Текст книги "Последний выключает свет"

Автор книги: Сергей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Глава 4. На перекрестке истории

– Никуды не пойдешь, – перед Леной захлопнулась дверь.

Мама сидела у стола, с полотенцем в руках, обессиленно и потерянно. Папа застыл у порога, закипая и готовый сорваться.

– Ты пошто позоришь? Перад людьми стыдоба. Революционерка мне тут на галаву свалилась. Што гэта за ленты белые, што по деревне треплешь!? Власть не нравицца? Власть табе образованне дала, войны няма, голода не знаете, работа е. Што надо ящэ?

– Я имею право на собственное мнение и не должна оправдываться, – Лена избегала разговоров о политике дома.

Дискуссии, попытки объяснить реалии времени, факты и прочие доводы разбивались о стену неприятия, и заканчивалось все скандалом. Кому-то нужно было уступить, а она была в абсолютном меньшинстве, потому отступала. Здесь жили прошлым, здесь верили телевизору, здесь не допускали мысли, что можно жить иначе и лучше.

Немногочисленная молодежь деревни к политике относилась равнодушно, больше переживая о том, где выпить. Тяжелая работа выматывала, и думать о судьбе страны здесь не привыкли. Точнее, сами жители так не считали, но ограничивались недовольством в адрес местных руководителей, в которых видели источник всех бед. Лена была не столько в одиночестве, сколько в пустоте. Здесь догорала жизнь. Некогда кипучая, насыщенная, с клубом, танцами, школой, шумная на праздники деревня сжалась до десятка дворов.

Лена вышла на улицу. Субботнее утро, солнечное, тихое, еще не пожелтевшая, но уже не такая яркая трава. Начало сентября. Немножко грустно за незаметно пролетевшее лето, за мечты, которые осели клочками разорванных воспоминаний в душе и теперь не давали покоя. Все не так.

– Вот как ты живешь, Руслан? – она обернулась к работнику, который курил на скамейке, подремывая, прислонившись к палисаднику.

– А ты правильно, значит? – для обычно немногословного, безразличного и инертного Руслана даже вялое желание поддержать разговор выглядело неожиданным.

– Я хоть что-то пытаюсь. Пусть не получается, пусть больно и плохо, но я найду свой путь. А ты? Ты чем живешь? Так и будешь всю жизнь за стакан самогона работать?

– Какая разница, как жить?

– Сколько тебе лет? – Лена не удержалась от вопроса, который давно крутился на языке.

– Тридцать три.

– Самый подходящий возраст.

– Для чего? – Руслан вдруг напрягся, а в глазах мелькнули странные огоньки.

– Откуда ты? Кто ты? Ты хоть знаешь, что происходит вокруг? – Лена чувствовала нарастающее раздражение.

Понятно родители, понятно соседи, они еще из той страны, идеологически выверенной, все за тебя решившей и требующей молчаливого согласия со всем. Они и сейчас так жили, доверяя вождю, который стал и богом, и иконой. Но он! Молодой, наверное, даже очень симпатичный, наверное, мог бы быть другим. Почему?

– Давно новостей не смотрел. Опять девяносто процентов?

– Восемьдесят три. Мало?

– Нормально. Все равно никто не считает уже давно. Толку от этих выборов. Или думаешь, что изменишь что-то? – Руслан усмехнулся, и Лена заметила, что слова прозвучали легким вызовом.

– Изменю. По воскресеньям марши. Люди вышли. Страна проснулась. А ты сиди, жди чуда, жди, пока другие за тебя будут…, – Лена не находила слов. – И завтра поеду. И я буду там. Мне стыдно оставаться в стороне.

– А дочка? Подумала? Посадят. Ты плохо представляешь эту машину. Там все повязано, и им нельзя проиграть. Ты даже не представляешь, на что они способны. Власть не отдают. За нее держатся до последнего. Трусы – самые страшные негодяи.

Это была самая длинная речь, произнесенная Русланом за все время их знакомства. Лена, оторопев, смотрела на него, пораженная не тем, что Руслан заговорил, а тем, что мелькнула в его словах участие. Чуть уловимое беспокойство за нее, ощутимое, но не явное. Еле заметное, но без попытки завуалировать, отношение к происходящему, и, самое важное, он явно не был таким отрешенным и забитым, каким считали его окружающие.

