбаясь, он держал на руках Юлю, которая рассказывала ему о своих маленьких детских трудностях.

– Прости. Из-за меня оно все, – Лена подошла чуть ближе, чтобы не слышали родители. – Я очень волновалась. Мы хотели передачу тебе отправить, но у нас не взяли. Все так плохо вышло. Я писала. Ты не получил?

– Не-а. Там редко письма доходили, – Руслан смотрел в глаза девушки, где уже катились слезинки. – Все хорошо.

– Тебя не били? – Лена страшно боялась задать этот вопрос и все же не удержалась.

– Не били, – Руслан улыбнулся. – Да почти курорт.

– Все смеешься, – не удержавшись, Лена смахнула слезу.

– Адзин на курорте, другая не пайми де, тольки работать некаму, – Лиза заметила настроение дочки и потому злилась.

– Ты почему сегодня дома? Завтра же должны выпустить, – Лена не обратила внимания на слова мамы и вдруг поняла, что самый важный вопрос остался. Голос чуть дрогнул, но она подавила желание поплакать и снова, словно невзначай, коснулась полотенцем лица, стирая предательски катящиеся слезы.

– Честно? Не знаю. Говорят, так делают, – Руслан не знал, стоит ли говорить, но добавил. – Получается, что сутки у меня еще есть, и могут в любой момент забрать, чтобы их досидеть.

– Панятна. Мы теперича будем то туды, то сюды, – Виктор бросил, словно ничего другого и не ожидал.

– Садись. Я покормлю, – Лена опомнилась. Ты же голодный. Сейчас, – она бросилась к печи. – Картошка теплая еще.

Лена бросилась к печи, обернулась, Руслан все так же стоял у двери, улыбаясь и не отпуская с рук Юлю. Торопливо схватила его за руку и усадила за стол. Копившееся столько дней чувство вины заставляло суетиться, и она даже обожгла руку, но не почувствовала боли.

Вопросов осталось слишком много, но Лена, подперев рукой подбородок, молча сидела рядом, наблюдая за Русланом. Лиза громыхала кастрюлями, толком не понимала, как реагировать на гостя. Виктор ушел в другую комнату, ничего не сказав и словно потеряв интерес к происходящему. Только сейчас вдруг появилось жжение, которое становилось все сильнее, и Лена обратила внимание на уже лопнувший волдырь.

– Надо бы смазать чем, – Руслан проследил за взглядом девушки и покачал головой, пытаясь вспомнить, что нужно делать в таких случаях. Впрочем, единственное, что пришло на ум, советовать не стоило. В арсенале были только народные методы.

– Пройдет. Это проще, чем там сидеть.

– Не знаю. Я там ни разу не обжегся.

Переглянулись. Лена улыбнулась, наконец осознав, что самое страшное позади. Руслан вздохнул, теперь уже от сытости и легкого желания спать.

– Сейчас чайник поставлю. Будешь с вареньем? У нас и булочки есть. – Лена снова вскочила.

– Чай только. Наелся. Спасибо, очень вкусно.

– После этих двух недель, наверное, все вкусно? – Лена никогда не считала себя хорошей хозяйкой, хотя, говорили, что готовит она неплохо. Вот только сегодня все было стандартно, и проявить себя она не могла, хотя в глубине души понимала, что хотела бы.

– Нормально. Я тебе скажу, там от голода никто не умирает.

– А мы почитаем? – Юля уже томилась рядышком с книжкой.

– Бабушка спать уже ложится. Поздно сегодня, – Руслан слышал из-за двери недовольное кряхтение Лизы и понимал, что пора уходить. – Завтра приду. И знаешь, я чай у Моисеича попью. Он ждет. Я обещал зайти.

