Текст книги "Последний выключает свет"

Автор книги: Сергей Калинин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)

– Есть надежда, что и это не смертельно. По-разному, конечно, бывает, – Гурвиц вспомнил истории, которые читал в интернете, – но о них мы думать не будем. Тем более там, скорее всего, эти вещи заберут все равно.

– Нужно что-то делать, – Лена обессиленно выдохнула и села на стул. Ее доводы кончились.

– Сейчас мы попьем чай, – Гурвиц набрал воды и зажег плиту. – А у меня как раз ремонт сегодня доделали. Теперь и крыша надежная, и печка не чадит. Красота. Обживаюсь. Дрова заказал.

– Дрова, – Лена повторила механически.

– Я поеду в город завтра. Все узнаю. Передачу соберем. Как раз хотел сказать, пошли к нему вместе зайдем. Один не могу. А надо бы вещи какие посмотреть. Оно, и правду, свитер пригодился бы.

– Как-то не очень удобно в чужой дом входить без разрешения, – Лене не очень понравилась идея.

– Не думаю, что он будет об этом переживать, – Гурвиц пожал плечами. – Хотя ты права. Свитер и у меня есть. Размер примерно подойдет, да ему и не важно. Не до красоты. Что еще нужно?

– Щетка зубная, мыло, бумага туалетная, – Лена пыталась вспомнить, что читала в интервью тех, кто уже вышел и успел поделиться впечатлениями. – Сало, помню, очень там ценится. Лук.

– Тетрадь, может, купить. Конвертов, ручку. Может, письмо напишет?

– Не напишет, – Лена вздохнула. – Гордый, и будет думать, что писать некому.

– Не напишет, – Гурвиц согласился. – Скажет, что новостей нет, а пока дойдет письмо, так и дома будет.

Замолчали. «Злодей нарадиуся», – подумала про себя Лена, вспомнив бабушку, которая, в минуты внезапно наступившей тишины всегда говорила эти слова. Глупость, конечно, но почему-то показалось, что слишком много стало злых людей.

– Завтра отвезу, – Гурвиц нарушил тишину.

– Вместе поедем, – Лена присела у стола, стараясь взять себя в руки и выбросить из головы навязчивые, ни к чему не относящиеся мысли.

– Тебе на работу. Это я пенсионер. Мне и не грозит ничего, и времени сколько угодно, а ты пока не суетись. Набегаешься еще.

– Через час зайду, – девушка решительно встала. – Соберу посылку, и там решим.

Гурвиц кивнул, хотя точно знал, что решать нечего. Завтра он сам поедет в город, найдет, куда идти и отнесет передачу. «Не знаю, куда идти? Интернет в помощь. Или, если что, Аркадию позвоню. Кстати, ему можно и так позвонить. Как он? Так и не виделись с тех пор», – мысленно Гурвиц уже перенесся в завтрашний день, и сейчас, скорее механически и не задумываясь, открыл шкаф. Свитер, старый, чуть выгоревший, но теплый. Когда-то он был модный, и на рынке стоил не так уж и дешево. Почему-то даже вспомнился тот осенний день, мокрый снег, очень хотелось домой, но Нина оставалась без зимних сапог, а скоро морозы и нужно было что-то купить. Сумасшедшие цены, все по сто, но в долларах. Невероятная сумма, и сапоги-то ничего особенного, но и без них никак. Долго торговались, зашли уже на третий круг, и никак не могли определиться.

– Все одинаковые, – бросил он тогда жене, начиная раздражаться.

– Вот потому и ходим. Не может быть, чтобы не уступил никто, – Нина не сдавалась. – И тебе надо посмотреть свитер какой-нибудь.

– Ничего мне не надо, – слоняться надоело, а ходить еще неизвестно сколько, выбирать теперь уже ему было выше всяких сил. – И ты же знаешь, я не ношу свитера. Разве под пиджак его надевают?

– Снимешь на работе. А по холоду пригодится, – Нина не сдавалась.