– К тебе зачем участковый приходил? – Руслан усмехнулся. – Он меня обходит. Прописка есть, не буяню, взять нечего, деревенских тунеядцев по закону трогать нельзя, вот я и царь. Он даже боится меня. А ты? Ты его пугаешь. Из-за тебя можно и проблем нажить. Небось политику партии проповедовал?

– Ага. Как догадался? – Лена присела рядом.

– Перефразируя старый анекдот отвечу так: я алкоголик, а не придурок.

– Это не одно и то же?

– Определенное сходство есть, но есть и принципиальное различие: придурок – это дар, алкоголик, в моем случае – религия. Хотя, признаться, я бы предпочел быть дурачком. Счастье в неведении.

– Кем ты был? – Лена с интересом открывала нового собеседника.

– В прошлой жизни? – вопрос был риторическим, и Руслан сам же ответил. – Мечтателем. Циничным, наивным и, – он сделал чуть заметную паузу, – глуповатым мечтателем.

– Что думаешь о будущем?

– Экзамен? Окей. Думаю, я сопьюсь. Наверное, шахну неизвестной жидкости и отброшу копыта.

– Оптимист.

– Реалист. По сути, я ближе к истине, чем ты. У меня шансов выжить больше, чем у тебя отстоять правду в этой богом забытой дыре.

– Посмотрим.

Лена уехала в город на первом автобусе. Атмосфера в доме накалялась, и пришлось клятвенно пообещать, что она не на митинг, а на встречу с подругой, что готова статья, и нужно обсудить варианты публикации. Врала наивно, глупо, с единственной целью вырваться из дома. Поцеловала дочку, спрятала в сумочке флаг и красно-белую кофту. По пути на остановку встретила Руслана, который неторопливо шел на работу. По хозяйству на огороде работа была всегда, а выходных здесь не бывало, если не праздник, конечно. Да и то не каждый праздник считался важным.

– Держись ближе к центру колонны. С краев проще выхватывать. Фото в инстаграмм поудаляй, и самое сложное, когда расходятся все. Чуть раньше линяй. Шансов больше дома переночевать, – Руслан прикурил, словно и сказал-то от скуки, для поддержания разговора.

– Никак беспокоишься? – Лена взглянула на часы. До автобуса было еще минут десять, и можно было не спешить.

– Тебе-то что? Сиди себе пятнадцать суток, отдыхай. А нам тут дочке рассказывай, где мама, и думай, где тебя искать, да что передавать. Еще вопрос, кому хуже.

– Понятно. О спокойствии печешься? Да и не тебе искать да рассказывать. Тебя там стакан ждет. Небось сушнячок уже того, подкатывает.

Руслан не ответил. Пожал плечами, опустил голову и как обычно неспешно двинулся в сторону их дома. Лена уже пожалела, что ответила грубо, но было уж очень обидно за взрослого мужчину, вроде и неплохого, работящего, спокойного, со странным, наверное, даже загадочным блеском в глазах. Не было в нем привычной пустоты и наглости знакомых опустившихся сельчан. Но именно это и заставляло быть грубой. Она не врач и спасать опустившихся бомжей не собирается. Не может взять себя в руки, значит, такой и есть, никудышный и бесполезный.

Руслан, скрывая раздражение и нарастающую злость, шел по улице. Слова Лена зацепили. Хотелось ответить грубо, и он уже пожалел, что не прошел как всегда молча, слегка кивнув, скрывая желание поговорить и доигрывая роль отшельника, которая давалась с каждым днем все сложнее. «Ну, активная, ну, красивая, ну, интересная. Прямо: активистка, комсомолка и просто красавица. Как в кино. Ну, и что. Мне что с этого? Влюбиться в дочку рабовладельца и умереть от тоски. Сюжет, каких и в Бразилии не придумали. Или придумали?», – Руслан подошел к калитке не столько расстроенный, сколько злой. Присел на лавочку у дома, закурил. Огрубевшие, мозолистые руки, неухоженные, с потрескавшейся кожей. Он рассматривал дымящийся кончик сигареты, предательски подрагивающий, выдающий пагубную зависимость. «Слова какие: пагубная зависимость. Алкаш. Понятно. Сейчас выпью стакан, и пройдет», – от мысли, что без стакана он просто умрет стало еще хуже. Он уже не думал о том, что нужно бросить пить. В какие-то моменты идея завязать пробивалась, когда было особенно плохо. «Последний раз. Сейчас подлечусь, и больше ни капли», – он говорил это тысячу раз и каждый раз забывал данные себе обещания, едва спадала эта съедающая, непреодолимая жажда. Точнее, даже не забывал. Просто думать об этом было больно и страшно. Страшно очнуться. Страшно выйти из забытья. Страшно взглянуть на этот мир трезво, отчетливо осознавая свое место, проблемы и, самое ужасное, свои перспективы. Будущее…