Лена накинула телогрейку, висевшую у двери, и вышла следом, проводить до калитки. Они остановились под березой, у лавочки. Когда-то, еще в школе, Лену провожали местные кавалеры, и почему-то вдруг показалось, что она все та же девочка, и такой же вечер, и такие же звезды в темном высоком небе. И та же тишина, и тот же запах, и даже те же переживания. Точнее, нет. Тогда и переживаний не было. Ей никто не нравился, и было, смешно от наивных и глупых ухаживаний. Она видела себя не здесь, никогда не собиралась оставаться в деревне, и потому без колебаний и сожалений отшивала всех, кто старательно набивался в провожатые. Тогда она была модной, красивой, а главное, молодой. А сейчас… Халат, пусть и чистенький, но застиранный, повседневный. Галоши, которые всегда у двери, наскоро выбежать на улицу. Подняла воротник, уклоняясь от ветра, и, представив себя, уставшую, погрязшую в домашних делах, без косметики и маникюра, нелепую в этой огромной фуфайке, опустила глаза.

– Ты как добрался-то? Небось, деньги забрали. Позвонил бы. Придумали бы что-то.

– Не поверишь, но деньги вернули.

– Завтра же зайдешь?

– Конечно. На работу приду, – Руслан рассмеялся. – Мне эту турпоездку в кредит оформили. За питание и проживание должен остался.

– У меня есть деньги. Завтра все оплатим. Может, выберешься на почту? Сразу и решим.

– Сам разберусь. Не проблема.

– У тебя все не проблема. Нужно сразу решить, чтобы не висело, – Лена подняла глаза и встретила смеющийся взгляд Руслана. – Тяжело было?

– Нет. Мне нет, – Руслан поправился. – Ребятам доставалось, конечно. Но мне везло. И, знаешь, там хорошие парни сидели. С такими я бы больше нигде не познакомился. Ну, в обычной жизни. – Руслан поправился. – Замерзнешь. – Он чуть плотнее стянул полы телогрейки Лены, но оба понимали, что не хватало какого-то случайного касания, чего-то неуловимого, даже не намека, а маленькой искры. Момента, когда выключится рассудок, когда уйти будет страшнее, чем не попытаться задержать руку в своей руке. – Я приду завтра. И сказку почитаю Юле, и все будет хорошо.

– Думаешь, будет?

– Будет.

Руслан шел по темной улице, наслаждаясь запахами дыма печей, облетевшей листвы, всего того, что осталось в памяти из далекого детства. Вдруг показалось, что свобода очень-очень близко. Даже там, на сутках, он был свободнее, чем в то время, когда работал в горисполкоме. Свободнее лишь потому, что от него ничего не ждут, он ничего не должен, некуда спешить, и его самого тоже нигде не ждут. И даже охранники, злые, обреченные, серые в своей рутинной работе напоминали осужденных. У них тоже инструкции, почти тот же режим и, самое смешное, те же перспективы. Кто знает, может, и они так же мечтают сбежать из этой тюрьмы, и пьют по вечерам, и ненавидят работу, но у и них так же нет выбора. Их больше нигде не ждут, и они никуда не уйдут. Там в камере он вдруг подумал, что серая, беспросветная жизнь между пробуждением и отбоем продлится вечно. И это было страшно, но вместе с тем вдруг показалось, что так проще жить. За тебя думают, все решено. И стало страшно еще раз от мысли, что эта жизнь может стать нормой.

– И что дальше? Я снова здесь, и нужно что-то думать. Что думать? Что делать? – Руслан сидел за столом с Гурвицем и делился наболевшим. – Ждать пенсию и врать, что это именно та жизнь, о которой мечтал. Врать. Ничего не остается. Мы всегда врем: соседям, что классно провели отпуск, коллегам, что у нас все хорошо, себе врем, убеждая, что живем правильно, и нельзя иначе. И когда тебе на пенсию, оно, как награда. Мало того, что смог дожить, так еще теперь и мечта сбылась: можно ничего не делать и получать деньги. Это как от звонка до звонка, и горд. А в чем гордость? Отпахал на дядю? Ты был счастлив? Врут. Почти все врут. И Те, кто счастливы – они молчат. А эти, убедительно-приторные, только и умеют, что типа вот так я и мечтал всю жизнь ездить на запорожце, и это лучшая машина. Мечтал о даче, где нихрена не растет и о пиве по вечерам.

