Текст книги "Последний выключает свет"

Автор книги: Сергей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 5. Героями не рождаются

Гурвиц и не ожидал, что все получится так быстро. Квартира в хорошем районе, пусть и без ремонта по современным меркам, ушла в три дня, как подал объявление. Нет, ремонт был, и лет пятнадцать назад очень даже приличный. Но… Это было лет пятнадцать назад.

– Наверное, продешевил? – с тревогой он спросил у молодой девушки, риэлтора, которая занималась документами.

– Нет! Что вы! Просто повезло. Как раз покупатель был, и так уж сложилось, – она говорила бойко, уверенно, но развеять сомнения Гурвица не смогла.

Осталось перевезти вещи, организовать какой-никакой ремонт в деревне. Деньги сыну он перевел сразу, почувствовав облегчение от мысли, что все позади.

«Да. Все позади», – он обреченно вздохнул.

– Мне пару дней нужно, – он обратился к новому хозяину, молодому парню. – Вещи там собрать, попрощаться.

– Да что там пару дней. Машину я организую вам перевезти, что надо. Прощаться и ни к чему, чай не в Америку улетаете, – он громко рассмеялся собственной шутке. – Завтра мы уже строителей позвали. Так что некуда тянуть.

– Ну, некуда, так некуда, – Гурвиц, встал, надеясь, что его оставят одного. Делить этот момент прощания с посторонними людьми было невозможно.

Только сейчас стало понятно, как больно уезжать. Здесь прошла жизнь, вырос Денис, здесь все воспоминания с Ниной. Здесь оставалось все то, что не замечалось раньше, и он вдруг понял, как дорога каждая мелочь, как много воспоминаний и как тяжело прощаться. «Ничего, зато вон Денис рад. И вроде как отцовский долг отдал весь. Ну, почти весь. Черт его знает, сколько там этого долга. Был бы он там счастлив. А остальное… А что остальное? Пройдет», – Гурвиц разбирал вещи, вдруг обнаружив, что их невероятно много. Он растерянно смотрел на горы одежды, хотя прекрасно помнил, что почти ничего не покупал с тех пор, как жены не стало. Даже носки, трусы, носовые платки, мелочи, которые, как казалось, постоянно теряются и изнашиваются, постоянно находились в шкафу, словно неразменная монета старой сказки. Это Нина следила за всем, чтобы аккуратно, чтобы «на прозапас». А он? А он жил так, словно ни в чем не нуждался, а на самом деле просто не задумывался о быте. «И не продать, и не выбросить. Может, позвонить кому? Вдруг заберут? Наверное, в церкви нуждающиеся есть? С мебелью понятно», – он обессиленно сел на табурет посреди зала, беспомощно и растерянно. За каждой вещью незримой тенью тянулась история. История его жизни, жизни семьи, которой больше не было. «Бобик сдох», – вспомнились слова того парня, с которым они познакомились в деревне и вдруг показалось, что он теперь понимает, почему пить проще. Не нужно вспоминать, не нужно планировать, есть только сейчас, и в этом счастье. «А может, и лучше? Неделю перебирать, упаковывать, бояться, что нужное упущу. К черту. Быстро и математически выверенно. Денису ничего не нужно. Это понятно. Мне? Мне не на сто лет. Сколько? Ну пять. Или десять? Через десять гантели точно не нужны. Они и сейчас ни к черту. Теплые вещи все беру. Мебель? Диван, комод и отделение стенки. Шкаф там есть. Кресло? Ладно. Беру. Машину новый хозяин бесплатно подсуетил. Видать выселить быстрее хочет. Или правда продешевил? Ладно, теперь поздно. Стол кухонный. Хороший. Беру. Технику? Всю беру. Посуду? Так, на четыре персоны, и этот чайный сервиз. Нина любила его. Чисто в память. Все», – Гурвиц набрал Семена.

– Давай, бери Ивана, Колю и ко мне. Будете разбирать, что дома пригодится.

– Я с ними не разговариваю. Они, понимаешь, новой жизни захотели. Не нравится им власть, понимаешь.

– Мне тоже не нравится эта власть. Так что предложение отменяется, – Гурвиц бросил трубку раньше, чем Семен успел ответить.