Гурвиц точно знал, что проще с ней согласиться. И время сэкономишь, и меньше нервов. Тем более, переубедить жену он не мог никогда, да и, признаться, никогда не видел необходимости спорить по таким вещам. Ему было все равно. Он даже не смотрел на свитер. Тепло и ладно. Тем более, в тот день продрог, и на миг, когда примерил, стало теплее, а потому согласно кивнул головой.

Тогда ушла почти вся зарплата. И странно, но свитер он и правда носил. Сейчас, рассматривая старые вещи, Гурвиц еще раз переживал те дни. Все то, что казалось глупым, наивным, ненужным вдруг открылось совсем с иной стороны. Тот день казался ему пустым и потерянным, но как хотелось снова оказаться там. Пусть холодно, пусть еще три часа бродить по рядам, примерять, торговаться. Потом сидеть дома, пить чай, слышать ее ворчание… Ведь там и было счастье. Счастье в каждом прожитом дне: в утреннем пробуждении, в толчее в автобусе, в проблемах на работе. Тогда еще казалось, что все впереди, что он еще успеет нагнать потерянное время, еще решит задачу. Не стакан воды был ему нужен, не усталость прожитых дней давила на плечи. Время. Время ушло. И его улицы не будет, и его портрет не украсит страницу учебника по математике, и его нет в истории. Как нет там миллионов людей, населяющих эту планету, которые где-то родились, переживали, мечтали, и пропали, не оставив ничего. «Ни-че-го, – он повторил по слогам. – А я чего переживаю? Миллионов нет, и меня нет». Аккуратно сложил свитер в пакет, достал теплые носки, спортивные брюки. Прикинул размер, пожал плечами, раздумья были не простыми. Все же открыл интернет и набрал: «Что передать в тюрьму».

Чай, бритвенные принадлежности, что-то из посуды, все, что полегче, но с максимальным эффектом. Гурвиц открывал для себя предпочтения тюремной жизни. Яблоки – витамины, но они тяжелые. Лучше чеснок. Чай, сигареты – их можно побольше. Это не только нужные вещи, но и то, что заменяет деньги в тюрьме. Бульонные кубики могут оказаться дороже куска колбасы, их можно растянуть надолго. Не важно, что ты любил раньше, важно, что ценится там, в местах заключения. Не любил – полюбишь, не нравилось – понравится. Сало лучше, чем колбаса. Хорошо хранится, и тоже надолго растянуть можно. «Заварит бульон, отрежет сала, вот и поест», – Гурвиц ожил, представляя, как обрадуется Руслан. Свитер, спортивные брюки, полотенце, мыло. Получилась вполне приличная посылка. Составил перечень тех вещей, которые нужно было докупить. Получился целый список. «Так, не забыть. Сигареты из пачек достать и перевязать, чтобы не поломались. Вещи новые нужны. Старые могут не принять», – он перечитывал рекомендации опытных людей, удивлялся их практичности и даже отметил, что ему, здесь, в деревне, эти советы вполне подходили. Конечно, свободы у него несравнимо больше, а вот возможностей себя побаловать особо и нет. «Не прибедняйся, – Гурвиц обратился сам к себе, – все у тебя хорошо. Жив, здоров и не голоден. И, между прочим, никто в карцер не отправит, если проспишь. И лечь можно всегда. В общем, если учесть, что счастье – понятие относительное, то у меня все просто великолепно».

Похоже, сайт они смотрели с Леной один и тот же. Впрочем, у Лены уже был опыт и общение под стенами изолятора, которое не прошло бесследно, а слова опытных сидельцев в памяти сохранились. Девушка пришла под вечер, с салом, чесноком, луком и столовыми принадлежностями из тех, которые были разрешены к передаче:

– Полотенце я новое взяла. Из моего приданого, – она рассмеялась. – Маме лучше не знать, будет инфаркт. Сигареты, чая побольше, кубики для бульона – это мы завтра купим в городе.

– Я тут одежду собрал, – Гурвиц кивнул в сторону дивана, где были разложены вещи.

– Завтра в половине девятого на остановке. Мне пора. Еле вырвалась на минутку.

– Если что, я и один все отвезу. Тебе ведь на работу.

– Разберусь, – Лена махнула рукой и убежала.