– Так всегда жили. Просто раньше все одинаковые были. Зарплаты одинаковые, костюмы, машин не было, квартиру не купить. Вроде и хуже, а понятнее. Сейчас соблазнов больше, мир изменился, возможностей больше. Не все могут принять, перестроиться. Наверное, сейчас сложнее, – Гурвиц вздохнул. – Видишь роскошь, видишь блеск, рестораны, красивая жизнь. Только никто не сказал, как это достается. Правды нет.

– А в чем сила, брат? – Руслан ответил фразой известного фильма. – А правды-то и нет.

– Ты молодой, – Гурвиц опустил глаза. – А смысл… Не знаю. У меня как-то само собой все получалось. А теперь жаль, что все позади. Знаешь, я даже завидую тебе. Ты еще начнешь сначала, еще есть время ошибаться, еще можно учиться. Ты еще все можешь.

– Все могу? – Руслан опустил голову. – А я там когда сидел, вспоминал тридцатые. Сидели поэты, писатели, ученые. У них на свободе остались книги, остались их труды, мысли. У них было что-то, что может существовать без них. Оно будет вечно. Как бы не издевались, как бы ни унижали, как бы не было больно, но потом ты будешь жить вечно. Никто не вспомнит палачей. Их дети будут менять фамилии, скрывать родство, палач всегда останется палачом, и он обречен, даже если думает, что творит добро. А ты, лежащий в блевотине, с мокрыми штанами, растоптанный, вымаливающий смерть, – ты останешься великим. Потом, спустя годы, никто не скажет, что ты был слабым. Ты жертвовал собой за свободу, пусть и умер, забросанный камнями. Я завидовал им, оставившим свой след на земле. Им было за что умирать. А мне… Мне нечего завидовать?

– Но не били. Уже хорошо, – Гурвиц не нашелся, что ответить.

– Не били. Нас там из камеры в камеру бросали, чтобы не раззнакомились и не корешились. Парень был. Спортсмен бывший. Его не били, но… Там есть хуже методы, чем просто бить. А он не унывал. Черт возьми, он был реально сильный. Не здоровый и не дрался он там, но характер… Он не сдавался. О нем писали газеты и о нем говорили много, но не в этом суть. Его цепляли, как могли. Продлевали срок, бросали в карцер. Ему не могли простить, что о нем не забывают. Ему завидовали. И я ему завидовал. По-хорошему. Он настоящий был. Они знали, что он сделал для страны больше, чем они все вместе взятые. Они знали, что он выйдет однажды все равно и пройдет с высоко поднятой головой, а им нужно скрывать, кто они и где работают. И они знали, что этот парень ни в чем не виноват, и потому становились еще злее. Бессильная злоба за то, их дети и родственники стыдятся их, а у этого парня вся страна друзей. И нет пути назад, все повязаны, и страх… В этой стране остался только страх.

– Я помню, где-то слышал, что во имя установления мира в деревне от нее не оставили камня на камне. Ну, фигурально, конечно, но смысл примерно такой, – Гурвиц снова поставил чайник.

– Плохие новости теперь будут для всех: кто бы во что не верил и за кого не был бы. Рабы не работают хорошо. Экономику на зоне не поднимешь, а золотые руки уже никому не нужны. Новое время, нужны золотые головы. И те, кто это понял уже свалили. Или свалят. Можно бить, можно всех посадить, можно заставить молчать, но нельзя на этом долго держаться. Но нам… Нам что делать? На штраф денег нет. Еще один не потяну точно, и говорить о том, чтобы еще разок куда-то выйти… По сути мне до фонаря. Никого родных нет, если и посадят, без разницы. А другим как? Дерьмо ситуация. И деревня эта…, – Руслан выговорился и замолчал.

– Должен быть выход. Он всегда есть, – Гурвиц очень хотел найти нужные слова, но все, что приходило в голову, казалось глупым и не к месту. – С деньгами решим. Ремонт у меня дешевле вышел, чем думал. Так что живем. Сколько надо? У меня в долларах. Почти тысяча есть. – Он с грустью подумал, что оставлял на смерть, но сейчас придется не спешить на тот свет.