Зачем он это сделал, он не знал и сам, но что-то детское, взбалмошное и сумасшедшее взыграло в душе. Иван с Колей примчались, словно только этого момента и ждали. Минут пять они, цокая и качая головами ходили по квартире, потом, не сговариваясь, вызвали жен:

– Сейчас, мигом тебя соберем, – Коля сложил на груди руки и добавил. – Правильно Семена не позвал. Козел он.

– А с кем в домино играть? – Иван тяжело вздохнул.

Гурвиц усмехнулся. Для него домино закончилось, и это единственное, что не вызывало боли.

Спать было отвратительно. Точнее, сам сон безразличен ко всему, но будоражили тени, гуляющие по потолку, который в отсутствие штор стал слишком большим, подчеркивающим пустоту и отражал уличный хаос, где под порывами ветра раскачивались и хохотали фонари. Гулкое эхо шагов, движений и даже дыхания. Внезапно холодный пол, внезапно потерянный уют и внезапно ожившая память. Кровать, в которой он планировал умереть, скрипела громче обычного, и он твердо решил ее не забирать: «На диване удобнее, а гостей ждать неоткуда, – подумал с легкой злостью, раздражаясь на самого себя за это желание поплакаться и за эту жалость расставания с тем, что любил. – И не помер я еще. И там люди. И тот мужик. Ну, бомж, но черт, он же живет. Буду там математикой заниматься. А что мешает? Связь есть, интернет подключу. Дрова? Ну и ладно. Справлюсь. И деньги есть. Ремонт подделаю, а пенсию без разницы, где получать».

Он успокаивал сам себя, убеждая, что так живет много людей, и он не хуже всех, и не слабее. В какой-то момент даже поверил, что там, на природе, в тишине и гармонии, ему будет лучше. Но страх не отпускал. В глубине души он понимал, что отвык от той жизни. Что может не выдержать и, что хуже всего, пути назад нет.

Дюжие парни за час загрузили машину. Гурвиц остановился в коридоре, окинул взглядом опустевшую квартиру, опустил голову. Зачем-то подошел к окну.

– Можно я пару минут один побуду? – он обернулся к ожидавшим грузчикам, которые не торопились уходить.

– Нам сказано ключи забрать, – который постарше, кажется, понимал состояние теперь уже бывшего хозяина.

Гурвиц протянул связку, ничего не говоря. Ему они были уже не нужны. Хлопнула дверь, оставив его в одиночестве, которое вдруг стало нестерпимым. Он уже даже пожалел, что не ушел сразу, поддавшись странному, приторно-банальному порыву. Но нет. Он не мог просто уйти. Про себя, скомкано, сбивчиво, он просил прощения. У Нины, у Дениса, у этих стен. Словно предал. Словно глупо оборвал последнюю нить, которая связывала его с прошлым. А теперь? Скатилась слеза. Провожать никто не пришел. Да, собственно, он никого и не ждал. И не ждет. И Денис… Он приедет. Он обещал. Потом, может, в следующем году.

Уходил быстро, не оборачиваясь. Он уезжал. Уезжал, словно соблюдал тот ритуал, о котором где-то читал, когда уходят умирать те, от кого больше нет пользы. И от него уже не приходится ждать ничего важного и нужного. Жаль. Не квартиры, не этой жизни, комфорта и спокойствия. Жаль прожитых дней, воспоминаний и несбывшихся надежд. Не об этом мечталось. Не так выглядела старость. Впрочем, все было не так, и его жизнь на фоне проблем страны не имела никакого значения.

Разгрузили даже быстрее, бросив вещи посреди передней и приткнув мебель, как придется. Гурвиц обессиленно присел у печи, на старый, облезлый, но весьма крепкий табурет, оценивая фронт работ и прикидывая, с чего стоило бы начать. Хуже всего дела обстояли с дровами. Точнее, их не было. Виктор по телефону заверил, что это не проблема, но прямо сейчас стало понятно, что ночью будет холодно. Конечно, можно было переночевать и у брата, но то ли упрямство, то ли желание начать новую жизнь немедленно, заставили отбросить эту малодушную идею.