Дорога в город получилась напряженной и даже нервной. Лена снова отпросилась с работы, и, судя по разговору, свидетелем которого стал Гурвиц, настроения ей это не прибавило:

– Что? Не хотели отпускать? Я же говорил, что сам справлюсь.

– Какая разница, хотели или нет. Я сама должна убедиться, что все хорошо, – она хотела добавить, что доверять мужчинам важные вопросы не стоит, но решила не обижать дядюшку, которого небезосновательно считала очень даже хорошим.

– Сложно у нас с работой, – Гурвиц понимал, что значит потерять хорошее место в такой глуши.

– Не уволят. А уволят, так и судьба. Все равно ненавижу я эту работу. Быстрее думать начну, что дальше делать. Самой страшно заявление писать, а так вроде как и не виновата, и случилось то, на что никак не могла решиться.

– Знакомая ситуация.

Гурвиц слишком хорошо понимал это состояние. Он часто задавал себе вопрос, нравится ему работа или это банальный самообман. Порой казалось, что он убедил себя в том, что это и есть призвание, что он счастлив предоставленной возможности передавать знания, открывать новые горизонты молодым, ищущим, полным надежд и сил ребятам. Но атмосфера борьбы за часы, диссертации, глупые, списанные, не представляющие никакого интереса, и он сам мог написать таких сотню. Не хотел? Вряд ли. Скорее, не было у него того толкателя, который мог бы заставить комиссию закрыть глаза на банальность и полную бессмысленность проделанной работы. Он завидовал тем, кто в беспечном неведении считал, что живет абсолютно правильно. «Наверное, это и есть счастье, не знать, что еще есть в этом мире», – однажды он сделал для себя простое, но удивительное открытие. Как тень, он сидел на совещаниях, не произнося ни слова. В потоке никому не нужных мыслей, предложений и резолюций, цель которых состояла лишь в том, чтобы ничего не изменилось, он предпочитал не участвовать. Собственно, потому его и не замечали. Пробивались не самые умные и не самые одаренные. Наверх уверенно и смело шли те, кто знал, как подать информацию, как преподнести себя и принизить заслуги других. Воровство интеллектуальной собственности воровством не считалось. А когда вдруг всплывала такая информация, сам ворующий был уже высоко, и связываться с ним никто не хотел.

Уволиться хотелось. Не раз и не два. Бессилие, неумение противостоять наглости, даже хамству, выработали защитную реакцию. Гурвиц слыл самым молчаливым, но сейчас, обернувшись назад, он вдруг подумал, что судьба почему-то оставила его на кафедре. «Интересно, это я боялся или так сложилось? Ведь мог же уйти, попробовать новые сферы. Быть может, меня ждала другая жизнь, другое будущее. Впрочем, сейчас об этом думать поздно», – он жалел Лену, понимал, что увольнение несет ей лишь новые проблемы, но только эти внезапные перемены дают новый импульс, заставляют собраться и двигаться вперед. И только тогда, когда терять уже нечего, открывается второе дыхание, просыпаются инстинкты, и ты становишься сильнее. «Хотя… Не факт, что станешь сильнее. Можно спиться. Как Руслан, – он думал про себя. – Не сдаваться – это удел сильных. Если считаешь себя таковым – борись. Руслан, кстати, не так уж и слаб. Взять себя в руки смог. Хотя пара недель не показатель. Время покажет. А я бы смог? Черт его знает. Теоретически да, но пробовать не приходилось».

– Да, жаль что меня когда-то не уволили, – последние слова он произнес вслух. – Все могло быть иначе.

– Знать бы как оно лучше, – Лена, погруженная в свои мысли, встряхнулась. – Со всех сторон проблемы намечаются.

Докупили все нужное быстро. Единственно неудобный момент был связан с упаковкой. Со стороны, наверное, странно выглядела парочка, достающая сигареты из пачек, стягивая их резинками для денег. Аккуратно паковали в прозрачные пакеты, сверялись со списком, который Лена предусмотрительно подготовила, понимая, что в суете можно забыть что-то важное:

– Не спала всю ночь, – она вздохнула, словно за что-то извиняясь.

– Да я тоже, – Гурвиц взял пакет.