– Я еще не знаю, что будет, если не платить. Может, попробовать?

– Не стоит. Завтра же оплатим. Или пеню насчитают, или еще какую гадость придумают. С этого счетчика лучше сразу спрыгнуть. Это тебе не бандиты. Это государство. С ним не договоришься.

– Спасибо! Наверное, так будет лучше. А я отдам. У меня есть идея, – Руслан направился к выходу, но у двери, вдруг вспомнив, что не попрощался остановился. – До завтра. Спасибо!

Руслан уже подходил к дому, когда внезапно в голову пришла шальная мысль: «Документы!». У него есть бумаги, которые стоят могут стать ключом… «Ключом куда? Продать? Идея хорошая, но путь дешевого шантажа явно не мой вариант. А недешевого? А недешевого может стать дорого даже для меня, – идея, которая секунды назад казалась интересной угасала. – Разве только тестя слить? Пусть и бывшего. Мелочно, да и выглядит не как борьба за справедливость, а как мелкая пакость». – Даже самый простой вариант использовать компромат выглядел смешно и бесперспективно. Гадость ради гадости удовлетворения принести не могла, а никакого интереса для себя не находилось.

Закурил. Заходить в дом, который встречал темными окнами, остывшей печью и пустотой не хотелось. Наверное, примерно так выглядит то дно, о котором столько говорят те, кто даже не представляет, как оно выглядит. Когда идти некуда, когда ничего нет, когда… Когда любая победа будет значимой только потому, что давно не было никаких побед вообще. Но куда податься? Денег нет, знаний нет. «Опыт? С моим опытом куда кинуться? Неудачник-чиновник не особо востребованная фигура на рынке труда. Впрочем, в Польшу на какую-нибудь ферму рвануть реально. Там руки нужны, денег подкопить, а визы сейчас дают легко. Скажу, что невинно пострадавший, так еще и помогут с чем. Хотя с таким успехом и у Виктора побатрачу. Правда, деньги не те, но с голоду не умру. А может, опять пить начать? Оно тогда мыслей этих не будет, и уже легче», – отбросил недокуренную сигарету, которая яркой красной точкой описала дугу и упала в лужу, с шипением растворившись в темноте. Руслан проводил ее взглядом, поежился и вошел в дом. Показалось, что в доме холоднее, чем на улице. Не раздеваясь, бросил в печку поленья, достал несколько лучинок, минут пять смотрел, как побежали огоньки, облизывая березовые чурки, которые, словно нехотя, разгорались. Стало теплее. Не от самой печи, а от вида пляшущих язычков пламени, которые становились все смелее и больше. Переоделся и присел поближе к огню.

Казалось, время остановилось. Вдруг подумал, что он сейчас сыт, ему тепло, он дома, и все совсем не плохо. Вдруг вспомнил тех, с кем провел последние четырнадцать суток. Вспомнил тех, кто еще там. Свет, который не выключался, ночи, когда не уснуть и в тоже время страшно хочется спать. Сейчас он ляжет в постель, и не нужно ничего бояться, не нужно с ужасом ждать подъем, не нужно с легким унижением смотреть на охранника, чтобы его не раздражал твой взгляд. Нет, страха как такового не было. Точнее, он был в первый момент, но потом, когда все уже решилось, и вдруг оказалось, что это не конец всего, стало легче. Хуже всего, что сейчас не было идей. В городе можно было бы поискать работу. Попытаться устроиться на завод, хоть кем-нибудь. Спасла бы даже койка в общаге. Когда-то он так жил, и, в общем, тогда стратегия выживания принесла успех. Путь можно было бы и повторить, но сейчас что-то изменилось. Что? «Найти одинокую даму, еще разок примерить роль влюбленного по уши, потом отдаться работе, построить карьеру… Потом забухать, и снова в деревню? – Руслан даже рассмеялся. – Нет уж. Да и…», – и снова он подавил в себе мысли о Лене. Выжить поодиночке в этой ситуации казалось проще. Ее поддержат родители. Не дадут пропасть. А он… «А я все так же. Останемся друзьями, и будем жить в этой дыре, что в принципе, значительно лучше, чем в камере, – дружбу между мужчиной и женщиной он представлял слабо, точнее, не представлял вообще, но сейчас даже думать об этом было немного стыдно. – И письмо ее не придет, а жаль… Интересно было бы почитать. А мое наверняка дойдет. Мог бы и получше что-то придумать. Ну, не Пушкин, понятно. И вот тоже, скажи ж, если великий, то любую чушь пиши и все равно потом найдут великий смысл. А если как я, так сейчас можно и попереживать, не наворотил ли там чего. Что за чушь? И не ухажер, и не чужой, и не друг, и не родственник. По уму надо бы как-то определиться, чтобы вот не думать, что можно говорить, а что нельзя. Ага! Определиться. Как тут определиться? Вроде, как это и от нее тоже зависит».