Разбор вещей и наведение порядка превратились в бесцельное шатание по дому. В целом, фронт работ был понятен, но холодная, сырая пустота не вызывала желания создавать хоть какой-то уют. Нужно было бы поклеить обои, побелить потолки, может, как-то обшить стены. В городе для этих целей существовали специально обученные люди, рядом магазины, а думать о тепле, горячей воде и прочих мелких удобствах необходимости не было вообще. Еще через полчаса стало понятно, что начинать нужно с туалета, который находился на улице и теперь его состояние вызывало некоторые, вполне обоснованные опасения. А еще немного погрустив, Гурвиц достал ведро и двинул к колодцу. Это было сложно назвать уборкой. Вычистил небольшой угол, достал постельное, посуду. Нужно было покупать газовый баллон, плиту, нужно было столько всего, что голова шла кругом, и он обессиленно сел, понимая, что на этом идеи кончились.

– Ну, с приездом, – дверь распахнулась, и в дом вошел Виктор. – Што галову павесиу? – Брат оценил состояние новосела.

– Да с чего начинать, не пойму. Все через пень колоду, – Гурвиц обвел рукой. – Ни приготовить, ни даже печь растопить.

– Ну, гэта горюшка не гора. Паехали. Я як раз тут выведау што трэба. Добра усе буде. Деньги от квартиры застались?

– Есть маленько, – Денису он перевел почти все, но были и свои накопления, да и оставил на всякий пожарный немного, так что почти три тысячи долларов и выходило. Можно было бы чувствовать себя сравнительно уверенно.

– У нас тут цены не ваши. Не гародские. Народ рабягаецца, прадають добро. Як раз во недалече есть такие, я узнавал. Купим плиту, баллоны забярэм, опять-таки запасны не памяшае. Дроу я табе падвязу на няделю, а там закажам. Гэта у нас мигом робицца. А кали варочацца будзем к Ковалеву Петру зайдзем. На завура дагаворымся. Ён паможа па ремонту якому. Мужик на усе руки. Печь поглядзить, падчыстить, подмажа. Ты яму кажы, што трэба. Ён много не бярэ, по-людски, – Виктор уверенно вел трактор, не умолкая ни на минуту.

Это спокойствие потихоньку передавалось и Гурвицу. Уже не так было одиноко, уже не так страшно выглядели проблемы, и потихоньку отпускала тревога.

– Сруб харошы, крыша не тячэ – гэта галоунае. Тваю хату купить багата хто хацеу. Под снос, – Виктор говорил с нескрываемой гордостью, правда, скорее за себя и свою принципиальность. А точнее старательно демонстрировал, что не такой он и скряга, как судачат о нем в округе. – Як знау не продал. Гавару: «Ёсть хазяин. Вернется щё на радзиму даживать». Як в ваду глядеу. И печка добрая. Нада б дымоход паглядзець, но добрая печка. Жить можно. – Он подвел итог в тот момент, когда они подъехали к месту.

Хозяйка на все лады расхваливала плиту, показывала ковры, покрывала, набор кастрюль, но Гурвиц лишь пожимал плечами, доверив переговоры Виктору. Тот торговался бойко, наверное, даже аргументированно, если здесь были уместны аргументы. Очередь из покупателей не стояла, и вопрос стоял лишь в том, чтобы цена не упала ниже той, которую дают за металлолом. Из того, что не входило в планы, купили лишь колонку для воды, да что-то из инвентаря, без которого в деревенском быту было невозможно.

– Вада в калодцы у нас смачная, до далеко оно. Не находишься. Так что бяры. Трубы потым купим, и за день прабьем. Дело не хитрое, – в каждом слове Виктора чувствовался настоящий хозяин, и Гурвиц даже позавидовал, что не умеет быть таким домовитым.