Он хотел добавить, что все хорошо, что если вдруг она переживает, что выглядит не как обычно, то это глупость. Что она всегда хороша, как может быть хороша только молодость. Нет-нет, с годами приходят новые черты, новая красота, и зависит это от того, как ты воспринимаешь себя и мир вокруг. «Ты хороша, как молодость! Бог мой, откуда я такие слова знаю. Хорошо, хоть молчать научился, а то сейчас наворочу комплиментов, что потом полдня придется объяснять, что на самом деле имел в виду. Нет, математик я был чуть лучше, чем литератор. Язык мой – враг мой», – Гурвиц даже успел расстроиться, что чуть не ляпнул какую-то ерунду. Впрочем, к себе он всегда относился с редким самоедством, больше расстраиваясь не от реально произошедших событий, а из-за последствий, которые могли бы случиться в худшем случае. «Важно готовиться к самому плохому итогу, чтобы хуже было невозможно. Причем нужно довести ситуацию до абсурда, когда хуже уже и некуда. Только в этот момент понимаешь, что даже при таком раскладе остается жизнь, что само по себе уже звучит обнадеживающе. Хорошая новость в том и состоит, что любое изменение текущих событий должно быть только к лучшему», – Гурвиц выработал свою теорию принятия неприятностей и следовал ей неукоснительно, считая, что именно такой подход позволяет быть реалистом и принимать происходящее с оптимизмом.

Все оказалось проще, чем можно было ожидать. Передачи не принимали, и все их старания оказались напрасными. Некого было уговаривать, никто ничего не объяснял, вокруг бурлили лишь слухи, которые постоянно дополнялись, и скоро прошла молва, что передач не будет и на следующей неделе.

– Будь мы уголовниками, нашли бы канал, – Гурвиц вспомнил, как читал статью о коррупции в одном из следственных изоляторов. – Там за деньги все передавали, даже телефоны проносили, но каналы знать надо.

– Мы пока эти каналы найдем, он выйдет, – Лена отрешенно стояла у двери, на которой несчетный раз перечитывала объявление о введении карантина. – Только лекарства можно. Не наш случай. – Она не стала добавлять, но отметила, что примерно ту же мысль озвучил и Руслан совсем не так давно на этом же месте. «Наверное, мужчины в чем-то похожи в своих мыслях», – сказала про себя с легким раздражением от того, что в очередной раз ничего не получилось.

– Раньше каждый день принимали, – рядом стояла женщина в возрасте. – Но тогда политических не было. Да оно вообще такого никогда не было. Беспредел.

– Специально делают. Понятно зачем, – молодой парень тяжело вздохнул. – Сначала по четвергам разрешали, а сейчас вообще прикрыли лавочку. Мужикам еще терпимо, а девочкам, говорят, совсем туго.

– А у тебя кто там? – женщина с любопытством обернулась к парню.

– Девушка. Правда, она меня не знает. Ее забрали возле кафе нашего. Очень красивая. Я хотел помочь, просил за нее. Только и успел спросить, как зовут.

– Так может, у нее парень есть, – мужчина рядом не удержался.

– Ну и что?! Нравится – бери и добивайся, – женщина, похоже, не разделяла настроения хмурого соседа.

– Не. Я успел спросить, – парень выглядел самым оптимистичным в их странной тусовке. – Буду ухаживать.

– Молодец, – женщина пожала ему руку.

Лене показалась, что дама слегка подшофе, и почему-то была уверенность, что ее жизнь к политике отношения не имеет. Словно в подтверждение ее мыслей женщина сказала:

– Одни политические. Откуда вас столько. А у меня сын. По пьяни магазин в деревне обчистил. Там и не было ничего, так они две бутылки бормотухи и взяли-то. Теперь вот, посадят. Второй раз, – она добавила с грустью. Непутевый. А у тебя кто там? Муж?

– Нет, – Лена растерялась. – Сосед.

– Сосе-е-ед, – женщина протяжно выдохнула. – Тогда ты здесь, милочка, зря время тратишь. Передачу берут только у родственников.

– Как у только родственников? – парень оторопело переспросил. – Я же читал, что всем можно.