Спор с сами собой начинал сводить с ума. Одна половина требовала активных действий и веры в себя, вторая твердила, что вера в себя уже была, а сейчас следует быть скромнее и знать свое место.

Вдруг в памяти ожили лица тех, с кем провел последние две недели: врач, студент, спортсмен, программист – они все были разные, им было что терять, у них была вполне обеспеченная жизнь по меркам этой страны. И они поставили на карту спокойствие и благополучие. Ради чего? Ведь нет у них никакой выгоды. Есть отчетливое, до боли надорванное чувство справедливости и желание торжества здравого смысла. И там, в камере, они все знали, что не изменят взгляды и не сдадутся. И он, он тоже не может сдаться. И ради них, и ради Лены, и потому что иначе стыдно перед самим собой. «Вопрос не в том, чтобы слить тестя. Это в принципе не важно. Но ведь есть у меня и другие бумаги. И я хорошо знаю, кто работает кошельками тех, кому по роду деятельности нельзя бизнесом заниматься. Как строится схема „Медтехники“, как проходят торги государственных объектов, кто за этим стоит, и кто подставной. И все нити ведь потом, при правильном подходе, можно раскрутить. А они высоко ведут. Очень высоко. Они не за страну так держаться, а за места свои, за бизнесы. Кому отдать? Теперь знаю, кому, осталось решить как. Нужно попасть в посольство. Не важно, какое. Типа на визу хочу податься. Оставлю бумаги и уйду. Паспорт показывать не буду. Спрошу посла, оставлю пакет и ухожу. Кто там поймет, кто приходил? Ну, наверное, поймут. Записываться придется. Но должен же быть вариант. На месте придумаю», – стало даже легче от мысли, что теперь план есть.

Утром вскочил чуть свет. Пакеты валялись под кроватью, и Руслан вспомнил, как тщательно прятал копии в деревне, на чердаке. Вспомнил, как доставал деньги, под пристальным надзором подручных тестя. «И на кой мне нужно было страдать да копии делать? Так и не пригодились. Хотя… Может, рассказать Лене? Мало ли что. И что она с ними сделает? Только проблем наживет. Нет, нужно самому, – в глубине души мелькнула мысль, что для журналистов его бумаги будут прямо находкой, – но только не здесь это все публиковать. Даже не опасно, а практически безнадежно для автора. Срок включается автоматически с выходом в печать».

Через полчаса стоял у калитки Виктора. Тому хватило одного взгляда, чтобы все понять:

– Зноу куды намылиуся? Я дармаедау не кармлю.

– Заметано. С сегодняшнего дня баш на баш и по предварительной договоренности. Мне нужно уехать. Вернусь завтра. С Леной все равно по пути, – Руслан зашел за девушкой специально, даже в большей степени за ней, нежели предупредить Виктора, что рассчитывать на него сегодня не стоит.

– Штой-та ты больна бойким стау. Як бы не давела куды актиунасть гэта, – Виктор сплюнул и пошел заводить трактор.

– О, – Лена уже слышала разговор и понимала, что Руслан пришел, но увидеть его при параде не ожидала. – Куда собрался?