«Куда идти? Что делать? С чего начинать? Опять туда и снова вниз? Я уже здесь. Здесь проще. Здесь нет завтра, и счастье такое маленькое, такое простое, но такое же сильное. И здесь, в грязи, в угаре, в забытьи стакан кажется живой водой, исцеляющей, дающей надежду дожить до утра. Стыдно? Уже нет. Или да? Перед Леной… Да далась она мне. Ну, поговорили вчера. Ну и что. Пожалела? Ей плевать. А мне? И мне. Или нет. Вру? Да черт его знает. Охренеть, – Руслан выругался про себя. – Все! Взял в руки себя. Пошел. Стакан, сигарета, работа, стакан. Наша жизнь определена, и пусть коровы думают. У них головы большие».

На столе уже стояла его тарелка борща и стакан самогона. Руслан присел, взял ложку, укусил хлеб, неторопливо жевал, уставившись в одну точку, точнее, в полено, догоравшее ярким, горячим огнем.

– Ти заболеу, – тетка Лиза говорила с акцентом, но не очень понятно каким. Не то украинским, не то белорусским. Впрочем, у них так говорили все, коверкая слова, создавая свой местный говор.

– Нормально все, – Руслан потянулся к стакану, сделал два глотка и неимоверным усилием воли остановился.

Посидел минуту, дожидаясь, пока уляжется дрожь в руках, прояснится голова, посмотрел на стакан, подавил желание допить и начал быстро есть. Сытый он пить не любил. Бесполезно. Не брал уже тогда хмель. Ушел, оставив стакан недопитым. Лиза ошалело проводила его взглядом, и внутри нарастало раздражение, появлялось то старое, забытое чувство недовольства собой. Вялый демарш, похожий на протест идиота, который ничего не доказал, но лишил утреннего рациона. «Или пить надо было, или не пить», – Руслан со злобой чистил хлев, работая быстро, как никогда, стараясь найти забытье в усталости.

В обед не удержался, выпил. Стало легче, но вместе с тем появилось ощущение вины. Скорее, от того, что протест, внезапно родившийся этим утром, так легко оказался подавленным. Признаваться в слабости, в зависимости и в том, что человеком уже не стать, было страшно. А вечером вернулась Лена. Руслан старался не попадаться ей на глаза, но в этот раз, заметив ее на скамейке, прильнувшей к экрану телефона, не удержался:

– Новости смотришь?

– Это не то, что по телевизору, – в голосе девушки проскользнул намек на оторванность от реальности, но Руслан сделал вид, что не заметил.

– Не пугай. Думаешь, сразишь неподготовленную душу?

– Вряд ли это то, что ты ожидаешь увидеть, – Лена подвинулась, приглашая присесть.

– А ты знаешь, чего я жду? – Руслан принял приглашение и взял наушник.

«Провонял как пить дать. Стыдно наушник брать. Сидеть рядом… Черт. Помыться завтра надо бы», – с чувством неловкости он опять дал себе зарок, которых стало слишком много.

Смотрел молча. Не сказать, что был удивлен. Отработав в системе, понимая глубину власти, ее ценность, удивляться тому, что за нее будут держаться всеми доступными методами, было бы слишком наивно. Когда власть становится синонимом слова свобода в прямом ее смысле, готовиться нужно к худшему. А в их ситуации с любого значимого кресла путь был только на нары, если отклонение от курса партии превышало допустимый угол. И все же… От увиденного стало не по себе и даже пришлось оторваться от экрана, чтобы скрыть эмоции.