– Так у него нет никого, – Лена чувствовала, что готова расплакаться. – Разве так можно?

– Он там должен заявление написать, – мужчина рядом подал идею. – Правда, не уверен, что эта схема работает, но вроде так можно.

– Но он не знает, что нужно написать, – Лена бросала вопросы, словно в никуда. Казалось, что никто ничего не знал, передавая лишь слухи и предположения.

– Письмо написать. Письма точно доходят, – парень радостно потряс пальцем. – Точно. Срочно пишу письмо. – Он тоже вслушивался в разговор и выглядел очень расстроенным. – Черт. Я так старался. Думал, она оценит мои пирожные. Я кулинар. – Он добавил уже виновато.

– Можешь есть свои пирожные. Их не берут в передаче, – женщина хохотнула. – Лучше конфет купи, но обертки снять надо.

– Пока письмо дойдет, их выпустят, – пессимистичный мужчина покачал головой. – Все бесполезно.

– Пойдем, – Гурвиц дернул Лену за рукав. – Все понятно.

Накрапывал мелкий противный дождь. Холодный ветер заставлял вжимать голову в плечи, поднимать воротник и ругать эту пору, которая окончательно добивала и без того загрустившую Лену. Впрочем, Гурвиц был не веселее, хоть и старался держаться бодро:

– Так, нужно успокоиться. Во-первых, еще даже суда не было. Может, его отпустят завтра, и все само по себе решится.

– Михаил Моисеевич, вы в это верите? Я уже молю, чтобы пятнадцатью сутками отделаться. Гадость скажу, но хорошо, что он пил прошлые месяцы. Нигде хоть не засветился, и можно не переживать, что повесят еще что-нибудь. В нашей деревне протестов не было, – Лена вдруг вспомнила флаг над остановкой и осеклась. – Ну, по крайней мере, он точно не виноват.

– Ладно, домой поехали. Зато вот, сумка уже собрана. При случае все под рукой.

– Пусть у вас стоит. Мне дома с таким добром от расспросов не отбиться.

Вечером, не удержавшись, Лена села писать письмо. «Как начать? Руслан, привет! Или здравствуй? Может, просто, привет! Понятно, что ему, можно и без имени, – она задумалась уже над первыми словами. – Боже, как Татьяна Онегину. И ведь скажи, какое совпадение, „зачем вы посетили нас, в глуши забытого селенья“. Правда, он не так чтобы посетил, скорее, нелегкая занесла, но ведь, в конце концов, суть событий не меняется. Причем, похоже, по сравнению с нашей деревней, у Татьяны был почти мегаполис. Да и „ничем мы не блестим“ перебор в данном случае. В округе я невеста с приданым, правда, с женихами напряг, но замуж никто и не собирается. Хотя, а если бы он позвал, пошла бы? Боже мой, кажется, я точно знаю ответ, но даже себе отвечать не хочу. Неизвестно, что у него на уме, а второй раз ошибаться не очень хочется. Мученья какие-то есть, даже, кажется, вполне определенные, но на неопытные волнения я не тяну. Волнения как раз очень даже объяснимы, и как раз от избытка опыта. Ладно, соглашусь, Татьяне было хуже, но не намного». Минут двадцать размышлений о судьбе Татьяны привели к тому, что на чистом тетрадном листке так и остались первые слова: «Руслан, привет!».

«Как ты? Как держишься, как настроение? Мы очень волнуемся. Хотели передать тебе посылку, но их принимают только по четвергам и только от родственников. Говорят, ты можешь написать заявление, чтобы это могла сделать я, но сейчас надеюсь, что ты выйдешь раньше, чем дойдет письмо. Точнее, я даже уверена в этом, если можно быть в чем-то уверенной в этой стране. Я знаю, что тебе очень сложно и понимаю, что виновата я. Это я захотела идти в тот злополучный двор, и это я должна была сейчас быть на твоем месте. И понимаю, как смешно выглядят извинения, но очень надеюсь, что ты не обижаешься. Я очень хочу поддержать тебя, очень хотела бы быть сейчас рядом, и я знаю, что вместе нам было бы легче. Но так сложилось, что ты один, что не дойдет передача, и может, тебе покажется, что тебя оставили одного. Не думай об этом. Я буду ждать», – Лена вдруг остановилась и перечитала написанное. Хотелось искренности, хотелось передать частичку тепла и подарить хоть немножко настроения. «Еще неизвестно, что он обо мне думает. И это: я буду ждать. А если ему все равно?», – девушка взяла новый листик. «Мы будем ждать. Михаил Моисеевич тоже волнуется и передает привет. Все обязательно будет хорошо», – переписала, заменив последнее предложение. Слова казались немножко казенными, но очень хотелось не переступить какую-то грань, не показаться излишне навязчивой. А может, просто не хотелось открывать чувства? Лена знала ответы, но в который раз признала, что сейчас пытается врать самой себе.