На ужин не пошел, как ни звал его брат. Трудно сказать, в чем была истинная причина. Сослался на то, что хотел бы обжиться, да вещи разобрать, а на самом деле просто хотелось побыть одному. У них своя жизнь, привычная и спокойная, а он… Он свалился, как снег на голову, со своими проблемами. Впрочем, для этой деревни лишний житель совсем и не лишний. Хоть какие новости, да и разбавить новой кровью старое болото не мешает. «И все же несколько неожиданно сложилось, – Гурвиц уже не испытывал того вдохновения, которое посетило пару часов назад. – Я не Виктор. Ни сил таких, ни энергии. Я математик, причем, как показало время, хреновый». Разжег огонь, скоро стало теплее и внезапно чувство голода стало невыносимым. Чуть помедлив с выбором, он все решился поджарить сало с яичницей в печи. На плите было привычнее, но в памяти всплыли воспоминания далекого детства и вдруг показалось, что тогда было вкусно, как никогда. Снова мысленно поблагодарил брата, который прихватил кочергу, совок и еще какую-то штуку, название вылетело из головы, но доставать сковородки из огня ей было удобнее, хотя и не так просто, как это было много лет назад, когда он еще был деревенским парнем. Мыл руки, поливая себе из кружки. Процедура оказалась страшно неудобной. Отсутствие душа поначалу казалось незначительной потерей, но вдруг сейчас пришло понимание, что жить в этих условиях он отвык. Он был уверен, что навыки далекого прошлого никуда не делись, и нечему удивляться, и все знакомо. Сейчас, прозревая, Гурвиц сделал неутешительный вывод: «Кажись, переоценил я себя. Городская жизнь расслабила, а здесь слабым быть нельзя. Здесь борьба, и каждый день ты сам и котельная, и горячая вода, и сантехник. Но, как говорится, поздно пить боржоми. Почки уже отпали», – Гурвиц присел к столу, отрезал хлеб, и попробовал свою стряпню. Довольно хмыкнул, одобрительно махнул головой, признавая, что вкус иной, и принялся за ужин.

Помыть посуду тоже оказалось проблемой. Залил сковороду холодной водой, поставил чайник. Вдруг страшно захотелось курить. «А не сходить ли к соседу? Супермаркета, понятно, поблизости нет, просить, понятно, стыдно, но случай нетривиальный», – Гурвиц встал, накинул куртку, к вечеру стало прохладнее, и вышел на улицу.

Огляделся, словно впервые здесь оказался. Незнакомые звуки. Новый мир был иным: без монотонного, привычного и незамечаемого гула машин, без отблеска неоновых витрин и рекламных огней, без залитых асфальтом дорог и без высоких, серых, скрывающих горизонт домов, в которых бледными желтыми пятнами светились окна квартир. Лай собак откуда-то издалека, тонкая полоска розового заката над лесом, шелест листьев, поблекших, устало поникших, чуть съежившихся, словно понимающих скорую участь. Двор, заросший, неухоженный, давно забытый и даже не верилось, что он здесь рос. Обрывки воспоминаний, серые, разорванные. Мама, выглядывающая в окно, папа… «Завтра на кладбище схожу. Обязательно. С утра. И покосить во дворе нужно. Лучше бы, понятно, газонокосилку купить, но пока выберусь… Должны руки помнить, ну, как велосипед. Раз поехал, уже не забудешь», – Гурвиц прикидывал план на завтра, выйдя на улицу и вращая головой, вдруг сообразив, что не знает, где живет его знакомый. Точнее, они ведь познакомились, и то, что зовут парня Руслан в памяти отложилось.

В нерешительности остановился, отойдя от калитки метров десять. Из разговора с Виктором Гурвиц уже знал, что чуть дальше живет Ганька, еще через два дома Валерка, лесник. У него семья по местным меркам большая: трое детей, старшему около десяти, жена, родители. И дом большой у них, и хозяйство. Там же, напротив, брат Валерки, Юрик. Этот не пойми кто. Или работает, пока закодированный, или все пропивает, когда срывается. Вон машина у двора стоит. Купил, а почти и не ездил. Права забрали, вот и гниет железяка. Сам Виктор еще дальше, на самом краю. Он в том конце один остался. Вроде как Шурик Грибов приезжает на лето или на выходные. Он тут как дачник обосновался, бойкий малый, по слухам. Батю его Гурвиц хорошо знал, а детей уже не помнил. Кажись, и знакомо все, и не чужой в этих краях, а словно квартирант. Не то, чтобы боязно, а кто-то непривычно. Они-то тут все привыкшие, обосновавшиеся. «Ничего, немного времени, и проще будет», – Гурвиц уже хотел повернуть домой, но заметил смутно знакомую фигуру. Остановился, вглядываясь в сумрак.

– Да никак мы соседями оказались? Приветствую, – стало даже веселее от того, что так удачно он оказался на улице. – А я, вот, обживаюсь.

– Да слышал, – Руслан протянул руку. – Все отсюда, а вы сюда. Дыра редкая, должен сказать.

– Родину не выбирают.