– Пойдем. Потом расскажу. Может быть, – Руслан, еще не был уверен, что об этом стоит рассказывать, развернулся и двинулся к остановке, не дожидаясь ответа. Обернулся, заметил заметив недоверчивый взгляд Лены и добавил. – Мне в столицу. Сейчас на вокзал, успеваю на десятичасовой, в час там, мне пару часов нужно, ночным вернусь и утром дома. Все отлично. Завтра еще и по хозяйству подсоблю.

– Не беги так, – она окликнула и схватила его под руку. До автобуса оставалось не очень много времени. – А ты, смотрю, подготовился. Не видела тебя никогда с пакетом. Не расскажешь, что там за папки?

– Ничего особенного. Старая курсовая работа на тему: «Инвестиции и прибыль в условиях не очень рыночной экономики», – Руслан выглядел не то расстроенным, не то сосредоточенным.

Успели вовремя, даже с запасом. До автобуса оставалось минут семь, может десять. Обычно он приезжал по графику. Сначала чуть слышно, но с каждой секундой все отчетливее донесся звук автомобиля. Они переглянулись. Интуиция подсказывала, что не автобус приехал раньше, и не случайный гость едет в их глухомань. Словно отвечая на их немой вопрос, из-за поворота показалось машина участкового. Сомнений, что по их душу пожаловал Аркадий Павлович, не было.

– Ну и отлично. Вот он нас и подвезет, – Руслан не изменился ни в лице, ни в голосе. – Повезло, можно сказать.

– Не понимаю твоего оптимизма. Ясно же, что к нам, – Лена заметно занервничала.

– Не дрейфь. Он здесь в такой же ссылке, как и мы. И ему проблемы и разборки нужны меньше, чем нам. Сейчас будет уговаривать, чтобы вели себя хорошо и, поверь, если я забуду отметиться, ну, при удачном раскладе, он сам за меня крестик поставит. Чтобы потом не писать лишних бумаг и отписок, – закончить Руслан не успел.

Взвизгнув тормозами, старый фольксваген остановился у остановки.

– На ловца и зверь бежит, – Аркадий Павлович вышел из машины.

– Точно. В деревню подбросите, – Руслан приветливо улыбнулся. – Вам же все равно обратно ехать. – Он добавил, заметив нерешительность участкового.

– Ты в курсе, зачем я здесь? – Аркадий Павлович сделал лицо посерьезнее и поубедительнее, как он предполагал.

– Видимо, донести суть последних постановлений, смысл которых состоит в том, что любой идущий по улице в чем-то виновен, и главный принцип прошлого столетия, «был бы человек, а статья найдется», обретает вторую жизнь в нашей стране. Я правильно понял? – Руслан смеялся и не скрывал это.

Сказался опыт прошлых лет, когда общения с высокими чинами было так много, что он уже не замечал ни званий, ни должностей. Он видел тех же людей, с теми же проблемами, завышенной самооценкой и страхом перед теми, кто сильнее. Сейчас участковый явно не знал, как действовать, и скрыть это от Руслана не смог.

– Шутник, ерш твою медь. Вот скажи, ты как докатился до этой жизни? Пил себе тихонько, сидел в деревне, никто не видел, не слышал и всем хорошо было. Ты зачем на мою голову свалился? Ты как в такую заваруху вообще попал?

– Анекдот расскажу, – Руслан понимал, что инициатива на его стороне и сдавать позиции не собирался. – Времена Советского Союза, в стране все строго и мораль на высоте. В коллективе обсуждают Марью Ивановну, уборщицу. Профорг и говорит: «Вот и скажите, Марья Ивановна, и как же вы вот стали-таки проституткой». Марья Ивановна встает, переминается, пожимает плечами и отвечает: «Да, знаете, повезло, наверное».

– Ты это к чему, – по лицу участкового пробежала улыбка, а Лена смеялась не стесняясь.

– Я к тому, что у нас лет через пять, кто не сидел на прибавку к пенсии может не рассчитывать. Так что, гражданин начальник, я как человек дальновидный к будущему готовлюсь заранее. Придут потом, спросят, где мол был в такой-то период. А я им справочку раз. Сидел товарищи, свой я.