Через два дня они узнали, что Руслан получил пятнадцать суток. Лена отсчитала дни и отметила в календаре дату, когда он должен вернуться. В и без того не слишком веселой жизни наступила полоса серости, а из красок остались лишь дождливые дни холодной осени. Ощущение, что они оказались на далеком хуторе, где нет никого на километры, где в глухой тиши одиночество давит неимоверно, где единственное желание – увидеть сон, в котором снова весна и улыбки. Унылая работа, такие же разговоры вокруг, замкнутый круг проблем и люди, погрязшие в этом болоте. Оптимизм, мечты, новые идеи и проекты… В этом мире не было этих понятий. «Здесь мерилом работы считают усталость», – на ум пришли слова старой песни Бутусова.

– Странно. Все ненавидят жизнь, недовольны начальством, знают, кто и сколько ворует, кому и за что подсуетили теплое местечко в сельсовете, норовят при первой же возможности сбежать в город, но убеждены, что весь мир жаждет напасть на них, чтобы захватить именно их деревню, которая и им самим опротивела, – Гурвиц делился мыслями только с Леной. Виктору рассказывать свои впечатления о знакомстве с местными он не хотел. – Какой ужас, какое грустное существование и какая уверенность, что они умны и живут правильным способом с единственно верными взглядами.

– У нас не бывает не умных. Они готовы верить в чудо и какой-то особенный ум чиновника, которого совершенно не знают, но никогда не согласятся, что сосед умнее их, пусть даже тот изобретет вечный двигатель.

– Я всегда думал, что можно уехать далеко и основать там общину честных, умных, интересных людей. Не колхоз. Не люблю это слово. Пусть как угодно называется, но, чтобы там был свой бизнес, свой мир, чтобы быть самодостаточными и не зависеть от государства. Но, знаешь, это невозможно. Не бывает идеального мира. Это утопия.

– Да у нас в деревне эта секта уже сколько лет существует. Все кричат о честности, а тянут из колхоза при первой же возможности. И не за то здесь переживают, что украл, а чтобы сосед не украл больше. А это обидно очень. Так что весь этот мир утопия. И страна – утопия, потому что ценности эти привиты годами. Нельзя здесь не красть. Не выжить иначе.

– Вся проблема в том, что порядок нужен умным и самодостаточным. Им нужна конкуренция, им важны принципы, законы. Но тогда проиграют наглые и бессовестные, а потому их единственный шанс изменить правила в свою пользу. Наступает момент, когда власти становится не важно, верит кто-то в их честность или нет. Но нельзя обмануть законы жизни. Чем выше цена трона, тем глубже падение с него.

– А нам как жить? – Лена вздохнула. – Что нам сейчас делать?

– Не знаю, – Гурвиц вздохнул. – Знаю, что должен быть выход. Он всегда есть, но какой?

– Может, Руслан что расскажет? Ну, потом, когда вернется. Думаю, он что-то будет знать. У него там окружение поопытнее будет, – Лена плохо представляла, как он может что-то узнать, но была абсолютно убеждена, что умных людей там уже много.

Судя по новостям, косили ряды интеллигенции нещадно, выбирая самых авторитетных и известных людей, и, быть может, они знают что-то скрытое от простых смертных, но обязательно обнадеживающее. Ведь не могут же люди, успешные, далеко не бедные, с налаженной жизнью и положением, вдруг поставить на карту все благополучие и лишиться спокойствия и уверенности в завтрашнем дне. Очень хотелось верить, что это не только позиция, а еще и знание чего-то большего.