– Дальше будет хуже, – Руслан подвел короткий итог.

– Наоборот. Люди вышли. Ты не представляешь, сколько нас, – Лена открыла новые видео. – Такого единства, такой силы никогда не было.

– Думаешь, те слабее стали? Паузу взяли. Все расслабятся, а потом выдернут. По одному. Там оружие, там обученные бойцы, там жестокость, которой вы с цветами и улыбками ничего противопоставить не сможете.

– Ну, знаешь, – Лена задохнулась от негодования. – Ты не победитель. Так думают неудачники. Нельзя победить правду.

– Не ходи больше, – Руслан откинулся на забор палисадника. – Сейчас борьба переходит под ковер, а ты пойдешь пушечным мясом.

– Не стыдно мужику, сильному, что-то там знающему, не понимаю, откуда ты такой свалился, сидеть вот так? Потом, когда все закончится, что расскажешь детям? Как прятался?

– Некому будет рассказывать, – Руслан встал. – Ничего хорошего не будет. Ни при каком раскладе.

Он ушел, забыв об ужине.

– Что эт с Русланам, – Лиза выглядывала его в окно весь вечер, но напрасно. Он не появился.

– Работал сегодня справно, – Виктор отложил ложку. – Маучыць, но добры хлопец.

– Допьется, – Лена добавила с грустью.

– Эт да. Жалко, но сапьецца, – Лиза прислушалась к звукам за окном. – Заутра не прыде, схади. – Она обернулась к мужу. – Неспакойна мне.

Руслан хотел есть, но, подавив чувство голода, лежал, поглядывая в потолок. Встал, зажег свечку. Света не было, да и не нужен он был. Оно, по уму, и свечка была не нужна, но зачем-то держал, на подоконнике стояла. Открыл сумку с вещами, долго рылся, удивляясь самому себе и тому богатству, которое у него было.

«Полотенце, надо же, трусы – ого, костюм спортивный даже есть. Охренеть. Не пропил. Во, рубашка, – он разбирал вещи, разглядывая их, словно видел впервые и отгоняя воспоминания, которые лезли в голову. – Так посмотреть, я просто, как царь. Выпить всегда есть, кухарка, можно сказать, личная есть. Работа, где один и незаменимый. Ну, там набирает Виктор в сезон помощников, но то ж сезон. А так один. Прямо рай. Пожалуй, тем, кто попал после акций, похуже будет. Жили люди, в справедливость верили, думали, что ничего противозаконного не делали. И что? Сколько их, кому жизнь сломали. Работа потеряна, списки неугодных, а там семьи, дети. Кормить надо. И что? Объяснять, что на пути к свободе придется голодать? Нет. Мне проще. На их фоне прямо счастливчик. Тем более, меня и не били так».

Вдруг даже появилась мысль навести порядок, но не было ни ведра, ни тряпки. Была банка для воды, кружка. Смешно, наверное, но он даже забыл о том, что у него могут быть вещи. Казалось, что тогда, по пьяни, ничего путного он собрать не мог, но, похоже, ему помогали. К зиме, пожалуй, придется туго. Нужно и топить как-то, и вещи потеплее надо бы. Ботиночки и курточка, пусть и импортная, вряд ли спасут. «Интересно, как не пропил-то, – Руслан разглядывал внезапно объявившееся богатство. – Хотя, эта проблема, как таковая, не снимается. С учетом отсутствия мотивации и философского отношения к жизни в последнее время, пропить могу в любой момент. Может, Лизе отнести? Там сохраннее будет. Ладно. Пробуем спать. Утро вечера мудренее».

Но утро не внесло в жизнь Руслана корректив. Начать новую жизнь с понедельника – отличная идея, но проблема в том, что понедельник пришел очень быстро, точнее утром. Конечно, будь он дня через три, а лучше через пять, можно было бы клятвенно заверить себя, что следующая неделя будет писаться с чистого листа. Как раз еще оставалось время собраться с мыслями, продумать детали нового бытия, морально настроить себя на всевозможные трудности, собрать остатки силы воли и уже там, в понедельник, найти причины, почему эта новая жизнь невозможна. Но, когда понедельник уже есть, выхода просто не остается: «Недельку с мыслями соберусь, а там решу», – Руслан привычно, одним махом осушил стакан. Лиза облегченно вздохнула: «Слава богу. Здоров». И даже Виктор отметил, что потерять такого помощника было бы совсем некстати.