– Вроде, как и не выбирают, а подумать, так и выбирают. Кто как, – Руслан достал сигареты и, взглянув на Гурвица, протянул открытую пачку. – Не вижу радости на лице от вида родимых краев. Здоровье бережем, али как? – Он скорее почувствовал настроение соседа и предложил закурить сам.

– Али как, – с облегчением, что просить не пришлось, Гурвиц взял сигарету. – Муторно на душе. А может? У меня там есть. – Он многозначительно кивнул в сторону дома.

– Поздно, – Руслан тяжело вздохнул. – Пополнил ряды впервые кодированных. Всего-то пара дней как прошло. Рано еще развязываться.

– Жаль. Точнее молодец, – Гурвиц опомнился, что сказал не то. – Не каждый решится.

– Ну да. Мне приезд проще дался. Я в таком запое был, что недели две не мог понять, где нахожусь. Думал, квест такой. Потом, когда очухался, поздно было. Так что акклиматизация прошла успешно, можно сказать, под наркозом.

Видать, у людей трезвых разговор складывается сложнее. Про себя Гурвиц отметил, что прошлый раз проще находились темы. И даже припомнилось, что темы интересные были, и отметил он тогда, как бы не скрывался парнишка от кого. Хотя. От кого скрываться? Не те времена нынче. Хотя…

– Со мной понятно: я интеллигент-неудачник. Решал задачу столетия, мечтал получить премию математического института Клэя, но не получилось. Не то чтобы Перельман обскакал, просто ума не хватило, – Гурвиц докурил и вертел в руках окурок, не решаясь выбросить.

– Здесь без условностей. Урну найти не выйдет, так что бросайте, где придется, – Руслан заметил неловкость собеседника. – Простите не помню, как вас.

– Михаил Моисеевич. Да можно и без формальностей.

– Понятно. У меня проще. На работе запил, с женой развелся, везде выгнали. Все, что нажито непосильным трудом – тю-тю.

– А то давай, заходи в гости. Можно и чаю попить, – Гурвиц не очень хотел оставаться в одиночестве.

– Другой раз, – Руслан уже и готов был согласиться, но почему-то передумал. – Вам отдыхать нужно. Переезд. День тяжелый. Оставить сигарет?

– Возьму парочку. При случае тоже угощу.

– Да не проблема. Свидимся.

Руслан устало пошел домой. У Виктора особо не посачкуешь, так что к вечеру сил не оставалось. И с Леной не получалось поговорить. Точнее, не оставались они наедине, да и словно смущались друг друга. Одно, что с Юлей времени больше проводил. Девочка его уже не боялась и бегала с книжкой, ожидая, пока дядя выкроит минутку и почитает сказку. Или просто погуляет с ней. Других детей ее возраста в округе не было, а потому скучно ребенку. «Бабка вечно занята, мама на работе, сидит одна», – в душе что-то шевельнулась, даже немного пришлось заволноваться, не понимая причину внезапных переживаний. Вдруг представил судьбу девочки здесь, в деревне, и стало зябко. «Не, оно понятно, здесь тоже люди, и они тоже хорошие, но… Ей в город нужно. Чем раньше, тем лучше. В садик, общение, школу нормальную, а не за три километра, зимой на автобусе. Не смертельно, и хуже живут, но…, – оставалось вечное „но“, которое не хотелось формулировать. – Да херня здесь, а не жизнь. Всю жизнь, как раб в поле. В таком ауле туда-сюда, и от волков отбиваться придется. Только я каким боком? Мамаша должна думать. Хотя, что тут думать? На почту в город? Там даже комнату за те деньги не снимешь. И я… А что я? Я никто, и звать никак. Можно расслабиться», – Руслан зло толкнул калитку, которая, скрипнув, отворилась, повиснув на одной петле.