– Не расскажет. Никто ничего не знает. Все, что происходит, – это всего лишь стандартное течение истории. Этих событий не могло не быть. Как долго? Каким будет падение? Чем закончится? Никто не знает. Но я вот думаю, плохо будет в любом случае. За столько лет всех посадили, кто попытался на власть права заявить. Сейчас кто в здравом уме, кто хочет просто работать, не рискнут за трон бороться. Только сумасшедшие и авантюристы могут на кон жизнь ставить. Нужно было сразу честных на выборы пускать. Тогда было понятно, кому верить, а сейчас власть просто свалится, и кто подберет неизвестно. Хорошо, если порядочный кто, а если нет? – Гурвиц обернулся к Лене. – Уезжай. Уезжай из страны, если будет хоть какая возможность. Ради дочки уезжай. Здесь еще долго ничего не будет.

– Куда уезжать? – Лена покачала головой. – Здесь моя страна, здесь нам и жить.

– Мир изменился. Твоя страна будет там, где тебе будет хорошо. Но одной будет сложно, – Гурвиц хотел добавить, что с Русланом они могли бы справиться. Поддерживая друг друга, они смогли бы обустроиться, наладить новую жизнь, и потом, если захотят, всегда смогут вернуться. Но говорить об этом было и глупо, да и не пристало взрослому мужчине заниматься такими предположениями.

На работу заходил участковый. Аркадий Павлович у них служил очень давно, знал всех поименно, и в общем, человеком был совсем неплохим. Отвел в сторонку и, стараясь не смотреть в глаза, словно между прочим, и ему это совсем не интересно, быстро выпалил:

– Слухи ходят, что ты людей будоражишь. Против власти настраиваешь, призываешь там к чему-то. Ты это брось. Нам тут ни к чему эти проблемы. Участок у меня тихий, и ты не баламуть. И я потом еще к вам заеду, когда выйдет сосед ваш. У нас тут флаги разные появились. Не знаешь кто?

– Понятия не имею, – после задержания Руслана Лена сразу решила, что на него будут думать за ту остановку, которую они разукрасили. А потому, вечером, выбралась на велосипеде, промучилась, ободрала руки, но вернула флаг на место, довольная собой и работой. Теперь Руслан был чист. Алиби у него железное, а значит, и к прошлому отношения мог и не иметь.

– Не имеешь, – Аркадий Павлович повторил с некоторым разочарованием. – И не имей. Ни к чему оно хорошему не приведет.

– А что приведет? Столько лет мы куда идем? Где тот колхоз процветающий? Его кто развалил? Протестующие? Так их и не было тогда. Ищем, где светло, а не где потеряли. Флаг мешает? А без флага все хорошо сразу станет? И надои вырастут, и молодежь вернется, и дороги станут лучше?

– Крамольные вещи говоришь, – голос участкового стал тише. – Ты будь потише.

– А то что?

– Я же просто советую. О тебе беспокоюсь, – в голосе Аркадия Павловича проскользнули нотки вины. – Лена, не выступай сильно. Зачем нам тут эти проблемы. Жили же спокойно.

– Жили. Точнее, дожились.

Участковый ушел, оставив чувство беспокойства.

– Чего приходил, – Лену окликнула Галя, начальница отделения.

– Спрашивал, нету ли флагов в продаже. Хотел на остановке повесить.

Галя открыла рот, что-то хотела сказать, но лишь махнула рукой. Лене показалось, что если бы ее можно было уволить, ее уволили бы непременно, но формально повода не было, а то, что она не такая как все и «себе на уме», основанием выглядело недостаточным. Да и брат, опять же, в руководстве. Мало ли что. Связываться с начальством здесь не привыкли. Обычно дороже выходило.

Лена сама проверяла почту. Очень надеялась, что он напишет, ждала, но ничего не было. Заранее написала за свой счет на день, когда должен выйти Руслан, и чувствовала, как переживает с каждым днем все сильнее.

– Ты же не знаешь, во сколько, – сказал с некоторой тревогой Михаил Моисеевич, узнав о планах девушки ехать встречать Руслана.