Очередной день, тяжелый, нудный и длинный, подошел к концу. Руслан перестелил у поросят, сполоснул у рукомойника руки, вытер их висевшим рядом старым халатом и вошел в дом за оплатой. Или дозой, он иногда путался в понятиях, но суть не менялась. У хозяев сидел незнакомец, интеллигентный мужичок, с интересом поглядывающий на него. Выпил, спрятал завернутый в газету ужин в карман, отвернулся, чтобы даже случайно не встретиться взглядом с Леной, вышел на улицу и устало присел на скамейку. Сил почти не осталось. По телу разлилась приятная волна сытости и опьянения. Не такого опьянения, чтобы упасть, но вечером стакан был до краев, чтобы сразу в голову било.

– Друг, угости покурить, – незнакомец вышел за ним следом, и Руслан даже вздрогнул от неожиданности.

Молча протянул сигарету, подал спички.

– Я бросил давно, а сейчас вот как-то уж очень потянуло. Прямо сил нет. Да и что уже о здоровье беспокоиться. Какая разница. Пока оно действовать начнет, так уже и сам того. Откинешься, – незнакомец присел рядом. – Михаил Моисеевич. Я брат Виктора.

– Руслан, – он протянул руку.

– Звезды какие. Как в стройотряде. Сколько лет прошло, а помню. Такое же небо, осеннее, чистое. Клуб, танцы, я даже помню лица.

– Не побили? – Руслан ухмыльнулся, вспоминая свою деревню.

– Время, – Гурвиц словно не заметил вопроса. – Как оно летит. – Он закашлялся, сделав затяжку. – Давно не курил. Отвык. Первая всегда так, потом ничего. Втягиваешься.

– Оно надо? Втягиваться? – Руслан с непониманием поглядывал на неожиданного собеседника.

– Вкус дыма нравится этот. Иногда, аж до боли хочу. Как вкус молодости. Тогда безбашенный, взрослеть хотелось быстрее. А сейчас….

– Что сейчас? Бобик сдох?

– Время прошло. Все прошло, и нет ничего. Когда один, когда после тебя ничего, когда вернулся, откуда ушел и… Как ты там сказал? Да. Сдох бобик. Не совсем еще, но по сути сдох.

– Все так живут, – Руслан подумал, что он вернулся, откуда ушел, значительно раньше. И после него тоже ничего. – А может, сразу давить тех, кто целей не поставил и ничего после себя не оставил? На кой они в мире?

– Не пройдет твоя идея в массы. Обслуживающий персонал никто не отменял.

– На меня намекаешь?

– И на тебя, и на меня. А что? Вот ты готов, как Матросов, грудью амбразуру закрыть? И знать, что умрешь?

– Как Матросов? Как Матросов, желающих поднасобирать при случае можно. А вот если не узнает о тебе никто? Если помер за свободу страны, а нахрен никому не нужен? Если был и пропал. Мечтал там, но бах, и лишился всего, боролся до последнего, а пропал. В карцере в тюрьме, избитый, от голода чуть ползающий. А нет тебя. И не знает никто. Готов?

– Ты кем был? – Гурвиц с удивлением обернулся к Руслану. – Ты не тот, каким тебя все представляют.

– А каким представляют?

– Это ты и сам знаешь. И почему здесь, не спрашиваю. Почему сдался, интересно.

– Я не сдался. Я не вижу смысла в этом никому не нужном беге за успехом, который постоянно отодвигается дальше. Вроде вот, получил, а интересно уже другое. И опять мало. Вечно мало, постоянно больше хочется. А зачем?

– Уважать себя.

– Вроде жизнь прожил, а что-то не туда несет. Старость? – Руслан не скрывал сарказм. – Рога не обломали еще? Или не лез никуда?

– Не лез. Никогда не лез. А сейчас не удержался. Глупо, наверное. Знаешь, даже сам не ожидал. На старости вдруг высказался. И не так, чтобы уж высказался, но вдруг легче стало.

– Понимаю. Мне тоже легче стало, когда в жопе оказался. Уволили?