«Кажись, на эту округу как минимум два неудачника есть. Это лучше, чем я один. Не глупый вроде парень. Понятно, что не задержится здесь, но…, – Гурвиц закурил, понимая, что пагубная привычка плотно входит в жизнь. – Расслабился я. Или рукой махнул? Черт его знает. Хреново, конечно, на душе. Непривычно, и как в доме престарелых, где один остался. Кладбище близко, как никогда, тишина, приполз, короче. Неожиданно, но, объективно говоря, исход логичный. А может, лучше взять, стать вредным, гадким, чтобы любить вообще все перестали и тогда помру тихонько, и никто не расстроится. Вздохнут с облегчением, и я хоть напоследок буду понимать, что что-то хорошее в жизни сделал: чувства сберег окружающих. Толку от того, что столько лет прожил? Лучше бы раньше, но так, чтобы ярко. Чтобы улицу назвали, или просто в газете написали, мол отдал богу душу такой-то, и грустит страна. Не. По мне страна грустить не будет. И улицу не назовут. И не сделал я ничего, чтобы было так. Может, Денис чуть попереживает? А я много переживал? Не помню. Переживал, конечно. Но… Сейчас, наверное, больше вспоминаю, чем тогда. Хотя… Не помню. Много не помню. Жаль. Вроде как события в памяти, а эмоций нет. Без них не память, – Гурвиц закурил еще одну почти сразу. – Наверное, автолавка приезжает сюда, раз магазина нет. Нужно не прозевать завтра. Сигарет куплю, конфет тоже надо бы. Может, что почитать?», – Гурвиц скосился в сторону связанной стопки журналов и отмахнулся.

За окном стемнело окончательно, а он так и сидел, задумчиво перебирая в памяти события, которые могли бы изменить жизнь. Уже никто не подойдет тихонько сзади, не обнимет и не скажет, что все будет хорошо. Никто не встретит, не разогреет ужин и не будет ждать рассказа о прошедшем дне. И некого ждать, и не к кому идти, и глупо жалеть самого себя. Жизнь, которая прошла и которой могло бы не быть вовсе. Он жил правильно, но… Это вечное «но» не давало покоя, и на ум невольно приходил старый анекдот, который заканчивался словами: «Живешь ты, сын мой, правильно, но зря».

Руслан ждал выходных, надеясь, что Лена снова соберется в город и он, как-нибудь найдет повод выбраться с ней. «Только нужно что-то придумать, будто сам по себе. Ну, типа не набиваюсь, а по своим делам. По каким? Дел давненько нет в городе», – он перебирал варианты и выискивал повод заговорить, но все оказалось значительно проще.

– Может девушка обратиться с личной просьбой? – Лена окликнула, застав врасплох.

Уже начинало темнеть, и Руслан как раз засыпал всю картошку в погреб, которую оставляли для себя на зиму. Еще предстояло закопать в бурт ту, которая на весну, да свиньям тоже еще придется отдельно переносить. Но это потом. Сейчас, вспотевший, покрытый пылью, представляющий, как выглядит со стороны, он боялся обернуться.

– Ко мне с личной просьбой последний раз обращались…, – он задумался, но точную дату вспомнить не мог. – В общем, еще в то время, когда часы мог купить и забыть о них.

– Это так выглядит тактичный отказ?

Руслан спиной чувствовал, что над ним смеются, и потому даже прикрыл глаза, выискивая ответ, который будет максимально подчеркивать его солидность, а детское желание закричать, что это лучшее предложение за все последнее время пришлось спрятать в силу характера.

– Так выглядит удивление. Не могу представить, чем могу помочь, – он обернулся, слегка наклонил голову и оперся на дверь. – Хотя, стоп. Есть идея. Нужно развесить в лесу флаги. Кстати, наш сняли?

– Сняли, – Лена надула губы, как маленькая девочка. – Но три дня висел. Вся деревня обсуждала. Говорят, чуть не подрались в клубе из-за него. Половина за была, вторая против. И смех, и грех. Говорят, полдеревни ходили посмотреть, а снимать сам председатель приехал. Но мне сказали, – она добавила шепотом, – что он и сам тянул до последнего. Типа не знал. Мы супер! Я сняла и отправила в одну программу. Нас показали на всю страну.

– Надеюсь не нас, – Руслан не смог скрыть улыбку. – Мне-то терять нечего, а тебе пятнадцать суток совсем ни к чему.

– Не нас. Остановку. Слушай, – Лена подошла ближе, взяла Руслана под руку, и он почувствовал запах ее волос, тонкий аромат духов и что-то еще, очень приятное, слегка таинственное и, наверное, очень личное, – съезди завтра в город. Мне очень нужно Зенчук передать материал. Я могла бы отправить по электронной почте, – девушка говорила торопливо, словно оправдываясь, – но там еще и посылка. Она одна, и сложно ей. Хоть немного помочь. И она мне книги обещала.

– Собрала, что передать?

– Да. Почти. Ну, мы же можем утром встретиться на остановке? Ты же придумаешь что-нибудь? – Лена смотрела с нескрываемой надеждой.