– А если не придут к власти, – участковый перебил.

– Ну, не придут, так в деревне моя отсидка нахрен никому не нужна. Вы завтра забудете, ехать сюда начальству далеко, статистики здесь не наберешь. Тунеядство на наш регион не распространяется, – заметив недоуменный взгляд Аркадия Павловича Руслан уточнил. – В городе тунеядцам отопление и воду по другому тарифу считают. А у меня колодец и дрова. Вы меня как пересчитывать собираетесь. Если что дрова на подставное лицо куплю, если уж совсем жестить начнете. В общем, дохлый номер. Поехали. Мне в город надо.

– Зачем? – участковый обреченно кивнул в сторону двери.

– На работу устраиваюсь, – Руслан открыл заднюю дверь и они с Леной уселись рядом. – Гони шеф. Но нет счетчика – нет оплаты. Все по закону.

– Тьфу на тебя. Но молодец. Работать нужно. Кем планируешь?

– Председателем колхоза, – Руслан оценил внезапно наступившее молчание.

– Кем? – участковый переспросил. – Шутишь?

– Никогда не был так серьезен. У меня есть предложение, от которого никто не сможет отказаться. У них выбора не будет, – Руслан рассмеялся. – В этом колхозе никогда не было, и, поверь, – он обращался сейчас только к Лене, – никогда не будет такого председателя. Я продам больше, чем мы здесь соберем и вырастим.

– Вот это меня и пугает, – Лена теперь уже не скрываясь хохотала.

– И меня это пугает. Ты без этих…, – Аркадий Павлович не договорил. – В общем, смотри, я предупредил.

Ехали молча. Руслан уже пожалел, что выдумал эту затею подъехать с «лицом всегда при исполнении», как окрестил он участкового. Пусть не так комфортно в автобусе, но ведь рядом Лена, можно было бы поболтать. А здесь, при участковом, и говорить не о чем.

– Завтра увидимся, – он негромко сказал Лене, когда они вышли у остановки.

Через пять минут автобус вез его к станции. Прикинул оставшиеся деньги и вздохнул. Каждая поездка пробивала новую брешь в его благосостоянии и до полного краха оставалось совсем немного. «Ладно, там решу. Если что, сигареты Виктор купит. Отработаю», – попытался найти вариант решения приближающихся трудностей.

Выбрать посольство, которое могла бы заинтересовать информация оказалось непросто. Вдруг даже показалось, что слишком мелко он плавал, и на уровне страны вряд ли Калачев фигура значимая. Так бывало не раз, когда в последний момент уверенность улетучивалась, но вместе с тем выработалось новое качество: доводить начатое до конца. Руслан еще не сформулировал это в себе, но интуитивно отметил, что сделает это, чего бы не стоило.

В нерешительности остановился у выхода из железнодорожного вокзала. Закурил, пролистывая в телефоне адреса посольств. Не хотелось ехать куда-то далеко, но и выбирать что-то типа Германии, желания тоже не было. «В слишком крупные не прорвемся, в толерантные бесполезно, в самые популярные не стоит. Там всегда будет кто-то, кто всех снимет, а потом зададут вопросы. Снимут и так, и так, но здесь нам ковид в помощь. Маска есть, и она обязательна. Бог даст, фамилия не понадобится. Впрочем, по месту решу», – на экране телефона высветилась Эстония и в этот же момент раздался голос, который заставил вздрогнуть.

– Гражданин, нарушаем, – двое в форме сотрудников постовой службы остановились рядом с ним.

– Что нарушаю? – Руслан смотрел с недоумением. Мелькнула мысль, что его лицо уже известно всем патрулям, и теперь даже выход в город для него закрыт. А может гребут всех, как прошлый раз. Опыт был, но была и разница. В этот раз с ним были документы, которые вряд ли вызовут радость известных лиц. «А что такого? Ну, ехал сдать нечистых на руку», – мысленно Руслан успел набросать план действий.

– Место для курения не здесь, – парень едко-вежливо, но, показалось, словно с брезгливостью к провинциальным гостям города, указал в сторону специально оборудованного пятачка, где толпились курильщики.