– Да и не знаю. Вроде, как и не уволили, но оно и так понятно. Страна неприкрытого цинизма. Одни знают, что врут, вторые знают, что им врут. Было бы смешно, если бы не ощущение приближающегося апокалипсиса. Наивно, конечно, но ради страны работать хочется, а ради кучки подонков нет. Раз они умные, пусть сами себе на стол накрывают. Без меня.

– Кому накрывать, найдется. Количество подхалимов недооценивать нельзя.

– Я жизнь прожил, расчетливо, аккуратно. Не ввязываться, не выделяться, наука – главное. Всегда говорил, что не зависит от меня ничего. Мнение… А что мнение? Мнение проще придержать. Брежнев, смешной, ну и черт с ним. Андропов, ну, помер и ладно. Балет посмотрели, попеняли, что кино отменили и забыли. Перестройка… Все ожили. Молились на Горбачева. Потом прокляли. Забыли, что говорили на кухнях. У нас так всегда. Власть поменялась, и мы тут как тут, с новым мнением и новыми идеями. Всегда готовы. Ельцин? А что Ельцин. Сначала бог, потом алкаш. Опять переобулись, все в ногу со временем. Память короткая, даже себя не помним. А история… Историю подгоним. Это проще. Главное виноватого найти и себе новое место в новом мире. А реально…

– Реально деньги, власть и постулаты Фрейда, – Руслан закончил речь, которая немного наскучила.

С собеседниками последнее время было не ахти, но излияния разочарованного старика были в тягость. Он прав, но толку от этой правды. Банальные истины, которые никак не изменят жизнь, однообразную и потерянную.

– Вернуть бы молодость, – Гурвиц чувствовал, как кружится от сигареты голова. Приятное ощущение опьянения сменилось тошнотой и гадким вкусом во рту.

– И что? Что ты мог сделать тогда, чего не можешь сейчас? Жениться, нарожать детей и уехать в Израиль?

– Не в этом дело.

– А в чем? В том, что страх никуда не ушел? В том, что жить проще хочется всегда? В том, что хочется дорогую машину, большой дом, кухарку и прочие мелочи? А, когда их нет, говорить, что не завидуешь и тебе оно не надо? Такая туповатая гордость ничего не представляющего из себя мужика в пивной, или высокопарного юнца, неважно. Важно, что продолжается эта игра, где нужно скрыть свою лень, некомпетентность и ужас, животный ужас перед ответственностью. Не той ответственностью, где решается вопрос, какие клеить обои и когда копать картошку, а настоящей. Когда на кону твое спокойствие, определенность и порой сама жизнь. Не так?

– Все логично, но сам ты здесь. На скамейке в глуши. Сделал выбор в пользу определенности? – теперь уже Гурвиц, не стесняясь, добавил в вопрос сарказма.

– Сказать, что будет с этими протестами? – Руслан уже встал, собираясь уходить. – Крепкие парни без знаков отличия и принадлежности, не стесняясь и ничего не опасаясь, разгонят всех. Их пусть и меньше, но они группой. Помнишь, в девяностые, многотысячный рынок держала в страхе пара десятков качков. Пусть тупых, пусть ненавидят их все, но они – сила и наслаждаются вашим унижением. Потом придут другие. Они смоют этих качков в унитаз за ненадобностью и как лишних свидетелей, а сами возьмутся за тех, кто остался, кто засветился, кто ненадежен. Всех инакомыслящих либо посадят, либо заставят молчать. Потом придут к тем, кто считал себя далеким от политики, сочувствующим и даже тем, кто был за них. Когда деньги кончаются, сортировать, кто за кого, смысла уже нет. Потом… А потом не знаю. В истории обычно опять революция начиналась, где уже голодные и злые просто уничтожали все, что так ненавидели, но на примере Кореи видно, что можно и собаками оппонентов рвать, и нормально. Но нам в деревне любая власть по барабану. У нас взять нечего.

– Революция семнадцатого так не считала.

– Тогда нужен был хлеб, а сейчас деньги. Денег в деревне нет.