– А что тут думать. Зашиться надо сходить. Самый, что ни на есть повод.

– Ты настоящий мужчина, – Лена чмокнула Руслана в щеку, отчего он покраснел, словно мальчишка.

– Ленка, куды пропала? Кто поросятам отнесе? – на крыльцо вышла Лиза, выглядывая дочку.

– Я отнесу, – Руслан вышел из тени погреба. – Я и так уже грязный.

– Закодируешься и бросишь нас, – Лена сказала с грустью. – Трезвым ты здесь долго не останешься.

– Тебе здесь тоже делать нечего, – Руслан на миг задержался, обернулся и добавил. – В воскресенье, если в город поедешь, я с тобой.

Лена лишь кивнула, проводив благодарным взглядом. Через полчаса Руслан, управившись с хозяйством, умылся у колодца, отряхнулся, и даже глянул в зеркало, которое висело на улице.

– Каму прихорашываешся? – Лиза проходила из хлева, неся ведро молока.

– Юля почитать попросит, а я как батрак, – Руслан словно оправдывался, а потому разозлился сам на себя. – А что думаете, я всегда таким облезлым был? Не хуже всех. – Он подхватил ведро из рук женщины.

– Да хто ж гавора, что хуже, – Лиза шла следом. – Всегда странны быу, а зараз так точно. Пиу, так хоть панятна было.

– Кормить будешь? Или странного и трезвого уже не положено.

– Буду, – Лиза бросила подозрительный взгляд и хотела что-то добавить, но промолчала.

Виктор уже сидел просматривая газету, дожидаясь, пока соберут на стол. Лена достала чугунок картошки, и поставила в центре стола большую сковородку. Как получилось, что Руслан оказался за столом со всеми он не понял и сам. Обычно старался быстро поесть и убежать, не засиживаясь, смущаясь, и вчера, даже, остался немного голодным. «Они семья, понятно. Поговорить, обсудить, мне что с ними. Да и кто тут я? Ну, понятно, за еду работаю», – он выругался на себя, чувствуя неловкость ситуации.

– А ты мне потом почитаешь? – к нему тихонько подошла Юля.

– Неудобно, – он ответил так же тихонько. – Поздно, и вам отдыхать надо.

– А мы тут, на кухне, посидим, – девочка ответила так же, шепотом.

– Можно и не на кухне, – Лена поставила перед Русланом тарелку, заговорщицки подмигнув.

– Николаич, мне завтра в город надо. Зашьюсь, и точно пить не буду.

– По мне, ты и пил так нармальна рабиу, – Виктор ответил, не отрываясь от газеты.

– А буду лучше. Ты вот что планируешь с картошкой делать? – Руслан спросил чуть повысив голос, хотя, реально, ответ он знал.

– Прадам. На неделе поедут купцы, – вопросы не нравились Виктору, и он отвечал чуть раздраженно.

– Худший вариант. По весне продашь в два раза дороже, – Руслан вложил в слова все безразличие, на которое был способен. – Так бизнес не ведут.

– Вучыть будешь, як хазяйство вести? – Виктор не выдержал и отложил газету. – Я и бачу, яки бизнесмен у деревню прыехау. На нагах не стояу.

– Папа! – Лена не знала, как вступиться. – Так нельзя.

– Логично, но бесперспективно, – Руслан пожал плечами и подмигнул Юле. – А мы все равно потом почитаем. И завтра я в город.

Виктор сделал вид, что не расслышал, Руслан усмехнулся, понимая причины такой реакции, но повторять не стал. По сути, было безразлично, да и вопрос ничего не стоил. Лена вздохнула и присела за стол. Подошла и Лиза, молча уселась рядом с дочкой, бросив на нее короткий злой взгляд. «Кажись гнев предназначен мне, но достался Лене. Обидно, но не попишешь. Интересно, я такую тещу вынести смог бы? Сложно сказать. Вряд ли», – Руслан снова глянул на Юлю, которая томилась в ожидании вечерней сказки.

– Что-то Михась не иде, – Виктор отложил ложку, не прикоснувшись к еде. – Дагаварывались жа.

Словно услышав его обращение дверь отворилась, и в дом вошел Гурвиц, улыбающийся и с пакетом в руке:

– Вечер добрый. А я вот в гости заглянул.