– Буду ждать. Поеду на первом автобусе, а на месте определюсь. Кто-нибудь подскажет.

– А если разминешься. Будешь зря караулить?

– Да не верю я, что их в шесть утра отпустят. Так не бывает. Наверное, – уверенности в голосе девушки не было. – Ну, позвоните, если он раньше дома окажется.

– Давай я поеду, – Гурвиц хотел помочь хоть чем-нибудь. – Да ему и проще будет мужчину встретить. Вдруг смущаться будет.

– Не будет. Нечего меня смущаться.

Странная жизнь. Ты ходишь на работу, прибегаешь домой и снова дела. Думаешь, что вечером нужно непременно заняться самообразованием, найти увлечение, сделать что-то, что поможет избавиться от рутины. Ты читаешь о людях, которые уже вышли из пресловутой зоны комфорта и уже там, в струе жизни. О них пишут, они дают интервью. И все так просто. Сняли помещение, на последние деньги купили несколько столов и плиту, сами сделали ремонт и вот – у них самые вкусные булочки в квартале. Кто-то пишет стихи, кто-то запустил свой канал, кто-то стал дизайнером. «Встань с дивана, и все получится», – главный девиз этой жизни. Лена не добиралась до дивана. Она падала сразу в кровать, обессиленная и с одной мыслью – выспаться. И эта простая мечта казалась сложнее и дальше, чем возможность открыть свое маленькое, уютное, обязательно успешное и даже немножко модное кафе. Коровы, поросята, прочее хозяйство – даже осенью, когда закончились прополки и уборка урожая, работы оставалось так много, что становилось непонятно, как успевали все делать летом. И когда видела очередную историю успеха, становилось досадно от мысли, что и она ведь не хуже, и стремлений не меньше, и работоспособность не ниже, и не глупее, но как? Как вырваться из этого заколдованного круга? Почему кто-то смог, а она нет? Почему она здесь, в тиши, в бездействии, совершенно не нужна ни стране, ни людям, никому вообще? «Если меня сейчас вдруг не станет, то и расстроиться будет некому. Юля. Юля да. Я мама, и она не может пока без меня. Но она тот единственный человек, который нуждается во мне. А остальные? Я никому не могу помочь, никому больше не могу дать надежду. Разве это жизнь?», – Лена думала о тех, кто сейчас отбывает сутки, о тех, кто не побоялся высказаться, кто потерял работу, но сохранил уважение к себе.

Странное, невероятно сильное ощущение одиночества лишало сил. «Я никому не нужна, и пропаду я здесь, на этом хуторе, и буду одна, потому что не с кем здесь быть. Руслан? А что Руслан. Он один, ни к чему не привязан, тем более мужчина. Ему не нужно думать, как кормить ребенка, как учить, как растить и как готовить к жизни. Он уйдет, если пить не будет. Уедет в город, там подберет кто-нибудь. А что? Мужик красивый, неглупый, он устроится. Одиноких женщин с жилплощадью пруд пруди. Оно и мужиков, при случае, найти можно, но не мой вариант. На унижения ради жизни с ванной я не готова. А алкаша и здесь найти можно, только зачем. Тогда одной легче, чем еще одно дитя, только взрослое на шею взвалить. В общем, перспективы так себе, но встречать нужно. В конце концов, он там из-за меня», – в глубине души, она понимала, что очень хочет его увидеть. Очень хочется знать, что он здоров, что все хорошо, а потом… А потом пусть будет, как будет.

Было уже около восьми. Лена мыла посуду и думала о завтрашнем дне, немного переживая, чтобы об очередной поездке в город не узнали дома. О Руслане почти не говорили, лишь однажды папа небрежно бросил, что ни к чему такой работник, который пропадает непонятно где. Можно было ответить, что это как раз очень даже понятно, но Лена промолчала. Внезапно у окна мелькнула тень, до боли знакомая, и сердце вдруг забилось сильнее. Лена вслушалась: хлопнула дверь в коридоре, но собака не лаяла, значит, явно кто-то знакомый. Прислушалась к шагам, все еще не в силах поверить, что это он.