Руслан ушел, не дожидаясь ответа. Собственно, вроде, как и говорили об одном, но разными словами, да с разных высот. И мог бы много рассказать, и столько знал о жизни чиновничьей, да смысл-то какой? Истины прописные, да перетирать из пустого в порожнее. Да и кто этой жизни не знает: вокруг или пострадавшие или поимевшие от власти. Кто попроворнее, да побоевитее, писать жалобы не брезгует, на очереди времени не жалеет, голос громкий, да наглости не занимать – свое всегда вырвет. С такими и связываться никто не хочет. «Наглость – второе счастье, – на ум пришла старая поговорка. – И мне ее явно не хватило. Или избыток был? Уже и не понять». Руслан упал на кровать. «Черт, утром помыться обязательно. Сегодня же собирался. Не опускаться. Держаться хоть как», – он крыл себя почем зря, но веры в то, что сил держаться хватит, не было.

Не сказать, что выглядеть он стал лучше, но помыться себя заставил и даже поменял белье. По сути пару раз летом он купался, считая, что таким образом и постирался, высыхая прохаживаясь вдоль берега, но это было недели три назад. Коров его вид и состояние не беспокоили, а от людей он и без того старался держаться подальше. К тому же, с определенной вероятностью никто и внимания на него не обращал, что во многом упрощало задачу. Человек-невидимка в масштабах деревни.

Впрочем, день ничем примечательным не отметился. Гость уехал, и даже перекинуться с ним словом не довелось. Лена убежала на работу, пока он готовил мешки для картошки, да чистил плуги. «Зря прихорашивался», – в глубине души Руслан понимал причину, оказаться рядом с молодой красивой девушкой благоухающим не самыми приятными ароматами было стыдно.

Так прошла неделя. Копали картошку, перебирали. К Виктору стянулись дополнительные силы. «Подкрепление», как любил он поговаривать. В основном, из числа тех, кому он потом бесплатно разгонит борозды, перевезет дрова, или еще чем откупится. Но считать хозяин умел. Договаривался сразу, и лишнего у него не просили. «Сверх лимита за отдельную плату», – приговаривал он, когда норовистые сельчане просили чуть задержаться, или внезапно оказывалось, что участок у них больше оговоренного. В период «картофельных войн», как окрестил Руслан особо эмоциональные в плане работы дни, все в доме переводилось в режим повышенной боевой готовности. Лиза нервничала, срывалась на всех. Сам Виктор, кажется, почти не спал, заставляя и Руслана работать до темна. Хозяин никому не доверял, и порой казалось, что он одновременно находится везде. Лена дни проводила на почте, а вечером, едва перекусив, как и все, до ночи занималась хозяйством. Руслан лишь качал головой, вспоминая своих городских подруг. Такую жизни те дамы не могли представить даже в страшном сне. Но подходить не решался. Словно какая-то тайна их связывала, но вряд ли настолько сильно, чтобы думать о серьезном заговоре. А в субботу, вечером разразился настоящий скандал:

– Дожди пойдуть. Перабрать не поспеем. Бурты укрыть, – Виктор методично перечислял список дел на завтра.

– Пап, мне очень нужно. Ты даже не представляешь, как это важно, – Лена, казалось уже взрослая девушка, чуть не плакала от бессилия и унижения в необходимости отпрашиваться из дома.

– Нам и без таго забот с галавой, ящэ и ты са сваими делами важными, – мама даже слышать не хотела о том, что есть что-то важнее уборки.

– Ваши там дела падаждуть, а вот нечага жрать буде, зубы на полку паложиш и рассказики сваи с друзьями такими ж перамалывать будете, – Виктор воспользовался секундной паузой жены, чтобы вставить свое слово.

– А нам еще и дите глядзець. Хоть разарвись, – мама снова взяла слово, сменив исчерпавшего самые веские аргументы мужа.

– Ну, я буду поглядывать, – Руслан неожиданно встрял в разговор. – Что там делов? Перебирай, да поглядывай. Что она там? Не убегит далеко. Правда? – Он моргнул девочке.

– Работы мала? – Виктор обернулся к работнику.

– А что не так? Права на меня купил или уволишь? И вообще, на выходной я при любом раскладе право имею. Почему не помочь? – Руслан представлял себя со стороны и старался говорить без эмоций, подчеркнуто безразлично.

– Езжай, – Виктор бросил дочке со злостью.