– Где ходишь? – Виктор развел руками.

«Ага, так вот чего хозяйка злилась. – Руслан рассмеялся про себя. – Гость пришел, бутылку ставить надо. А жалко». Словно прочитав его мысли Гурвиц поставил на стол непривычное в этих краях вино. Виктор близоруко рассмотрел этикетку, нашел градусы и досадливо сморщился.

– Сухое. Кислятина. Давай наша, – он кивнул жене.

– Пей, что ё. Наша не такое, – Лиза не шелохнулась.

– Хорошее, – Гурвиц попытался оправдаться. – Испанское.

– Так то ж под омары, – Руслан не удержался. – А здесь сало у нас. Не котируется.

Гурвиц расстроился окончательно, а Виктор зло глянул на жену и она, негодуя, исчезла за ширмой, откуда вынесла бутылку с мутной жидкостью. Наверное, пить в такой атмосфере не просто, но на хозяина флюиды жены никакого воздействия не имели, в отличие от всех остальных. Руслан поел быстро, и они уселись с Юлей читать обещанную сказку. Лена включила ноутбук и просматривала новости, помечая важные моменты и тезисы для статьи, которую планировала сегодня закончить. Она украдкой поглядывала на дочку, которая иногда перебивала Руслана, переспрашивала, возмущалась и очень эмоционально воспринимала историю Белоснежки.

Было жаль уходить. Лена не провожала, лишь обронив у двери:

– Завтра на остановке.

– Как договорились, – Руслан кивнул.

Гурвиц вышел на улицу вслед за Русланом. До дома им было по пути.

– Не пойду больше. Я и не собирался, да Виктор настоял, – Гурвиц словно оправдывался.

– Ему Лиза так не нальет, а гости – это святое. Так что и его понимаю, и …. – Руслан усмехнулся. – Я бы тоже не пошел. Но кроме еды мне пока ничего не обещали, хотя, так работать не очень выгодно.

– А чего в колхоз не устроишься? Там все же деньги. Негоже за тарелку картошки день горбатиться.

– Не знаю. Подумать надо. Недели нет, как трезвый хожу. Нужно для начала осмыслить происходящее.

Они остановились у дома Гурвица.

– А хочешь, пошли чаю попьем.

– Чаю? – Руслан задумчиво взглянул в небо. – Охренеть. Придется пить чай. Пошли, а то завтра на укол, и, если не удержусь, будет обидно.

Гурвиц возился у плиты, достал чашки, сахар, вспомнил, что есть конфеты:

– Странный ужин для двух мужиков, конечно. Обычно все же водка, но, ладно. И так сойдет, – он рассыпал заварку по чашкам и залил кипятком. – Что заканчивал?

– Почему решили, что заканчивал? – Руслан спросил скорее от глупого упрямства, словно хотел подчеркнуть что-то особенное в его манерах.

– Показалось. Ошибся?

– Нет. Экономический в нархозе. И потом на юридическом заочно учился, но бросил. Некогда было.

– И поработать успел? – Гурвиц присел рядом.

– Пришлось.

– И как?

– Нормально. Вообще, пить веселее. Задача проще – выжить и выпить. Теперь сложнее – нужно научиться жить. Пока есть проблемы. Работать за еду трезвому и стыдно, и противно, и не вяжется с философскими воззрениями, которые раньше не проявлялись. А как вы тут оказались? – Руслан пододвинул к себе чай, но от конфет отказался.

– Не знаю. Все строили карьеру, а я мечту. Они вроде, как и гады, но должности, положение, ремонты, дачи, все нормально. И детям есть, что по наследству передать. Я, как и правильный, а все, что смог, – это на пенсии выразить несогласие, да и то… Не знаю толком, как вышло. Нет! – Гурвиц заметил вопрос в глазах Руслана и поспешил добавить. – Сказать и раньше хотел, но боялся. А тут такое дело. Стыдно прятаться. И зло брало за вечную необходимость унижаться, молчать, понимать, что нельзя высовываться, что проще промолчать, что поддакивать нужно и не замечать несправедливости. Что, кому нужно, и диссертации, и статьи, и звания. И верил до последнего, что смогу ткнуть их носом, а вот… Ну, как бы выступил, что плевать на них, а хуже только себе сделал. Мог бы работать, плюс пенсия. Могло быть лучше.