Получалось, что всем обладателям не самой хорошей привычки приходилось тесниться на этом квадрате под снисходительными взглядами счастливчиков, ведущих здоровый образ жизни. Казалось, что прохожие рассматривали их, словно в зоопарке, и на их клетке была табличка: «Пагубно-зависимые, род человекообразных». Впрочем, факт того, что ты не куришь, еще не означал, что и спортом ты занимаешься с таким же самоуверенным видом, но давал повод посягнуть на право называть себя человеком правильным и современным. Руслану все эти размышления были абсолютно безразличны.

– Сорри, – хотелось добавить «гражданин начальник», но удержался.

Шутить, как уже знал он из опыта, не стоило, тем более сейчас, когда с чувством юмора у стражей порядка прослеживались проблемы. Собственно, это не могло бы его остановить, но сегодня в планы не входило переночевать в отделении. Курить на выделенном клочке тротуара выглядело немного унизительно. Сделал пару быстрых затяжек и рванул в сторону метро. Куда ехать, он для себя уже определил.

По мере приближения к посольству решимость отступала. «Маячить и думать под дверью возможности не будет. Привлекать внимание тупыми вопросами нельзя. Нужно сразу, с напором, войти, отдать и тут же свалить. Кому? Кто первый будет. Как у них там устроено? Вход по спискам? Наверняка. Значит, стать в конце очереди, быстро войти с кем-то. Понятно, остановят. Вручаю пакет. Прошу передать консулу и ухожу», – это был единственно возможный план. Никто дальше турникета его не пустит. Только сейчас в голову пришла мысль, что на вахте вполне может стоять охрана из наших. И тогда, не факт, что передадут.

Метров за двадцать до ворот перешел на очень медленный шаг, словно собираясь с решающим рывком. У турникета томилось в ожидании человек двадцать и, как предположил Руслан, их вызывали по спискам, а потому прорваться дальше человека в форме шансов не было. Как не было уверенности и в том, что этот охранник сотрудник посольства. «Кто их тут знает. Может, их наши охраняют. Я ему папку оставлю, а он ее и передаст обратно. Нужен кто-то из сотрудников. Но как к ним попасть», – Руслан отбросил мысль передать пакет с кем-то из посетителей. Это было и глупо, и совсем уж рискованно. В этот момент боковым зрением, Руслан отметил машину, с характерными дипломатическими номерами. Она подъехала к воротам, которые медленно открывались. Счет шел на секунды. Быстро, но не настолько, чтобы казаться террористом, подошел к задней двери. «На заднем сиденье должен быть тот, кто мне нужен», – Руслан не знал, откуда в нем эта уверенность, но сейчас он мог доверять только интуиции. Аккуратно постучал в окно и постарался сделать такие глаза, в которых могла бы читаться мольба. Обидно, но оценить мимику под маской вряд ли кто-то смог бы. Пауза затянулась и показалось, что автомобиль тронется, оставив его в немом оцепенении. Вдруг окно медленно поползло вниз, открыв лицо женщины. Ей было под пятьдесят, пепельный цвет волос, лицо без макияжа не скрывало возраст и бледность, а настороженность не могли спрятать даже толстые стекла очков.

– Пожалуйста. Не знаю, кому передать, но, быть может, у вас есть знакомые журналисты. Там материалы. Они могут быть интересны. Здесь не опубликуют. Пожалуйста, – Руслан протянул сверток в окно.

Женщина не шелохнулась, видимо опешив.

– Берите. У меня не будет другого шанса. Если сейчас не отдам вам, не факт, что смогу сохранить, – Руслан боялся, что эту картину могут наблюдать весьма заинтересованные лица.

Стоять так до бесконечности было невозможно, и вдруг показалось, что женщина не понимает на русском языке.

– Please, take, – он вспомнил все, что мог сказать на английском и искренне обрадовался, что в этот сложный момент мозг не подвел и выудил из памяти хоть два слова. И даже неважно, что они означали, важна была интонация и хоть что-то в общем передающее смысл. – For TV and newspaper.