Не любил он, когда перечили, и уж тем более, когда покушались на его власть. В этом коротком слове крылась, скорее, угроза, нежели понимание, и Руслан отметил холодный тон хозяина.

«Хозяин. Дожился. И не заметил, как этого шпендика в ранг возвел и полномочиями наградил, – думать о таком невероятном падении было и тяжело, и противно. – Я таким монстрам хребты ломал, а теперь вот у меня хозяин есть. Здравствуй, крепостное право. С таким успехом скоро пойду просить вольную».

– Спасибо, – сзади тихонько прозвучал голос Лены. – Мне правда очень надо.

– На рожон там не лезь. Не к добру тишина. Раз не гребли пару недель, значит, готовились. Не оставят, – Руслан не обернулся.

– Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой, – Лена ответила афоризмом.

– Не люблю коротких умных фраз. От них веет пафосом и высокопарностью. Думать нужно, а не слепо повторять за теми, кто зарабатывал на умении выражаться красиво.

– За словами стоят люди. И слова… Это не просто слова. Так не бывает, что просто взял и придумал. Как ты не понимаешь? – Лена заговорила взволнованно. – Посмотри на тех, кто оставил в истории след. Посмотри на тех, кто стал героем, в чью честь названы улицу, площади. Их жизнь была короткая, но это была жизнь. Умер ты в семьдесят, ничего не оставив, забытый, никому не нужный, и твоя пустая жизнь не интересна никому. Сегодня, завтра, вчера – это не даты. Через сто лет никому не важно, сколько ты прожил. Важно, как.

– А тебе что с того?

– Мне ничего. Но ведь есть дети, внуки. Может, их жизнь будет иной. Точнее, она должна быть иной.

– Но тогда им не нужно будет бороться. Ты всех победишь, а им скучно. Не спеши. Оставь часть истории следующим поколениям. Кстати, нам лучше не забалтываться. Придет рабовладелец и передумает. Доброта она, знаешь, бывает, озарила не к месту, а потом о ней жалеешь и ищешь повод отмотать пленочку.

– Ты странный.

– При случае расскажешь новости. Сводки с фронтов в ленте новостей нашего деревенского радио крайне скудны и напоминают Северную Корею. Здешние жители на колени не припадают, но слезы при виде вождя уже наворачиваются. Если так пойдет дальше, то за наше счастливое детство в самом ближайшем будущем придется не благодарить, а одаривать, причем сумму одаривания включат в счет на квартиру.

– Степень любви провинции ты переоцениваешь. Впрочем, любовь зла, полюбишь и козла.

На следующий день, в воскресенье, Руслан подобрал время и вышел из дому так, чтобы встретить Лену. Они даже немного поболтали на остановке, в ожидании автобуса.

– Удачи, – он махнул в окно.

Лена лишь помахала рукой, наверное, даже не расслышав его слов. А в два часа дня у ворот дома с визгом, оставив две колеи тормозного пути метров в шесть, остановилась «Нива» Тараса, который с позерством и показной бравадой отдавал предпочтение именно этому авто. Там было много красивых слов о практичности, надежности, проходимости в их далеких от цивилизации условиях. И оно-то да, купить машину он мог и подороже, но уж больно зажимист был. Втихаря судачили, что весь в батю пошел: такой же жук и во всем выгоду ищет. Но начальство, а потому улыбались учтиво, даже чуть с поклоном, уважение демонстрируя.

– Ленку в милицию забрали. Она вам звонила, но вы ж на поле, не слышите. Мне сообщение сбросила, а сейчас не отвечает уже, – Тарас стоял посреди огорода, словно весть он принес, а уж дальше и так понятно, что делать.

Лиза плюхнулась на мешок, причитая во весь голос:

– Говорила я ей. Не слухае никого. Что нам рабить? Дите пакинула.

За что она переживала больше, за то, что дите теперь на ней или что дочка задержана сразу было и не понять. Виктор зло топнул, но тут же сник, опустил голову и стоял, словно собираясь с мыслями, которых не было. Тарас выполнил свою часть обязанностей, весть он принес быстро. По виду казалось, его волновал больше вопрос, не будут ли родственников приравнивать к врагам народа, поскольку случаи в истории бывали, и на карьере при таком раскладе можно будет ставить крест.